Текст книги "Боги войны"

Автор книги: Конн Иггульден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Посланцы обменялись взглядами, и тот, что раньше ехал впереди, заговорил.

– Мы пришли по приказу Гая Юлия Цезаря, консула Рима, – заявил центурион. Он стоял спокойно, словно вокруг не было людей, готовых изрубить его в куски за любое резкое движение.

– Дипломат из тебя никудышный, – отозвался Лабиен. – Ладно, говори, что ты должен передать. У меня ужин стынет.

Центурион покачал головой:

– Мы пришли не к тебе, Лабиен. Послание предназначено для Помпея.

Лабиен рассматривал воина, ничем не показывая своего раздражения. Гостям известно его имя, отметил он себе. Должно быть, у Цезаря в Греции немало лазутчиков. Определенно, этих троих следовало убить до того, как они попадут в лагерь, с досадой подумал Лабиен.

– Вас не пустят к командующему с оружием, – сказал он.

Посланцы кивнули, сняли мечи и кинжалы и бросили оружие к своим ногам. Ударил сильный порыв ветра, и огни факелов бешено заметались.

– Снимите одежду, вам принесут что-нибудь надеть. Центурионам это явно не понравилось, однако спорить они не стали и вскоре стояли совсем раздетые. Их кожу покрывала паутина шрамов, свидетельствующая о том, что они сражаются долгие годы. Самый впечатляющий узор был у того, кто разговаривал с Лабиеном. Должно быть, у Цезаря отличные лекари, если его воины выживают после таких ран. Центурионы стояли совершенно неподвижно и даже не поеживались на сильном холоде – Лабиен невольно оценил их выдержку. Видя спокойную уверенность пленников, он хотел приказать, чтобы их тщательно осмотрели, но передумал. Помпей, наверное, ждет.

Рабы принесли грубые шерстяные рубахи, и посланцы, которые уже посинели от холода, быстро оделись.

Лабиен на всякий случай лично проверил сандалии гостей – нет ли чего подозрительного – и швырнул обратно.

– Отведите их в главный лагерь, к шатру командующего.

Он пристально глядел в лица центурионов, однако те оставались бесстрастными – как и лица окружающих солдат. Стало ясно, что ужину придется подождать – слишком любопытно, для чего Цезарю понадобилось рисковать отличными воинами.

Главный лагерь вмещал одиннадцать тысяч солдат и основные звенья командной цепи. Его окружали четыре других лагеря такой же протяженности – сверху это было похоже на неумелый рисунок цветка. В центре лагеря сходились три дороги; центурионов вели к шатру Помпея по Via Principalis – Главной улице лагеря. Они внимательно смотрели по сторонам. Конечно, потом обо всем доложат Цезарю. Лабиен опять задумался о том, как бы с ними покончить. Не желая снова упустить возможность, полководец приотстал от конвоя и быстро отдал распоряжения трибуну своего Четвертого легиона. Трибун так же поспешно отсалютовал и кинулся собирать людей, чтобы выполнить приказ. Лабиен с облегчением поспешил вдогонку центурионам Цезаря.

Шатер командующего – огромное крытое кожей сооружение – стоял у северных ворот лагеря. Укрепленный балками и перетянутый канатами, он не боялся ни бури, ни дождя. Масляные факелы, прикрытые железной сеткой, ярко освещали все вокруг. Их пламя плясало по ветру, и тени причудливо извивались. Лабиен догнал конвой у самого шатра и велел ждать снаружи. Он назвал охранникам сегодняшний пароль и нырнул под полог.

Помпей обсуждал что-то с трибунами. Убранство шатра отличалось простотой – длинный стол и резное дубовое кресло для хозяина, скамьи вдоль стен. Лабиену нравилась эта спартанская обстановка. Здесь было очень тепло. На утоптанном земляном полу мягко светились жаровни с углями, воздух казался густым и застоявшимся. Вошедший с холода Лабиен сразу вспотел.

