Текст книги "Первый человек в Риме. Том 1"

Автор книги: Колин Маккалоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Спустя восемнадцать часов Никополис почувствовала боль в животе. Ее стало тошнить, она побледнела. Впрочем, поноса не было, и она солгала, что боль терпима – бывает и хуже. И лишь когда обнаружила кровь в моче, забила тревогу.

Тут же были вызваны врачи: забегали обезумевшие слуги; Клитумна послала на поиски Суллы, который ушел из дому еще утром, не сказав, куда направляется.

Пульс Никополис стал редок. Врачи помрачнели. Начались конвульсии, дыхание замедлялось, сердце стало останавливаться, она все дальше уходила в забытье. Когда это свершилось, никто даже не подумал, что причина кроется в грибах. «Опущение почек, – сказал Афенодорий с Сицилии, самый модный врач на Палатине. Остальные с ним согласились.

Когда Сулла, извещенный, ворвался домой, Никополис уже умерла от сильного внутреннего кровотечения.

– Следует известить власти, – сказал Афенодорий.

– Согласен, – сказал Сулла.

– Это заразно? – капризно спросила Клитумна, выглядевшая старой, больной и ужасно одинокой.

– Нет, – ответили ей.

Вскрытие подтвердило диагноз: почки и печень раздуты. Желудок, тонкая и ободочная кишка кровоточат… Невинно выглядевшие грибы сделали свое коварное дело.

Сулла организовал похороны /Клитумна была слишком обескуражена/ и шел в процессии как главный плакальщик, во главе звезд комедийных и мимических театров Рима; их присутствие привлекло публику, которая наверняка понравилась бы покойной.

Вернувшись в дом, Сулла нашел здесь Гая Юлия Цезаря. Скинув свою темную траурную тогу, Сулла присоединился к Клитумне и ее гостю. Лишь несколько раз приходилось ему видеть Гая Юлия Цезаря, и он счел весьма странным, что сенатор пожелал навестить Клитумну в связи с преждевременной смертью какой-то греческой проститутки.

– Гай Юлий, – представился гость, поклонившись.

– Луций Корнелий, – сказал Сулла, поклонившись в ответ.

Рук они друг другу не пожали. Цезарь повернулся к плачущей Клитумне:

– Марция ждет вас за дверью. Прикажите слуге привести ее к вам. Женщине в горестную минуту потребнее женское общество.

Не сказав ни слова, Клитумна встала и заковыляла к двери. Посетитель же вынул из-под тоги небольшой свиток бумаги и положил на стол.

– Луций Корнелий, ваша подруга Никополис передала мне свою волю, давно согласованную с весталками. Клитумна знает о содержании завещания, поэтому ей ни к чему и слушать.

– Да? – спросил Сулла, не найдя слов. Он смотрел пристально, но безучастно.

Цезарь перешел к сути дела.

– Луций Корнелий, Никополис сделала вас своим наследником.

– Действительно? – Сулла оставался безучастным.

– Да. Все, что у нее было. Она не хотела, чтобы вы знали, но… Никополис была очень богата.

– Вздор!

– Это правда, Луций Корнелий. Она была весьма состоятельная особа. Имущества она не имела, но как вдова военного трибуна, который прибрал к рукам много трофеев, вложила все в дело, что он ей оставил. На сегодняшнее утро ее капитал составляет две тысячи денариев.

Сулла был потрясен. Прочь подозрение! Цезарь видел: перед ним человек, который воистину и не подозревал о состоянии своей любовницы.

Вжавшись в кресло, Сулла закрыл лицо ладонями, вздрагивая и тяжело рыдая.

– Так много? Никополис? Так много. Двести тысяч денариев. Или, если вам нравится, восемьсот тысяч сестерциев. О, Никополис! – промолвил Сулла, открыв лицо.

Цезарь встал, протягивая руку. Сулла ошеломленно принял.

– Нет, Луций Корнелий, не вставайте, – сказал Цезарь тепло. – Мой дорогой, я не могу выразить, как я рад за вас. Знаю, как вам тяжело сейчас. Но мне бы хотелось, чтобы вы знали: мне часто от всего сердца хотелось, чтобы счастье улыбнулось вам. Утром я заверю завещание. Было бы лучше, если бы вы встретились со мной на Форуме в два часа. А сейчас – всего хорошего.

