355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Кох Лутц » Лис пустыни - Генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель » Текст книги (страница 14)
Лис пустыни - Генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель
  • Текст добавлен: 19 сентября 2016, 13:07

Текст книги "Лис пустыни - Генерал-фельдмаршал Эрвин Роммель"


Автор книги: Кох Лутц



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Фон Рундштедт доложил, что все три рода войск, армия, авиация и флот, значительно уступают союзникам. Абсолютное господство противника в воздухе и на море не позволяют своевременно вводить в бой подкрепление, или же ОКБ попросту запрещает передислокацию соединений, как это было в случае с резервными танковыми дивизиями.

Потом к дискуссии подключился Роммель и подробно охарактеризовал положение на фронте. Он не сомневался в скором падении Шербура и предугадал направления главных ударов союзников в будущем – уже обозначившиеся попытки прорыва через Сен-Ло на юг, к Парижу, или прорыв под Авраншем в целях отторжения Бретани. Маршал сделал однозначный вывод: успешная оборона позиций при имеющемся соотношении сил категорически исключена. Поражение во Франции может привести к непредсказуемым последствиям для всего фронта в целом. Чтобы только контролировать ситуацию в ее нынешнем состоянии, необходимо достаточное подкрепление – танки и как можно больше самолетов.

Роммель воспользовался представившейся возможностью и высказал свои соображения о предотвращении в будущем беззаконий СД по отношению к гражданскому населению. Он напомнил Гитлеру, что трагедия Орадура{30} всколыхнула Францию и вызвала волну возмущения и ненависти к немцам. Гитлер грубо оборвал маршала:

– Не суйте свой нос в проблемы, которые не имеют к вам ровным счетом никакого отношения. Чем размышлять о дальнейшем ходе войны, занялись бы лучше фронтом вторжения...

Потом, не давая никому возможности вставить хотя бы одно слово, долго и неконструктивно говорил фюрер. Он опровергал очевидные истины, оспаривал число боеспособных союзнических дивизий, не соглашался с оценкой положения и всячески преувеличивал достоинства и возможности "Фау", первое боевое применение которых состоялось за сутки до этой встречи. Общий вздох разочарования послышался в комнате для совещаний, когда ответственный за "оружие возмездия" генерал, отвечая на вопрос Гитлера, доложил, что невозможно произвести прицельный залп по плацдарму без угрозы для безопасности собственных войск, поскольку допустимое отклонение ракет от цели составляет 20 км. В этих словах прозвучало невольное признание того, что вряд ли возможен прицельный обстрел баз вторжения и в самой Англии.

Обстановка стала еще более драматичной, когда маршал, не стесняясь в выражениях, высказал все, что он думает о люфтваффе. Гитлер устало и отрешенно произнес:

– Не хочу ничего слышать о люфтваффе Я отношусь к числу тех, кто стоял у истоков наших ВВС, и, к сожалению, еще и числу тех, кто был самым жестоким образом обманут относительно их истинных возможностей. Мне все время называли ложные цифры и нереальные сроки.

Вопреки очевидным доказательствам, Гитлер не желал ничего слушать о подавляющем превосходстве противника, спрятав за удобной формулировкой, "такого не может быть никогда" – свою неспособность разобраться в обстановке. Тогда без лишней аффектации Роммель несколькими фразами поставил диктатора на место:

– Мой фюрер, я уже очень давно просил вас, чтобы кто-нибудь из вашего окружения или из числа обладающих достаточными полномочиями чинов ОКБ, люфтваффе или флота побывал на фронте, чтобы собственными глазами увидеть происходящее. Слава Богу, это, наконец, произошло, и теперь я могу заявить: фронт уверен в том, что все наши беды происходят оттого, что нами командуют "кабинетные полководцы"!

Гитлер был настолько обескуражен такой откровенностью, что даже не нашелся что ответить. Он сделал вид, что принял к сведению последнее замечание Роммеля и пообещал прислать подкрепление. Он снова, как это уже было 1 апреля в Бергхофе, во время встречи с Шпайделем, завел разговор о "1000 ждущих своего часа истребителей". Они так и не появились на фронте тогда, никто не ждал их и сейчас. Уже в самом конце совещания фюрер охарактеризовал положение на Восточном и Юго-Восточном фронтах как "вполне стабилизировавшееся" и безапелляционно заявил, что "новые реактивные истребители и ракеты "Фау" уже в ближайшее время окончательно решат вопрос выхода Великобритании из войны".