– Ты привел их сюда? – удивился Помпей. Говоря, он держался рукой за живот.

– Я раздел их и обыскал, господин. С твоего позволения, их сейчас приведут.

Помпей указал рукой в сторону карт, лежащих на столе, и один из офицеров быстро и аккуратно их свернул. Когда на виду не осталось ничего важного, Помпей осторожно уселся в кресло и тщательно расправил на коленях складки тоги.

В присутствии Помпея трое центурионов держались так же спокойно. Несмотря на убогое платье, по коротко остриженным волосам и многочисленным шрамам было видно, что это за люди. Конвойные, оставив посланцев Цезаря стоять перед командующим, отошли к стенам и держали оружие наготове. Лабиен тяжело дышал; он даже позабыл, что не успел поесть.

– Итак, ради какого такого важного сообщения Цезарь готов рисковать вашими жизнями? – спросил Помпей. В шатре было тихо, только угли потрескивали в жаровнях.

Центурион, который говорил раньше, сделал шаг вперед, и стражники, замершие у стен, все как один изготовились броситься на гостей. В глазах центуриона промелькнула насмешка, словно происходящее его забавляло.

– Мое имя Децим, господин. Центурион Десятого легиона. Мы с тобой встречались в Аримине.

– Я помню тебя, – подтвердил Помпей. – Совещание у Красса. Ты был там, когда Цезарь привез галльское золото.

– Да, господин. Консул Цезарь намеренно послал известного человека, чтобы показать свою искренность.

Несмотря на спокойный голос центуриона, Помпей моментально покраснел от гнева:

– Не именуй его при мне этим незаконным титулом, Децим. Твой начальник не имеет права называться консулом.

– Он избран голосованием, господин, в соответствии с нашими древними обычаями. Гай Юлий Цезарь заявляет свои права и полномочия, дарованные ему гражданами Рима.

Лабиен нахмурился. Непонятно, чего желает добиться Децим, переча Помпею с самого начала разговора. Нельзя не заподозрить, что слова центуриона адресованы в первую очередь присутствующим офицерам, которые непременно передадут их другим. Помпей, казалось, разделял его подозрение: он поглядывал на окружающих, недовольно прищурившись.

– Мне, как диктатору, подчинены даже самозваные консулы. Но я думаю, Децим, ты явился не затем, чтобы поспорить об этом.

– Верно, господин. У меня приказ – потребовать, чтобы все верные Риму солдаты оставили твой лагерь и либо сложили оружие, либо присоединились к легионам Цезаря.

Слушатели возмущенно задвигались. Помпей поднялся, и по знаку диктатора охранники толкнули центурионов на колени. Ни один из троих не издал ни звука. Помпей сдерживался с большим трудом.

– Здесь нет предателей. А твой хозяин – наглец.

Удар по затылку оглушил Децима. Он хотел поднять руку – потереть ушибленное место, но передумал. Стражникам явно не терпелось наброситься на него.

– В таком случае, господин, – продолжил центурион, – я уполномочен предложить мир. Вы должны выслушать – ради блага римского народа.

Помпей не сразу вспомнил, что следует блюсти достоинство. Он поднял руку, собираясь отдать приказ убить центурионов. Децим заметил это движение, и в свете факелов глаза пленника ярко сверкнули.

– Предупреждаю тебя, Децим, – проговорил наконец Помпей, – я не потерплю никаких оскорблений. Выбирай слова осторожно – или тебя убьют.

Децим кивнул.

– Цезарь желает, чтобы знали все: благо Рима для него превыше собственных амбиций и даже безопасности. Он не хочет, чтобы наши армии разбили друг друга и город на долгие годы остался без защиты. Цезарь предлагает мир – на определенных условиях.

Помпей поднял сжатый кулак, и один из спутников Децима слегка вздрогнул, ожидая в любой момент ощутить в затылке холод клинка. Децим никак не отреагировал.

Снаружи у шатра раздались голоса, и вошел Цицерон, а с ним два других сенатора. Плащи у них были в снегу, лица побелели от холода, но Цицерон сразу разобрался в происходящем. Он поклонился Помпею.