После ухода Цезаря Сулла долгое время сидел, не двигаясь. В доме стояла тишина. Клитумна с Марцией оставались в соседней комнате, слуги ходили на цыпочках.

Прошло, быть может, не меньше шести часов, когда он, наконец, встал и размял члены.

– Луций Корнелий, наконец вы обретаете самостоятельность, – сказал он и улыбнулся. Улыбка перешла в смех, в пронзительный крик, в рев, в радостный вой. Слуги, ужасаясь, спорили, кому войти к нему. Но, пока они набирались храбрости, Сулла уже отсмеялся и умолк.

Клитумна совсем постарела за эту ночь. Хоть ей и было всего пятьдесят, смерть племянника подстегнула ее увядание; смерть же самой дорогой подруги – и любовницы – окончила процесс разрушения. Сулле не удавалось развеять ее уныние. Мимы не могли вытянуть ее из дома; ни Скилакс, ни Марсий не вызывали улыбку. Ее пугало то, как сужается круг ее близких друзей. Если Сулла оставит ее – а наследство Никополис освободило его от экономической зависимости – она останется совсем одна…

Вскоре после смерти Никополис она послала за Гаем Юлием Цезарем.

– Никто не в силах помешать смерти, – сказала она ему. Хочу изменить свою волю еще раз… И переписала завещание.

Клитумна еще хандрила. Все тревожились за нее, но понимали, что только время может ее исцелить. Если только время…

Пока же время играло на руку Сулле.

Последнее послание Юлиллы гласило:

«Я люблю тебя, несмотря на то, что месяцы, а теперь уже года показали мне, как незначительно вознаграждается моя любовь, как мало значу я для тебя. В июне мне исполнилось восемнадцать. Мне пора выйти замуж, но я ухитрилась отсрочить злую неизбежность, выдумав себе болезнь. Ты – и никто другой – должен быть мне мужем, мой любимый, мой драгоценный Луций Корнелий. И поскольку мой отец не решается пока просватать меня за кого-то другого, я буду болеть до тех пор, пока ты не придешь и не сделаешь мне предложение. Когда ты сказал, что я еще ребенок и перерасту свою детскую любовь к тебе, ты ошибся. Прошло два года, а я все также люблю тебя. Любовь моя к тебе неизменна, как наступление весны. Она ушла, твоя худосочная гречанка, которую я ненавидела всей душой, проклинала, желала ей смерти, смерти, смерти. Ты видишь, как я могущественна, Луций Корнелий? Почему же тогда не понимаешь. Никуда тебе от меня не деться! Невозможно любить так, как я, и не вызвать взаимности. Ты любишь меня, я знаю, ты любишь. Сдавайся, Луций Корнелий, сдавайся. Приди, встань на колени перед моей кроватью, попроси прощения, положи свою голову ко мне на грудь, поцелуй меня. Не осуждай меня на смерть! Дай мне жить – решись жениться на мне».

Да, время играло на руку Сулле. Пришла пора развязаться со многими делами. Решить что-то с Клитумной и с Юлиллой и сбросить ярмо непосильных обязательств. Прочь все – даже Метробиус!

Поэтому в середине октября Сулла постучался в дверь Гая Юлия Цезаря в час, когда ожидал застать хозяина дома. И был уверен, что разговор пойдет без женщин: Гай Юлий Цезарь – из тех, кто позволяет слабому полу общаться с клиентами или друзьями мужа и отца. И хотя шел он, чтобы развязаться с Юлиллой, видеть саму ее ни в коем случае не хотел бы. Гай Юлий Цезарь – вот его истинная цель; можно ли отвлекаться…

Он уже виделся с Цезарем – из-за завещания Никополис. Тогда все сошло удачно. Даже когда он предстал перед цензорами – Скавром и Друзом. Цезарь сам настоял, чтобы пойти с Суллой и подтвердить подлинность всех бумаг, представленных на проверку. В завершение Марк Ливий Друз и Марк Эмилий Скавр встали, пожали новоиспеченному богачу руку и искренне поздравили его. Прямо-таки сон – лишь бы не проснуться однажды!