Эта первая и единственная встреча с верховным главнокомандующим вермахтом на фронте вторжения продолжалась почти 7 часов. Через два дня было запланировано еще одно совещание с фронтовыми командирами на КП группы армий "Запад", но уже на следующий день Гитлер и сопровождавшие его лица вылетели в Берхтесгаден. Начальник генерального штаба группы армий "Запад" генерал Блюментрит не без иронии назвал причиной столь поспешного отъезда фюрера взрыв "заблудившейся" на несколько десятков километров "Фау" рядом с железобетонным фюрербункером.

Как и следовало ожидать, обещанное подкрепление так никогда и не появилось на фронте. Союзники захватили Шербур, а потери германских войск беспрецедентно возросли. Через неделю после совещания в Суасоне, 25 июня, началось контрнаступление русских на Восточном фронте, скоординированное с одновременным наступлением союзников на Западе. Это привело к тому, что центральный Восточный фронт рухнул, и теперь ОKB бросало все резервы в образовавшуюся брешь, чтобы избежать окончательной катастрофы. В Ставке стало хорошим тоном считать Западный фронт второстепенным и приводить его в качестве примера "нерасторопности руководства и вялости войск". Правдивые слова Роммеля не понравились диктатору и привели к тому, что он и его военные советники практически перестали интересоваться действительным положением дел на Западе. От фронта им были нужны только своевременные сводки и рапорты, да и в них они умудрялись видеть только то, что хотели увидеть.

Задолго до трагедии на Нормандском фронте нечто подобное довелось пережить Гудериану в России. В канун Рождества 1941 года он умолял фюрера дать разрешение отступить от Тулы, но тот был непреклонен. Вот что написал генерал об этой встрече:

– Они не верят ни одному нашему донесению, потому что давно сомневаются в нашей правдивости. Они устраивают дурацкий переспрос, хотя на самом деле и знать ничего не желают! Ни Кейтель, ни Йодль, ни Гитлер не провели и одного дня на фронте за всю русскую кампанию. Когда я закончил доклад, в кабинете воцарилось ледяное молчание. Тогда я продолжил: "Я вижу, что меня не пожелали понять". Потом предложил фюреру заменить его советников на фронтовых командиров. Это предложение и стало причиной последовавшей через несколько дней отставки. Там, среди властей предержащих нет и не может быть друзей. В лучшем случае можно рассчитывать на молчание некогда хорошо относившегося к вам лица!

В Ставке ничего не изменилось за три прошедших года. Разве что положение на европейском театре военных действий стало значительно хуже, чем было на русском фронте холодной зимой 1941 года. Понять нужды фронта, услышать биение его пульса мог только тот, кто проливал свою кровь в окопах, кто на изрытом снарядами поле боя умирал вместе со своей ротой под ковровой бомбардировкой, кто отбивал атаки под ураганным огнем тяжелой артиллерии, за кем как злобные фурии охотились штурмовики. Понять фронт мог только фронтовик! Даже малой толики фронтового опыта было бы достаточно, чтобы действовать иначе, чем это делал Гитлер. Но, увы, штаб-квартира фюрера была страшно далека от реалий фронтовой жизни – в "Волчьем логове" и "Орлином гнезде"{31} властвовали холодность, заносчивость и непрофессионализм, а канцелярщина подменила живой опыт!

Первые три недели "Битвы за Францию" я провел рядом с Роммелем и часто сопровождал его во время поездок по фронту. В моих блокнотах он ставил сокращенную подпись в виде витиеватой "Р" в знак согласия с написанным. Я надеюсь, что три фронтовых репортажа, которые я отправил в Германию летом 1944 года, позволят читателю увидеть войну глазами солдата и понять, каких подчас сверхчеловеческих усилий стоили победы вермахта, сколько тягот, лишений и суровых испытаний выпало на долю наших парней во Франции. "ЖИЗНЬ ПОД ТАНКАМИ"

Канский фронт, 14.06.1944.