– Командующий, я пришел представлять сенат на этом совете.

Помпей сердито посмотрел на старого сенатора, понимая, что, пока центурионы здесь, от старика ему не отделаться.

– Добро пожаловать, Цицерон. Лабиен, подвинь для сенаторов скамью. Пусть сами убедятся в дерзости Цезаря.

Сенаторы сели, и Децим вопросительно поднял брови:

– Сказать еще раз, господин командующий?

Для человека в подобном положении его спокойствие казалось противоестественным. Лабиен гадал: не наелся ли Децим особых кореньев, которые, как говорят, способны притупить страх.

Диктатор опустился в кресло и забегал длинными пальцами по складкам тоги.

– Цезарь предлагает мир, – сообщил он Цицерону. – Я считаю это очередной попыткой посеять среди нас разногласия.

Децим на секунду опустил голову и глубоко вздохнул.

– Мой господин обладает правами, предоставленными ему народом Рима в результате законных выборов. Вместе с правами он принял на себя и обязанность – предотвратить, если возможно, войну. Он опасается, что в результате вашего с ним столкновения Греция останется опустошенной, а Рим беззащитным. В первую очередь Цезарь озабочен интересами государства.

Цицерон, подавшийся вперед, напоминал старого ястреба:

– Так в чем же подвох? Разве Цезарь пересек море, рискуя встретиться с нашим флотом, с единственной целью – отказаться здесь от своих честолюбивых замыслов?

Децим улыбнулся.

– Нет, сенатор. Цезарь предлагает решить все миром, поскольку не хочет ослаблять Рим.

– И что он предлагает? – осведомился Цицерон.

Помпей покраснел – ему не нравилось, что сенатор вмешивается в разговор. Однако командующий счел ниже своего достоинства показывать гнев в присутствии офицеров. Словно прочитав его мысли, Децим отвернулся от Цицерона и обратился к Помпею:

– Цезарь предлагает перемирие. Ни один ваш воин не будет наказан, ибо солдаты не отвечают за действия своих командиров.

Децим опять перевел дыхание, и Лабиен почувствовал, как тот напряжен.

– Он просит Помпея покинуть Грецию в сопровождении почетного конвоя – например, в какое-нибудь мирное союзное государство. Армия вернется в Рим; солдат не накажут за то, что они подняли руку на законно избранного консула Рима.

Помпей вновь поднялся. Возвышаясь над коленопреклоненными воинами, диктатор заговорил, и его голос дрожал от негодования:

– Неужели ваш начальник полагает, что я приму мир на таких условиях? Я предпочту умереть, чем сдаться на милость узурпатора.

Лабиен оглянулся на остальных командиров. Он не переставал клясть себя, что не уничтожил посланцев Цезаря, пока они не попали к Помпею. Невозможно даже представить, что начнется, когда о предложении Цезаря узнают рядовые легионеры.

– Я передам ему твой ответ, господин, – пообещал Децим.

Помпей, потемнев, покачал головой.

– Нет, не передашь, – произнес он. – Убейте их!

Цицерон в ужасе поднялся. Децим, услыхав приговор, тоже выпрямился. К нему приблизился легионер, и центурион с усмешкой раскрыл объятия навстречу клинку.

– Ты не годишься править Римом, – сказал он Помпею и поперхнулся, потому что ему в грудь вонзился меч. Лицо пленника исказилось от боли. Глядя Помпею в глаза, Децим схватился обеими руками за рукоять меча. С яростным звериным воплем центурион потянул меч к себе, вонзая его еще глубже. Он упал рядом с товарищами, которым уже перерезали глотки, и шатер наполнился тяжелым запахом крови. Некоторые из присутствующих делали руками особые жесты, чтобы уберечься от злых духов. Сам Помпей был потрясен таким невероятным мужеством. Он, казалось, съежился в кресле, не в силах оторвать взгляд от трех тел у него под ногами.