Так, без особых ухищрений, незаметно он завязал знакомство с Цезарем, которое перешло в подобие дружбы. В дом Цезаря он никогда не входил; Цезарь был нужен ему на Форуме. Оба сына Цезаря пребывали в Африке со своим зятем, Гаем Марием, зато с Марцией Сулла был немного знаком – после смерти Никополис она взяла за правило посещать Клитумну. Нетрудно было заметить, что Марция смотрит на него искоса. Клитумна, должно быть, сохранила в тайне странные отношения между Сулой, Никополис и ею самой. Однако он прекрасно знал, что Марция считает его красивым и опасным существом – так как красивы и опасны вместе с тем змея или скорпион.

Так что не без тревоги Сулла постучался в дверь Гая Юлия Цезаря. Но задуманное откладывать было нельзя. И Гай Юлий Цезарь мог ему помочь.

Мальчик, дежуривший у дверей, открыл незамедлительно и, не колеблясь, впустил его, что свидетельствовало: Суллу Цезарь готов видеть в любое время.

– Гай Юлий принимает? – спросил он.

– Да, Луций Корнелий. Подождите, пожалуйста, – мальчик направился в кабинет хозяина дома.

В ожидании Сулла прошел в скромный атриум, заметив, как комната эта скромна – не то что у Клитумны, превратившей свой атриум в нечто вроде передней. Пока он разглядывал атриум Цезаря, вошла Юлилла.

Долго ли она убеждала слуг, дежуривших у дверей, что следует ей доложить, когда явится Луций Корнелий?

Колени его задрожали; он ухватился за первый попавшийся предмет – за старинный кувшин, серебряный с позолотой, стоявший на столе. Пошатнувшись, кувшин упал со звоном и грохотом. Сулла же, обессилев, осел на пол. Он пытался прогнать видение, стоявшее перед его глазами: златокожая Юлилла в потоке солнечного света.

Когда Цезарь и Марция поставили гостя на ноги и помогли пройти в кабинет, у него был вид опасно больного человека: лицо серое, губы посинели…

Глоток неразбавленного вина заставил его очнуться, он выпрямился, потирая рукой лоб. Кто-нибудь видел, что произошло? Где теперь Юлилла? Что сказать им? Что делать?

Цезарь выглядел весьма растроенным, Марция тоже.

– Прошу прощения, Гай Юлий, – сказал он, снова пригубив вино. – Слабость. Не знаю, что на меня нашло.

– Успокойтесь, Луций Корнелий, – сказал Цезарь. – Я знаю, что вы видели призрак.

Он не шутил, это ясно. Он был слишком чуток для шуток подобного рода.

– Призрак маленькой девушки? – спросил Сулла.

– Да, – сказал Цезарь и кивнул, веля уйти жене, которая тут же безропотно оставила их наедине.

– Я видел ее несколько лет назад у Жемчужного портика в компании ее друзей, – сказал Сулла, – и решил, что она, как и всякая молоденькая римлянка, должно быть всегда весела, оживленна, но не развязна… И потом на Паладиуме… Я был болен – болен душой, вы понимаете…

– Надеюсь, что понимаю.

– Она подумала, что я болен, и спросила, может ли мне помочь. Я не был с нею любезен. Потому что подумал: отцу ее вряд ли будет угодно, чтобы она знакомилась с подобными мне. Но она не отставала, вынудив меня быть почти грубым. Знаете, что она сделала? – глаза Суллы были еще более странными, чем обычно: зрачки расширились, вокруг них – тонкие мертвенно-серые кольца, оттененные чернотой; незряче смотрели эти глаза на Цезаря, и было в них нечто нечеловеческое.

– Что же? – ласково спросил Цезарь.

– Она сплела мне венок из трав! Сплела и возложила на мою голову…

Настала тишина. Молчание затягивалось: мужчины собирались с мыслями, пытались понять – союзник рядом или же враг?

– Ну, ладно, сказал, наконец, Цезарь, вздохнув. – Зачем вы искали встречи со мной, Луций Корнелий?

Этим он призывал покончить с разговором о дочери. Сулла, явившийся, чтобы отдать ему письма Юлиллы, отказался от своего намерения.

– Клитумна, – сказал Сулла, – Я хотел бы поговорить с вами о ней. Или, быть может, сначала поговорить о ней с вашей женой? Нет, лучше с вами… Клитумна – она не в себе. Конечно, вы знаете. Все плачет и плачет. К жизни безразлична. Для нее это – ненормально. Не знаю, как лучше поступать. Я обязан ей многим, Гай Юлий. Да, она – из глупых, простоватых женщин, отнюдь не пример для подражания. Но я ей многим обязан. Она много сделала и для моего отца, и для меня. Как ей помочь? Может, подскажете вы?