Над полем боя повисли косматые клубы дыма. Воздух загустел от пыли и пороховой гари. Выстрелы рвут его в клочья, а земля под ногами корчится в судорогах от мощных разрывов вражеских снарядов. Чрево матери-земли изъязвлено тысячами глубоких воронок. Небольшая роща исчезает прямо на моих глазах – чей-то гигантский стальной кулак как спички ломает столетние деревья, вбивает их в землю, перемалывает в труху. Все вокруг дрожит и вибрирует. Огненный шквал вздыбливает землю, она с утробным стоном разверзается и извергает в небо фонтаны месива из камней, грязи и смертоносного металла. Убийственной силы смерч обрушивается на наш передний край – с диким ревом, воем и шипением проносятся тысячи иззубренных осколков, а потом укладываются прямо у наших ног как свора голодных, почуявших кровь псов.

Мимо на надсадно ревущем мотоцикле проносится связной. Лица не разглядеть – одна сплошная корка из пыли, грязи и пота, да бешено сверкающие глаза. На рассвете наша пехота контратаковала, и я хорошо вижу невдалеке тела англичан, много тел. Ветер доносит хриплые стоны тяжелораненых британцев. Под огнем союзнических батарей наши санитары делают им перевязку – так велит неписаный закон "фронтового братства".

"Мертвая зона" начинается сразу за нашим передним краем. Там нет места для живого – только воронки, груды земли и трупы. Я сижу на корточках в узкой стрелковой щели рядом с десятками немецких солдат. Здесь, глубоко под землей, они проводят фронтовые дни и ночи. Прислушиваются, спят, ждут... Когда же "томми" опять полезет вперед?

За нашей спиной лежит Кан – пылающий, истекающий кровью город. Корабельная артиллерия союзников опустошила его некогда аккуратные улочки. Теперь на месте аккуратных нормандских жилищ дымятся развалины, и прожорливое пламя облизывает стройные силуэты городских церквей. Как стаи воронья непрестанно кружат над руинами безвинно замученного города эскадрильи вражеских бомбардировщиков и штурмовиков в непрестанных поисках свежей крови. Над шпилем удивительным образом уцелевшего собора клубится тошнотворный чад. Умирающий Кан...

Не хочется покидать такое надежное и привычное укрытие. Но тут передо мной с оглушительным треском разрывается граната, и облако пыли на какое-то мгновение укрывает меня от вражеских наблюдателей. Мне нужно попасть к чудом уцелевшей группе деревьев на той стороне луга, и я решаюсь на перебежку. Рывок, и вот уже я ныряю в густое облако из испарений, пороховых газов и пыли, падаю, сворачиваюсь в клубок обнаженных нервов, кубарем качусь вперед и распластываюсь на земле. Боже мой, как хорошо ощутить землю в своих объятиях, крепко прижаться к ней, впиться губами в ее истерзанное тело и слиться с ней, ощущая только, как проносятся над взмокшей спиной смертоносные кусочки железа. Последний рывок, последняя перебежка – и я у цели. Танк прекрасно замаскирован, и уже с расстояния в дюжину метров ни за что не определишь, где здесь куст, а где грозная боевая машина!

– Где командир?

– Там, под танком...

Становлюсь на колени, отодвигаю легкий броневой лист и энергично протискиваюсь в узкий лаз подземного укрытия. Вижу поблескивающие в полутьме, выжидательно разглядывающие меня глаза. После очередного залпа тяжелыми фугасами по танковой позиции у меня нет сил вымолвить хотя бы слова приветствия. Я всецело отдаюсь чувству защищенности и покоя. От бешеных ударов пульса гудит как медный котел голова, а сердце готово выскочить из груди. Мир, тишина и надежность упрятанного глубока под землей спасительного убежища быстро приводят меня n чувство. Я представляюсь и докладываю, что привело меня на этот необычный полковой КП. Наконец, раздается хорошо знакомый мне и легко узнаваемый, чуть ироничный голос командира:

– Здравствуйте, Кох. Что ж, мир тесен. Довелось еще раз свидеться. Помните Тулу.