Лабиену пришлось отдавать приказ унести убитых. Он никак не мог поверить увиденному. Неслыханное презрение к смерти! Ничего не скажешь, Цезарь поступил мудро, послав такого человека. До наступления рассвета каждый солдат в армии Помпея узнает о поступке центуриона и о том, что тот говорил. А отвагу легионеры ставят превыше всего. Сморщив лоб, Лабиен размышлял, как пресечь распространение слухов. Быть может, нужно попытаться хотя бы ослабить впечатление, пустив слухи противоположные? Вряд ли получится – слишком много народу тут находилось. Лабиен хорошо знал своих солдат. Некоторые из них обязательно задумаются, за тем ли вождем они идут.

Лабиен вышел навстречу ревущему ветру и поплотнее запахнулся в плащ. Полководец не мог не признать, что три жизни – невысокая цена за подобный результат. Враг силен – но тем приятнее будет его уничтожить.

Оценивая ситуацию, Лабиен задумался о своем начальнике. Многие люди живут годами, имея грыжу или язву. Один знакомый Лабиена любил показывать всем лоснящуюся опухоль, которая торчала у него из живота, – даже плату брал с желающих затолкать ее пальцем на место. Оставалось надеяться, что дух Помпея ослаб не из-за болезни – иначе нужно ждать еще худшего.

ГЛАВА 14

Никогда в жизни Юлий так не мерз. Зная, что отправляться в Грецию придется зимой, он приказал воинам запастись лучшими плащами и шерстяными обмотками для рук и ног. Долгий ночной марш Юлий проделал, подкрепившись лишь небольшим куском жесткого мяса; мысли ползли еле-еле, словно голову сковали ледяные оковы.

Ночь прошла спокойно; его легионы обошли лагерь Помпея, описав по полям большой круг. Месяц шел к полнолунию, было достаточно светло. Ветераны шагали и шагали, не жалуясь на усталость.

В десяти милях к западу от лагеря Помпея Цезарь соединился с легионом Домиция. На два часа они задержались – нагружали вьючный скот. Животных укрыли одеялами от холода, а кормили их даже лучше, чем солдат.

Только на рассвете Цезарь смог определить, насколько далеко он продвинулся на север. Помпей направит войско туда, где Цезарь остановился на ночь, и сразу обнаружит отсутствие неприятеля. И тогда за ними погонятся люди, которые хорошо выспались и поели. Помпею не составит труда догадаться, куда направилась армия Цезаря, – след, оставляемый семью легионами, трудно не заметить. Подкованные сандалии легионеров протоптали широкую дорогу – ее и ребенок увидит.

– Н-не припомню в Греции т-таких холодов, – с трудом выговорил Юлий, обращаясь к закутанному Октавиану. На молодом человеке было намотано немало одежды, и лишь тонкая струйка пара от его дыхания выдавала присутствие в этом коконе кого-то живого.

– Ты же говорил, дух легионера должен быть сильнее плоти, – слабо улыбаясь, заметил Октавиан.

Юлий смотрел на него, довольный, – оказывается, младший родственник помнит все их разговоры.

– Давным-давно так говаривал Рений, – подтвердил он. – Рений рассказывал, как уже умирающие люди шагали целый день, а потом падали замертво. Чем меньше ты жалеешь свое тело, тем ты сильнее – так он считал. По духу был истинный спартанец, только пил много.

Юлий оглянулся на колонну легионеров, шагающих в мрачном молчании.

– Надеюсь, от погони мы уйдем.

Октавиан повернулся к Юлию – глаза молодого полководца едва виднелись из-под надвинутого капюшона.

– Люди все понимают, – сказал он. – Они тебя не подведут.

Юлий почувствовал комок в горле – но не от холода.

– Я знаю, парень, – мягко произнес он. – Я знаю.

И они ехали дальше, а ветер свирепо бросался на них, словно хотел о чем-то предостеречь. Юлий растрогался и не мог говорить. Заслуживает ли он столь безграничной веры со стороны своих воинов? Он один отвечает за их жизнь и хорошо знает, что значит для него их вера.