– Здесь что-то не так, – задумался Цезарь, Сулла не лжет. Он и сам видел Клитумну, и достаточно слышал о ней от Марции. Смущало же то, что Сулла пришел к нему за советом; не характерно это для Суллы. Вряд ли он мучится сомнениями, как поступить с мачехой, которая не скрывает, что была любовницей пасынка. Если Сулла и впрямь явился за помощью, – значит это грязная ложь, типичные палантинские сплетни. Болтали ведь и о том, что мачеха Суллы была любовницей умершей женщины, Никополис. Сплетничали еще, что Сулла был любовником сразу обеих. Марция считала: что-то тут подозрительно, но, конкретно, сказать не могла ничего. Нежелание Цезаря верить слухам шло не от наивности: он мерил людей по себе и предпочитал верить в лучшее. Грязь пересудов не липла к его тоге. Лишь на секунду он предположил, что между Суллой и его дочерью что-то было, но тут же от этой мысли отказался. Человеку с характером Суллы – упасть в обморок от вида исхудалой девушки?! Но эта странная история о том, как Юлилла сплела ему венок из трав… Цезарь, конечно же, вполне понимал, что мог означать сей венок. Возможно, встреча их была мимолетна и случилась давно. Определенно, что-то между ними было. Не низкое, не грязное. Но что? Естественно, любовной связи между ними быть не должно. Неужели возникло взаимное влечение?.. Очень плохо. Юлилла должна выйти замуж за человека, высоко ценимого в кругах, к которым принадлежит Цезарь.

Так думал Цезарь. Сулла же раздумывал о том, что пришло на ум Цезарю. Явление Юлиллы нарушило планы. Как его угораздило так потерять контроль над собой? Обморок! Он, Луций Корнелий Сулла – в обмороке! После того, как он выдал себя, у него было мало шансов избежать объяснений с ее отцом. Пришлось рассказать часть правды. Помоги это Юлилле, он рассказал бы и всю правду, но вряд ли чтение этих писем Цезарю доставит удовольствие.

– Вы уже думали, как вам быть с Клитумной? – спросил Цезарь.

Сулла нахмурился. Да, у нее есть вилла в Цирцее, лучше бы ей отправиться туда на некоторое время.

– А зачем вам советоваться со мной? Пропасть разверзлась у ног Суллы… «Прыгай!» – велел он себе.

– Вы совершенно правы, Гай Юлий. Зачем спрашивать вас? Но я оказался между Сциллой и Харибдой, надеюсь, что вы протянете мне весло и спасете меня.

– Спасти вас? Что вы хотите этим сказать?

– Боюсь, Клитумна близка к самоубийству.

– О!

– Как с этим бороться? После смерти Никополис в доме нет женщин. Даже среди слуг. Рим – не лучшее место сейчас для нее, Гай Юлий! Но как я могу послать Клитумну в Цирцей без женщины, на которую можно положиться? Не уверен, что она хотела бы видеть меня в настоящий момент, и помимо этого… дела удерживают меня в Риме. Так вот, не могли бы вы послать свою жену сопровождать Клитумну? На несколько недель? Нынешнее ее настроение долго не продлится, уверен. Но сейчас она внушает мне беспокойство. Вилла очень уютна, и, хотя становится прохладно, Цирцей полезен для здоровья в любое время года. Я думаю, вашей жене будет полезно немного подышать морским воздухом.

Цезарь явно расслабился, словно бы с его плеч упала огромная тяжесть.

– Понимаю, Луций Корнелий, понимаю. Понимаю лучше, чем вы думаете. Моя жена действительно в последнее время стала иметь на Клитумну влияние. К несчастью, я не могу послать ее. Вы видели Юлиллу, так что не нужно вам объяснять, сколь ужасно наше положение. Моей жене лучше остаться дома. Да и не согласится она поехать, хотя помочь Клитумне и не против.

– А почему бы не отправить и Юлиллу в Цирцей вместе с ними? Перемены могут сделать с ней чудо!

– Нет, Луций Корнелий. Покончим с этим. Сам я должен оставаться в Риме до весны. Не могу позволить жене и дочери уехать без меня. Конечно, не потому, что я эгоист. Просто я буду слишком беспокоиться, пока они будут в отъезде. Будь Юлилла здорова – другой разговор. А так – нет.