– Так точно, герр полковник. С тех пор мы научились любить утробу своих танков.

В России танки укрывали нас как курица крыльями своих цыплят! Помню, у меня да и у других были изодраны гимнастерки – таким узким был просвет между землей и днищем танка и укрываться там можно было только в лежачем положении. Но все равно здесь уютно: пять человек лежат на земле, плотно прижавшись друг к другу. Укрытые маскировочными сетками опорные катки и две небольшие земляные насыпи спереди и сзади корпуса не выпустят наружу и слабого луча света. Тускло светит ручной фонарик, и я уже различаю лица в полутьме. Командир водит пальцем по карте с множеством символов, отметок и цифр. И рассказывает, рассказывает. В скупых на подробности солдатских словах перед моими глазами оживают картины жестоких и напряженных боев последних дней...

...Мне рассказывали о танковом сражении севернее Кана: о маневрировании, поисках позиции для атаки и благоразумном отступлении для перегруппировки. Я услышал ликующие возгласы экипажей, одержавших свою первую победу; увидел горящие как факелы вражеские танки. Наши танкисты собрали щедрую жатву. Стальные колоссы Монтгомери горели хорошо – будь то "Шерманы" или "Черчилли" – и с каждым днем число наших побед возрастало! Но и нам приходилось платить за победу дорогой ценой – ценой героической гибели наших парней. Закончились первые стычки и пошла война на уничтожение. Танки зарылись в плодородную землю Нормандии и ждут своего часа. Их укрытия разыскивают эскадрильи вражеских бомбардировщиков и штурмовиков, по позициям бьет тяжелая артиллерия, а противник перебрасывает все новые и новые дивизии. Что ж, их здесь ждут...

– Где наш передний край?

– 60 метров отсюда. На той стороне опушки леса.

– А противник?

– Не дальше 400.

Я возвращаюсь назад во время короткого затишья, снова ползу от воронки к воронке, минуя вражеские трупы. На востоке догорает день, уже проявился расплывчатый силуэт луны за облаками. Над полем боя стоит оглушительная тишина. Неужели в этом инфернальном мире птицы больше не благословляют уходящий день своими вечерними руладами? На какое-то мгновение мне показалось, что я услышал нежные соловьиные трели. Но только на одно мгновение, потому что почти сразу же прогремели залпы "благодарственного молебна" британцев на сон грядущий. И я снова превратился в сотрясаемую взрывами плоть на содрогающейся земле. Я метнулся в щель, увидев, как зарево огня поднялось над "танковым лесом". Там снова разверзся ад. Я подумал: разве нет предела человеческой выносливости и терпению? Они живут под танками и "берегут" себя для грядущих боев. А спроси у них, что такое подвиг, они затруднятся ответить.

ПОД УРАГАННЫМ ОГНЕМ

Дивизионный КП южнее Кана. 13.07.1944.

Раскаты орудийного грома, пронзительный вой мин, оглушительные разрывы снарядов и бомб, лязг гусениц и сухое стаккато автоматных и пулеметных очередей сливаются в какофоническую музыку войны. Она ввергает тебя в состояние оцепенения и напряженного ожидания, она заставляет тебя ощутить, что ты больше не принадлежишь самому себе...

На полях Нормандии развернулось ожесточенное сражение войны на уничтожение. Рядом со мной стоят офицеры, воевавшие здесь во время 1-й мировой. Один из них пристально вглядывается в объятый огнем и дымом пожарищ передний край нашей обороны и задумчиво произносит:

– То же самое было и во Фландрии в восемнадцатом году. Но иногда мне кажется, что сегодняшняя война приняла еще более ожесточенный характер

На самой линии горизонта, в туманной дымке уходящего дня легко можно различить горящую деревню и разрушенное здание аэропорта Карпикет на западе, в пяти километрах от Кана. В середине прошлой недели сюда просочились британские и канадские танки. С пятницы на субботу союзники предприняли концентрический штурм города и за считанные часы превратили некогда цветущий Кан в сплошные развалины.