– Помпей сейчас в нашем лагере, – проговорил вдруг Октавиан, глядя на солнечные лучи, пробивающиеся над холмами на востоке. – Когда он увидит, что мы ушли, медлить не станет.

– Загоняем его до упаду, – ответил Юлий, сам не очень-то надеясь.

Перед тем как покинуть Рим, Юлий просчитал все, кроме того, чем ему кормить своих солдат. По сообщениям Цецилия, основные запасы сосредоточены в Диррахии, и консул гнал туда обессилевшие легионы. Имелись и другие причины идти в Диррахий, но без пищи кампания быстро придет к бесславному концу, и тогда пропали все их завоевания.

Теперь Юлий опасался погони. Хотя солдаты и отдохнули перед походом, в таких условиях они долго не продержатся. Что бы там Рений ни говорил о духе легионера, телесная сила имеет свои пределы. Оглядываясь назад, Юлий испытывал почти первобытный страх – если покажется армия Помпея, придется вдвое ускорить шаг. Легионеры станут буквально валиться с ног, а до Диррахия еще идти и идти на север.

Каждый маневр в кампании, казалось, был шагом по лезвию меча. Наверное, захватив Диррахий с его запасами продовольствия, Юлий сможет вздохнуть спокойно. И Помпей уже не будет наступать ему на пятки. Юлий мог воспользоваться лишь одним преимуществом, а именно – он отлично изучил Помпея. Диктатор не захочет атаковать, пока целый легион противника находится неизвестно где. Домиций приготовился в случае необходимости штурмовать Диррахий с одним своим легионом. Юлий тем временем отвлекал армию противника к востоку. Помпей повел себя именно так, как от него и ожидали. Следует быть осторожнее, постоянно напоминал себе Юлий. И все же консул не мог отделаться от подозрения, что Помпей разучился воевать. Если это правда, следует сделать все возможное, чтобы держать неприятеля в постоянном страхе.

Юлий посмотрел на солнце – приходилось смириться с неизбежным.

– Прикажи остановиться здесь, и пусть люди поедят и поспят. Отдыхаем четыре часа.

Горны затрубили сигнал к привалу. Цезарь с трудом выбрался из седла – бока и колени болели. Легионеры усаживались прямо на землю и доставали свои скудные пайки. Вяленое мясо было жестким как камень; Юлий получил свою долю и с сомнением поглядел на нее. Долго же придется это жевать. Дрожа, словно немощный старик, он засунул в рот кусочек мяса и сделал глоток воды, чтобы размочить его. Достал из мешка маленький пучок сушеной травы, помогающей, как говорят, от облысения, и украдкой сунул за щеку. Юлий усердно работал челюстями, и ему живо представлялись свежеиспеченные хлеба и фрукты, которые ждут в Диррахии.

Помпей находится на расстоянии десяти часов ходьбы или даже ближе, и он не остановится, пока не кончится короткий зимний день.

Юлий отдал поводья ближайшему солдату и лег на твердую землю. Спустя секунду командующий спал. Октавиан сочувственно улыбнулся, глядя на усталое и бледное лицо командующего. Потом взял с седла свое запасное одеяло и, стараясь не разбудить Цезаря, бережно его укрыл.

Помпей положил руку на золу потухшего костра и нахмурился: угли еще сохраняли тепло. Со вчерашнего полудня при мысли о еде желудок начинал бунтовать, и Помпей так ничего и не ел. Он сглотнул горькую отрыжку и поморщился, когда она обожгла горло.

– Лазутчики вернулись? – спросил он хриплым от боли и злости голосом.

– Да, господин, – ответил Лабиен. – Следы ведут на юг, затем на запад и сворачивают на север, в сторону Диррахия.