– Понимаю, Гай Юлий. Сочувствую. Сулла встал.

– Отправьте Клитумну в Цирцей, Луций Корнелий. С ней и так все будет нормально.

Цезарь проводил гостя до входной двери и сам открыл ее.

– Спасибо, что помогли мне справиться с обмороком, – сказал Сулла.

– Это было не трудно… Я рад был вашему визиту. Полагаю, что теперь лучше пойму свою дочь. Да и к вам после сегодняшнего утра я стал относиться лучше, Луций Корнелий. Держите меня в курсе, как дела у Клитумны, – и, улыбнувшись, Цезарь протянул гостю руку. И, едва закрыв дверь за Суллой, направился в поисках Юлиллы. Она была в гостиной своей матери: безутешно плакала, уронив голову на руки. С пальцем, прижатым к губам, Марция встала, увидев мужа.

– Гай Юлий, это ужасно, – голос Марции дрожал.

– Они встречались?

Краска стыда нахлынула на ее лицо; она взбешено встряхнула головой, и шпильки, державшие волосы в чопорном узле, вылетели, волосы рассыпались по плечам.

– Нет, не встречались, но… О, какой позор!

– Возьми себя в руки, жена, возьми себя в руки! Что бы ты не узнала, ничто не стоит таких страданий. Теперь расскажи мне.

– Он здесь совершенно ни при чем, она сама… Наша дочь, Гай Юлий, она позорила себя и семью целых два года, навязываясь мужчине, который не только не достоин стирать грязь с ее обуви, но вовсе и не хотел ее! И более того, Гай Юлий, более того! Она пыталась завоевать его внимание, заставляя себя голодать, дабы принудить его к греху… Так что он ни в чем не виноват! Письма, Гай Юлий! Сотни ее писем служанка передавала ему. А в письмах – обвинения в равнодушии, в болезни, мольбы о любви. Наша дочь пресмыкалась, как сука в течке!

Глаза Марции наполнились слезами разочарования и гнева.

– Возьми себя в руки! – снова повторил Цезарь. – Пойдем, Марция, поплакать ты можешь и позже. Я должен принять меры, будь свидетелем.

Марция взяла себя в руки и вытерла глаза; вместе они вошли в гостиную.

Юлилла все еще плакала и не заметила, что не одна. Цезарь сел в любимое кресло жены и вынул носовой платок.

– Вот, Юлилла. Вытри нос и перестань плакать. Будь хорошей девочкой, – сказал он, бросая ей платок. – Время поговорить.

Больше всего Юлилла плакала как раз от страха перед отцом. Так что успокаивающий, беспристрастный тон успокоил ее. Слезы прекратились. Она сидела, опустив голову, и только тело ее содрогалось от икоты.

– Ты заставляла себя голодать из-за Луция Корнелия Суллы, это правда? – спросил отец.

Она не отвечала.

– Юлилла, молчание тебе не поможет… Все из-за Луция Корнелия?

– Да, – прошептала она.

Голос Цезаря продолжал звучать беспристрастно, но слова, произносимые им, прожигали Юлиллу насквозь. Так он говорил бы с рабом, совершившим непростительную ошибку, но не с дочерью.

– Понимаешь ли ты, сколько боли и тревог доставила семье в последнее время? С того момента, как ты начала морить себя голодом. Мы думали только о тебе. Не только я, твоя мать, твои братья, твоя сестра – но и наши преданные слуги, и наши друзья, и наши соседи. Ты почти довела нас до грани безумия. А за что? Ты можешь сказать мне – за что?

– Нет, – прошептала она.

– Чушь! Конечно, можешь! Ты затеяла с нами игру, Юлилла. Жестокую игру. Ты влюбилась – в шестнадцать лет – в человека, который, ты знаешь сама, тебе не пара. Ты никогда не получила бы моего согласия на такой брак. Человек этот сам понимает свое положение и не отвечал тебе взаимностью. Но ты продолжала действовать обманом, хитростью, жестоко… У меня нет слов, Юлилла!

Его дочь вздрогнула. Его жена вздрогнула.

– Кажется, мне следует освежить твою память, дочь. Ты знаешь, кто я?

Юлилла не отвечала, опустив голову.

– Смотри на меня!