Наши войска вели тяжелые оборонительные бои под ураганным огнем противника. Враг со всей очевидностью дал понять, что это не обычная война, а война на уничтожение, когда только за одни сутки боя, в воскресенье, выпустил по нашим позициям на ограниченном участке фронта 80 000 фугасных, осколочно-фугасных и осколочных гранат. С той же яростью и при массированной поддержке полевой артиллерии и корабельных орудий враг нанес удар западнее Кана в направление Мальто и Этервиля с целью захвата переправ через Орн. Танковым армадам союзников удалось глубоко вклиниться в боевые порядки нашей обороны. Еще не угас огонь германского сопротивления на позициях западнее и севернее Кана.

Наши парни сражаются до последнего патрона, до последнего человека и до последней капли крови. Они не спрашивают, как повлияет на положение фронта их яростная борьба и...неминуемая смерть. Они честно выполняют свой солдатский долг.

В ОКОПАХ НА ВЫСОТЕ "112"

Фронт юго-восточнее Кана. 15.07.1944.

Мы стоим, сильно пригнувшись в отрытых по плечи окопах высоты "112", ставшей ареной ожесточенных боев последних недель. Измочаленный осколками редкий кустарник скрывает нас от прямого наблюдения со стороны вражеских постов. До их передовых позиций рукой подать – каких-то 200 метров. Скрючившись в "земляных норах", враг так же, как и мы, пристально разглядывает наш передний край. Я стою в первой линии окопов держащей здесь оборону пехотной дивизии. На моих часах – 08.45. Местность просматривается на несколько десятков метров – еще не успел до конца рассеяться утренний туман, и моросит мелкий летний дождь. Только благодаря плохой видимости противник не обнаружил наших перемещений и не обрушил на нас шквальный огонь своих батарей. День за днем стальной кнут тяжелой артиллерии опускается на наши позиции, круша и перемалывая все живое и мертвое на изрытых глубокими воронками склонах высоты. Рядом в окопах сидят на корточках гренадеры танковой дивизии Ваффен СС – они сменили своих товарищей, сражавшихся в этом аду трое суток.

Авиация противника исключила всякую возможность перемещения в регионе Кана. Мы долго ждали благоприятного прогноза погоды, и, наконец, метеорологи дали "добро". Не опасаясь вражеских истребителей, мы рванули вперед на грузовиках повышенной проходимости, а тем временем в штаб пришло донесение, что наши войска только что отбили позиции обратного ската высоты "112" в ночной контратаке. Мы проникались духом недавнего сражения – мчались мимо искореженных обугленных остовов грузовиков, лавировали между воронками, проезжали через разрушенные и обезлюдевшие нормандские селения. Специально остановились рассмотреть "лисью нору" – индивидуальную стрелковую ячейку британцев. Все дороги были искромсаны бомбами, мы объезжали завалы и искали обходные пути. Здесь проходил передний край британцев.

Перед нами медленно вырастала громада холма. Обугленный, истерзанный лес на западном склоне, казалось, в немом крике простер изломанные руки-ветви к безжалостным свинцовым небесам. Мы медленно шагали вперед по полю смерти, настороженно озираясь по сторонам. Только этот крутой склон разделял сейчас нас и наших врагов. Мы с опаской прислушивались к редким выстрелам – к этому постоянному напоминанию врага о том, что смерть совсем рядом. Каждый шаг вперед обострял предчувствие близкой опасности. В ожесточенных боях за господствующую высоту "112" пролилось немало крови, и враг не зря предпринимал одну попытку за другой – с вершины открывается прекрасный вид не только на лежащие как на ладони немецкие позиции, но и глубоко в тыл наших войск. Сейчас на земле не осталось "живого места" – и вся она превратилась в одну сплошную рану, испещренную глубокими бороздами, изъеденную воронками, украшенную зловещими блестками смертоносных осколков на пожухлой траве. Кто знает, что выпало на долю этих мальчишек в мундирах вермахта? С чем можно сравнить дьявольскую силу рвущей барабанные перепонки какофонии ураганного огня? С землетрясением?.. Камнепадом?.. Лавиной?..

Мы подошли к стрелковым позициям защитников высоты. Можно пройти в двух шагах и не заметить тщательно замаскированные "щели" – присутствие солдат выдают брезентовое полотнище, котел полевой кухни и лежащее перед брустверами взведенное оружие. Здесь не принято много разговаривать – здесь понимают друг друга с полуслова.