Заместитель командующего стоял на ветру, не обращая внимания на холод, и внутри у него все кипело. Солдаты непременно поймут, что из-за своей чрезмерной осторожности Помпей ухитрился упустить двадцать тысяч воинов противника – после того, как их почти догнали! Бодрости это никому не прибавит. Солдаты проснулись в том особом состоянии духа, которое бывает перед боем, а противника и след простыл.

– Я так и знал! – рявкнул рассвирепевший Помпей. – Я сразу понял – как только мне доложили, что они ушли! Теперь нам нужно срезать путь и выиграть хотя бы час.

Он сжал кулак и стукнул себя по ноге.

– Если неприятель двинулся в Диррахий, значит, у нас в армии есть его шпионы.

Лабиен устремил взгляд куда-то за горизонт.

– Как же им удалось обойти нас – и ни один дозорный не заметил? Как такое возможно, Лабиен?! – бушевал Помпей.

Впрочем, оба отлично понимали: раз уж это случилось, стало быть – возможно. Легионы Цезаря описали широкий круг и прошли от них на расстоянии не менее двух миль. Но Помпей, похоже, не ждал ответа.

– Придется догонять, – сердито продолжал он. – У противника в запасе была вся ночь. Сможем ли мы их настичь?

Лабиен машинально посмотрел на солнце, стараясь определить, сколько часов они потеряли. Вывод напрашивался неутешительный – догнать Цезаря вряд ли удастся. Но, видя состояние Помпея, Лабиен не решился произнести это вслух. Он сказал:

– При самом быстром марше, подкрепляясь на ходу, не останавливаясь для отдыха, мы сможем ударить Цезарю в тыл, прежде чем он войдет в город. Стены, которые ты построил, тоже задержат неприятеля. – Лабиен говорил совершенно спокойно, стараясь не растравлять Помпея еще больше. – Даже если они достигнут города, для пополнения запасов нужно немало времени. Мы им помешаем.

Лабиен очень старался, чтобы в его речи не прозвучал упрек, хотя сам пребывал в полном смятении от того, как обернулось дело. Диррахий – важнейший порт на побережье, и там по-прежнему хранятся основные запасы армейского продовольствия. Ни в коем случае нельзя было подпускать туда Цезаря. Конечно, тут была и вина Лабиена, но что проку горевать о прошлых ошибках? Еще не все потеряно.

Помпей посмотрел по сторонам:

– Уходим из этого злополучного места. Берем с собою только еду и воду. Остальной обоз пусть догоняет нас, и как можно быстрее. И сенат тоже – они не выдержат нашего темпа.

Лабиен отсалютовал, и Помпей взобрался в седло. Руки и ноги не хотели слушаться, так он разгневался. Семья командующего и семьи сенаторов остались в Диррахий. Если Цезарь захватит их в качестве заложников, его положение значительно упрочится. Помпей потряс головой, словно пытаясь стряхнуть ненависть и страх. Стоило ему принять решение, и желудок немного успокоился. Хорошо бы молоко с мелом укротило боль до вечера.

Легионы двинулись в путь, но их многочисленность теперь не казалась большим преимуществом.

Юлий прикинул пройденное расстояние и пожалел, что перед ним нет карты. Легионы шли двенадцать часов, люди едва волочили ноги по пыли. Хотя они сносили это терпеливо, некоторые уже шатались. Командующий отдал приказ – опереться на плечо идущего впереди. Так солдаты были похожи на уставших бродяг или нищих, а не на римских легионеров, но каждая пройденная миля отдаляла их от неприятеля.

– Почему Диррахия до сих пор не видно? – спросил Октавиан.

Юлий в упор поглядел на младшего товарища, и тот сглотнул и отвернулся. Юлий и сам украдкой посматривал вдаль – не покажется ли наконец город. На западе серебрилось море, и Юлий надеялся, что Диррахий близко. У него устали и болели глаза. Сидя в седле, он мог бы иногда их закрывать, однако не хотел выказывать слабость.