Она подняла лицо: наполненные слезами глаза смотрели на Цезаря с ужасом.

– Нет, я вижу, ты не знаешь, кто я, – сказал Цезарь, почти не меняя тона. – Придется напомнить. Я – глава этого семейства. Мое слово – закон. Мои поступки не поддаются акциям судебного преследования. Что бы я ни решил сказать или сделать – могу сказать и сделать. Ни Сенат, ни Народ Рима не встанет между мною и моей абсолютной властью над семьей. Законы Рима гласят, что семья подвластна лишь своему главе. Если моя жена нарушит супружескую верность, Юлилла, я могу убить ее, или заставить ее покончить жизнь. Если сын мой виновен в низком поступке или в трусости, или в другой позорной слабости, я вправе убить его или приказать ему, чтобы покончил с собой. Если моя дочь нецеломудренна, я вправе убить ее или заставить покончить с собой. Если любой член моего семейства – от моей жены, сыновей и дочерей, до моей матери и моих слуг – нарушат на мой взгляд, рамки приличий, я могу убить его или ее или заставить его или ее покончить с собой. Ты понимаешь, Юлилла?

– Да, – сказала она.

– С печалью и стыдом говорю я тебе: ты переступила границы приличий. Ты опозорила семью – и прежде всего главу семьи. Ты играла честью семьи. И ради чего? Ради личного удовольствия. Самый отвратительный мотив!

– Но я люблю его, папочка! – закричала она. Цезарь повысил голос:

– Любовь? Что ты знаешь об этом несравненном чувстве, Юлилла? Как ты можешь грязнить слово «любовь» низким чувством, пережитым тобою? Разве это любовь – превращать в муку жизнь возлюбленного? Разве это любовь – не спросив, принуждать своего возлюбленного к обязательствам, которых он не желает? Ну, разве это любовь, Юлилла?

– Думаю, нет, – прошептала она. Но я думала, что люблю…

Ее родители обменялись горестными взглядами: они, наконец, поняли, в чем пороки Юлиллы.

– Поверь мне, Юлилла, какие бы чувства не заставили себя вести себя так низко и бесчестно, это была не любовь, – сказал Цезарь и встал. – Больше не будет коровьего молока, яиц, меда. Ты будешь есть все, что ест семья. Или не будешь есть вовсе. В настоящий момент это для меня не важно. Как твой отец и глава семейства, я относился к тебе со дня твоего рождения с почетом, уважением, лаской, вниманием, терпимостью. Я не бросаю тебя. Не собираюсь убивать тебя или понуждать к самоубийству. Но, начиная с этого часа, что бы ты не делала с собой – это твои проблемы. Ты оскорбила меня и моих близких, Юлилла. И, что еще более непростительно, оскорбила мужчину, который от тебя ничего не хочет, потому что совсем не знает тебя. И еще. Я требую, чтобы ты извинилась перед Луцием Корнелием Суллой. Перед нами ты можешь не извиняться. Излишний труд: ты все равно потеряла нашу любовь и уважение. Он вышел из комнаты.

Юлилла покраснела. Она повернулась к матери и попыталась броситься к ней. Но Марция отступила от дочери, словно от прокаженной.

– Отвратительно, – прошипела она. – И все – ради мужчины, который не достоин лизать землю, по которой ходил Цезарь!

– О, мама!

– Не надо! Ты спешила вырасти, Юлилла; спешила стать женщиной, готовой к супружеству. Что же, и будь такой. Зачем тебе мама? – и Марция тоже вышла.

Несколькими днями позже Гай Юлий Цезарь писал своему зятю, Гаю Марию:

«Итак, с невеселым этим делом, наконец, покончено. Мне бы хотелось верить, что Юлилла получила урок, но в этом я сомневаюсь. В будущем, Гай Марий, ты тоже столкнешься с муками отцовства. Можешь учиться на моих ошибках. Но едва ли захочешь. Каждый ребенок, рождающийся в этом мире – особенный, и следует с ним обходиться особо. Где мы ошиблись? Я, честное слово, не знаю. Даже не знаю, ошиблись ли мы вообще. Я глубоко оскорблен, как и Марция, которая отказывается идти на встречу дочкиным предложениям дружбы и уважения. Дитя ужасно страдает, но, спросив самого себя, следует ли нам и дальше сохранять дистанцию, я решил, что это – необходимо. Любовь мы дарили ей всегда, а возможность отвечать самой за себя – нет. Чтобы научиться, она должна страдать.