Из укрытия мы внимательно разглядываем "ничейную землю" между нашими окопами и передним краем противника. Совсем рядом проходит трасса Кан Лизье – Эвре. Прямо перед НП стоит подбитый немецкий танк. Германские танкисты дорого продали свои жизни – поодаль замерли 4 сожженных длинноствольных "Шермана". Два из них шли бок о бок, когда бронебойные снаряды разворотили их бронированное нутро. Взрыв и детонация боекомплекта швырнули их навстречу друг другу. Так, сцепившись гусеницами, они и сгорели, сплавившись в двухбашенный монстроидальный сверхтанк с развернутыми в противоположные стороны орудиями. Магистраль, разбитая тяжелыми авиабомбами, ныряет в искромсанный лес. Слева виднеется Мезон-Бланш, что в переводе означает "белый дом", а еще левее – географические пункты с совсем уже мирными названиями: "le bon repos" ("к мирному покою") и "la grace de dieu" ("милость божья").

Просто не верится, что нам удалось спокойно осмотреть окрестности. Двое суток тому назад мы уже попытались подобраться к высоте "112", но тогда яростный заградительный огонь противника не позволял нам и носа высунуть из укрытия. Эти позиции уже несколько раз переходили из рук в руки. Британцы дважды сидели в тех самых окопах, из которых мы внимательно разглядываем сейчас их боевые порядки.

После многочасовой артподготовки они на какое-то время выбивали нас из траншей, но несли при этом такие потери, которых до сих пор не знала английская армия. Потеря высоты не обескуражила наших. Они накопили сил, преодолели сплошную огневую завесу и отбили позиции, чтобы снова отступить под давлением превосходящих сил противника и снова вернуться...

Теперь передний край снова проходит через вершину "112". Нам стало ясно, что значит для нашей армии эта невзрачная высота, когда солнце разогнало облака в небе над нашим тылом. Умытые дождем долины притягивали взгляд, а кристально чистый воздух, казалось, приближал далекую перспективу. Там на юге Фалез и Тюри-Аркур, там через луга и леса Нормандии несет свои воды Орн. Туда рвется враг – ему нужна река, переправы и плацдармы. Высота "112" стала символом кровавого сражения за Кальвадос. Война зверски изуродовала ее. Тяжелые бомбы выкорчевали тенистые дубравы, а тысячи осколочных снарядов срезали убранство ее полей. От взрывной волны легла как подкошенная зреющая на восточном и южном склонах пшеница.

Я сижу в окопе рядом с молодыми немецкими парнями. Перед ними разложены автоматы, пистолеты, фаустпатроны и базуки. Ветер медленно разгоняет тучи, и небо на севере все более прояснивается, а лица солдат становятся все мрачнее и отрешеннее. Вскоре до нас доносится приглушенный рев моторов – и над головами начинает кружить британский самолет-корректировщик. Благословенная тишина закончилась. Молох пробудился – страшная ненасытная сила снова требует кровавых человеческих жертв. Скоро на высоту обрушатся тонны смертоносного железа, но наши руки крепко держат автоматы, а глаза зорко смотрят в прорезь прицелов...

Глава 14.

Большая игра

Отставка фон Рундштедта

Неблагоприятное развитие событий на Восточном фронте заставило Гитлера прервать поездку на фронт и срочно вернуться в Бергхоф. Теперь, когда была окончательно исчерпана возможность решения проблемы военными методами, Роммель и Рундштедт могли не опасаться "суда истории" и возможных обвинений в том, что они "поторопились и спасовали в решительный для судеб рейха час". Фельдмаршалы собрались на совет. Фон Рундштедт с самого начала занял несколько странную позицию и отделывался (как это в свое время делал Гинденбург) фразой о "богемском ефрейторе". В свете дальнейших событий и поведения Рундштедта во время следствия по делу о "заговоре 20 июля"{32} фигура маршала предстает в достаточно неприглядном виде.