Юлий вспомнил, как давным-давно догонял армию Спартака. Насколько же, оказывается, легче быть охотником, чем дичью! Тот, кто убегает, чувствует себя совсем иначе, словно что-то лишает его воли. Многие солдаты начали посматривать назад, и Юлий хотел отдать приказ не оглядываться, но его опередил Домиций. Он уже скакал взад-вперед по рядам, выкрикивая команды.

Повсюду на дороге оставались влажные пятна. Оправляться на ходу нелегко, но легионеров учат и этому. Тем, кто шел в хвосте, приходилось все время бежать по сырой земле. Даже когда останавливались для передышки, обходились без выгребных ям, да и подтираться приходилось чем попало – листьями, травой. Многие солдаты носили при себе влажные тряпицы, которые быстро стали склизкими и зловонными. Долгий марш – работа утомительная и грязная, а холод пожирает гораздо больше сил, чем летний зной.

День, казалось, никогда не кончится. Юлий, хоть ему и не понравился вопрос Октавиана, тоже считал, что им давно пора достичь города. Солнце уже клонилось к горизонту; скоро придется дать людям передышку – хотя бы четыре часа.

С хвоста колонны раздался предупреждающий сигнал, и Юлий повернулся в седле посмотреть, в чем дело. Вдалеке, в низких тучах пыли, двигалось что-то блестящее. Он в отчаянии потряс головой. Только он собрался объявить привал, как на горизонте появляется Помпей! И теперь – то ли горевать, что ловушка захлопнулась, то ли радоваться, что не успел остановить еле живых солдат в неподходящее время. Эти измученные, спотыкающиеся на каждом шагу люди должны идти дальше.

Два экстраординария с дальних флангов галопом подскакали к Юлию и, не спешиваясь, отсалютовали.

– Есть новости? – спросил он, злясь, что в такой момент его отвлекают.

– Виден город, господин. В трех милях.

Юлий посмотрел на солнце, потом на свою армию. Пока они дойдут до города, наступит ночь, но все же хорошее известие придаст людям сил.

– Господин, перед городом стоит стена длиной приблизительно в две мили. И она, по-видимому, охраняется.

Юлий выругался. Помпей не терял времени. Штурмовать укрепления после тяжелого марша, да еще когда сзади вот-вот навалится противник – об этом и думать не хотелось.

– Поедем вперед вместе, – быстро сказал он. – Я сам должен видеть.

Он натянул поводья и обернулся к Октавиану.

– Пусть люди держат ровный строй. Не хочу позориться перед неприятелем. И ускорьте шаг на последних милях.

Октавиан как будто колебался, однако не решился протестовать.

– Солдаты не подведут, – подбодрил его Цезарь. – Впереди пойдет мой Десятый.

Когда в слабом свете тающего дня в виду Диррахия выросла армия Цезаря, солдат, охранявших недостроенную стену, охватил страх. Высота ее составляла двенадцать футов, и две-три тысячи воинов могли бы задержать галльские легионы, будь стена достроена. Но еще оставались проходы, где успели положить только перекладины, – этого, конечно, было недостаточно.

Офицеры Помпея кричали гарнизону команды, строители-греки, побросав инструменты, кинулись в город, надеясь укрыться там.

Солдаты, которых оставили защищать Диррахий, спешили занять позиции, доставая на ходу мечи и обмениваясь последними словами. Они стояли лицом к ветру, но не отворачивались, хотя и дрожали от холода.

– Стоять, пока вас не сменят! – ревел старший центурион.

Приказ подхватили и передали дальше; солдаты подняли щиты, готовясь защищаться. Люди отлично знали, что помощи ждать неоткуда, и все же слова центуриона, как ни странно, вселяли некоторую надежду.

Легионеры Цезаря подходили ближе, и скоро даже в сумерках стало возможно различить их лица. Галльские легионы достигли последней преграды, отделяющей их от Диррахия, и бросились в атаку – с обеих сторон раздался яростный рев. Солдаты Цезаря ломились через проемы, и вскоре защитников опрокинули и растоптали. Десятый легион миновал стену, почти не задержавшись, и устремился к беззащитному городу.