Справедливость заставила меня обратиться к нашему соседу Луцию Корнелию Сулле и просить его принять извинения Юлиллы. Поскольку он не захотел их принять, я настоял, чтобы он вернул все ее письма и заставил Юлиллу сжечь их, но только после того, как она вслух прочла все свои глупости мне и своей матери. Как трудно быть таким жестоким к своему чаду! Но куда страшнее, что только подобные раны в сердце она и запомнит.

Впрочем, достаточно о Юлилле. Произошли события и более важные. Возможно, я первый посылаю эти новости в Африканскую провинцию, так как мне твердо обещали, что мое письмо попадет в груз, покидающий Путеоли завтра. Марк Юний Силан был с треском разгромлен германцами. Более тридцати тысяч погибли, остальные настолько деморализованы и дезорганизованы, что разбрелись, куда попало. Силан не только перенес это и, похоже, не стыдится, что сам уцелел. Он самолично принес известие в Рим и делает вид, будто предвидел несчастье. Конечно, он стремится открутиться от обвинений в измене, и, я полагаю, преуспеет. Если комиссия Мамилиана уполномочит подвергнуть его испытанию, обвинение станет возможным. Но вряд ли собрание центурионов обвинение поддержит.

Слышу твой вопрос: «Что же с германцами? Они все еще движутся к побережью Средиземного моря, население Массилии в панике?» Нет. Поверишь ли, разгромив армию Силана, они тут же повернули на север. Скажу тебе, Гай Марий, мы дрожим от страха. Потому что они придут. Рано или поздно, они придут. И нет у нас военачальников, чтобы противостоять им. Разве что Марк Юний Силан? Италийские союзники приняли на себя главный удар. Сенат сейчас разбирает поток жалоб от марсийцев, самнитов и других народов.

Но закончу на более светлой ноте. У нас сейчас в разгаре веселая война с нашим уважаемым цензором Марком Эмилием Скавром. Другой цензор, Марк Ливий Друз, три недели назад неожиданно умер, на чем пятилетие цензоров оборвалось до срока. Скавра, конечно же, обязали оставить место. Но он не захотел! Тут и пошла потеха.

Как только состоялись похороны Друза, Сенат собрался и приказал Сквару оставить свои цензорские полномочия. Сквар отказался.

«Цензором меня избрали, я затеял важные стройки и сейчас, на полпути, не могу же я бросить дело», – сказал он.

«Марк Эмилий, Марк Эмилий, это ничего не значит! – возразил Метелл Далматийский. – «Законы гласят, что, если один из цензоров умирает в срок своих полномочий, пятилетие заканчивается, и его напарник должен немедленно выйти в отставку».

«Меня не волнует, что гласят законы! – отвечал Сквар. – «Я не могу немедленно выйти в отставку, да и не хочу»

Его просили, умоляли, кричали и спорили – все бесполезно.

«Нассать мне на вас на всех!» – закричал он и тут же вышел, собрав свои свитки с планами и контрактами.

Так что Метелл Долматийский созвал новое собрание Сената и заставил его обратиться к консулам, требуя немедленной отставки Скавра. Группа депутатов отправилась побеседовать со Скавром, который восседал на подиуме храма Юпитера – в своей резиденции /отсюда ближе до Портика Метелли, где вечно толкутся подрядчики-строители/.

Теперь, как ты знаешь, я не приверженец Скавра. Он силен, как Улисс, но лжив, как Парис. Но мне бы хотелось, чтобы ты видел, как Скавр разделался с ними! Как это удалось сему костлявому недоростку – не знаю. Марция сказала, что всему виной его красивые зеленые глаза, талант оратора и удивительное чувство юмора. Ну, с чувством юмора я согласен, но что такого в его глазах и голосе? Марция говорит, что мужчине этого не понять. Что ж, женщины, похоже, чувствуют тоньше нас. Возможно, Марция права насчет Скавра.

Так вот, сидит он, плюгавый позер, возле величественного храма, первого в Риме, среди изваяний славных полководцев Александра Македонского – изваяний, что Метелл Македонский выкрал из старой столицы Александра – Пеллы. Кони их – точно живые. Может ли с ними сравниться какой-то лысый коротышка? Клянусь, что каждый раз, когда вижу спутников Александра, мне кажется, что они вот-вот сойдут со своих постаментов и ускачут.

Я отвлекся. Ближе к делу. Когда Скавр увидел депутацию, то отставил в сторону контракты и сел, прямой, словно копье, на свое кресло в классической позе.

«Ну?» – спросил он, адресуясь к Далматийскому, которого избрали в ораторы.

«Марк Эмилий, Сенат приказывает вам оставить немедленно пост цензора», – сказал этот неудачник.

«А я не хочу,» – сказал Скавр.

«Вы должны!» – промычал Долматийский.

«Ничего я не должен!» – сказал Скавр и повернулся в нему спиной, делая знак подрядчикам продолжить дело: «Итак, что я сказал перед тем, как меня столь бестактно прервали?»

Долматийский сделал еще одну попытку: «Марк Эмилий, прошу вас…»

Но все, чего он добился, было: «Нассать мне на вас! Нассать, нассать и еще раз нассать!»

Сенат вознегодовал и передал вопрос на рассмотрение в плебейское собрание, спихнув тем самым на плебс проблему, его не волнующую. Плебс все же собрался и, обсудив позицию Скавра, обязал коллегию своих трибунов решить проблему. Они посоветовали убрать Марка Эмилия Скавра с должности любым путем.

Так что вчера, девятого декабря, можно было видеть, как все десять трибунов плебса маршировали к храму Юпитера с Гаем Мамилием Лиметанием во главе.

«Я направлен сюда Народом Рима, Марк Эмилий, чтобы сместить вас с должности цензора,» – объявил Мамилий.

«Поскольку не народ меня выбирал, Гай Мамилий, то и сместить меня он не может,» – сказал Скавр. Его лысина блестела на солнце, как яблоко.

«Как бы то ни было, Марк Эмилий, народ всею силою своей власти требует, чтобы вы вышли в отставку,» – сказал Мамилий.

«Не выйду!» – отрезал Скавр.

«В таком случае, Марк Эмилий, народ наделил меня полномочиями арестовать вас и препроводить в тюрьму до вашего официального согласия,» – сказал Мамилий.

«Буду я слушать всякого сопляка!» – ответствовал Скавр.

После чего Мамилий повернулся к толпе, которая, естественно, собралась посмотреть на представление, и крикнул: «Народ Рима, я призываю тебя в свидетели того, что я налагаю вето на цензорскую деятельность Марка Эмилия Скавра!»

На этом вопрос был исчерпан. Скавр свернул свои контракты и передал все своим клеркам, взгромоздил на раба свое кресло, раскланялся перед аплодирующей толпой, которая больше всего любит хорошую свару между должностными лицами, восторгается Скавром, потому что у него есть тот особый род храбрости, который все римляне ценят в своих вожаках. Потом он сбежал вниз по лестнице храма, мимоходом шлепнул чалую лошадь Пердикассия, взял Мамилия под руку, и покинул поле боя непобежденным.»

Цезарь вздохнул: замечательно все-таки он описал новости Марию. Лучшего корреспондента, чем тесть, посланному в Африканскую провинцию, и желать не приходится. Пусть развеет письмо скуку войны с Югуртой, затянутой Метеллом. По крайней мере, так описывал эту кампанию Марий, вопреки рапортам, которые Метелл посылал в Сенат.

Ты вскоре услышишь – если еще не слышал – что Сенат продлил сроки командования Квинта Цецилия над Африканской провинцией и в войне с Югуртой. Уверен, тебя это не удивит. Думаю, теперь Цецилий разовьет большую активность. Ведь цель его – дотянуть до конца нынешнего консульства.

Я согласен, что ваш предводитель чересчур затягивает кампанию, которая до лета должна была бы закончиться, если учесть, что вы отбыли раннею весной. Но в его письмах утверждается, что армию следует еще поднатаскать, и Сенат им верит. Да, мне не понятно то, почему он назначил тебя, пехотинца, возглавлять кавалерию, так же как я усматриваю пренебрежение талантами Публия Руфа в использовании его в качестве praefectus fabrum, хотя он нужнее на поле брани; глупо заставлять его заниматься снабжением колонн и ремонтом артиллерии. Однако, это прерогатива главнокомандующего – использовать людей по своему усмотрению, начиная от старших легатов до простых рядовых.