После встречи под Суасоном окончательно подтвердились подозрения Роммеля о том, что у Гитлера развилась своего рода "фронтофобия" и он неадекватно реагирует на действительность. С этого момента фюрер стал для него воплощением зла. Роммель принял твердое решение: во время запланированной повторной поездки диктатора на Запад в ультимативной форме потребовать от него как можно быстрее прекратить войну во Франции, чтобы избежать "избиения вермахта с воздуха" и удержать расползающийся по швам фронт в Советской России. Но с тех пор Гитлер так никогда и не появился на Западном фронте.

Зато в штабе группы армий "Запад" появилось изрядное число "приказов фюрера", отстраняющих от должности за "неподобающее вольнодумство" ни в чем не повинных офицеров. Так главнокомандующий танковой группой "Запад", генерал, барон Гейр фон Швеппенбург, попал в опалу и был обвинен в "пораженческих настроениях" только за одно предложение в своей докладной записке:

– ...мужество и героизм немецких пехотинцев и танкистов не компенсируют фактическое отсутствие в вермахте двух родов войск...

28 июня генерал-фельдмаршалов Рундштедта и Роммеля вызвали на оперативное совещание в Оберзальцберг. Увы, долгожданной беседы тет-а-тет так и не состоялось – наученный совещанием в Суасоне фюрер не захотел остаться наедине с маршалом. Обсуждение положения на Нормандском фронте проводилось только в широком кругу и все больше смахивало на поиски "козлов отпущения". Обоим маршалам удалось поделиться своими опасениями только с генерал-фельдмаршалом Кейтелем и пережить приятное потрясение твердокаменный глава ОКБ разделял их позицию и даже произнес:

– Да, да. Я все знаю, но уже ничего нельзя сделать...

Через несколько дней после возвращения маршалов из Ставки Гитлер сместил фон Рундштедта и назначил его преемником фельдмаршала Клюге. Это был реванш фюрера за их беседу с Кейтелем. Начиная с июля положение на фронте резко ухудшилось. Лимит прочности и боевого духа немецких войск в Нормандии и Бретани давно уже был исчерпан. За месяц ожесточенных боев вермахт безвозвратно потерял 250000 солдат и офицеров, включая две дюжины генералов и 300 командиров среднего звена. За это время на передний край не было передислоцировано ни одного взвода, кроме 30000 военнослужащих, вернувшихся на фронт после выписки из госпиталей. Неоднократные просьбы об усилении гарнизонов Атлантического побережья Франции, особенно в зоне Английского канала, встречали решительный отказ ОКБ. Наконец, Кейтель спохватился, но было уже поздно. Так называемая "Канадская дивизия" вермахта дислоцировалась на Нормандских островах и не сделала ни одного выстрела за всю кампанию. Роммель добивался ее перевода на полуостров Котантен для обороны Шербура, а когда услышал очередное "нет", в сердцах воскликнул:

– В таком случае через 4 или 5 недель лопнет вибрирующая струна фронта и танковая волна союзников хлынет во Внутреннюю Францию. Враг выйдет на оперативный простор, а за нашей спиной нет больше резервов, чтобы встретить их под Парижем...

По меткому замечанию американцев, летом 1944 года германский фронт в Нормандии представлял собой "твердую скорлупу с мягкой сердцевиной незащищенного тыла".

"Преображение" Клюге

В самый напряженный и решительный для судьбы фронта момент генерал-фельдмаршал фон Клюге сменил фон Рундштедта на посту главнокомандующего группой армий "Запад". Штаб-квартира фюрера поставила перед ним недвусмысленную задачу: "навести, наконец, порядок на Западе и добиться от Роммеля неукоснительного выполнения приказов ОКБ". Так Клюге появился на КП группы армий, твердо уверенный в том, что до сих пор неудачи фронта были связаны с неграмотными действиями Роммеля и Рундштедта. Первая же встреча с Роммелем закончилась острой стычкой, когда, нарочито растягивая слова, Клюге изрек:

– Герр Роммель, нужно же и вам когда-нибудь научиться подчиняться!

Роммель вспылил, хлопнул ладонью по столу и вскричал:

– Герр фельдмаршал фон Клюге, ответьте мне на вопрос: где, когда и при каких обстоятельствах я выказывал неповиновение?

Решительный разговор был на некоторое время отложен, и по рекомендации маршала Роммеля фон Клюге отправился в инспекционную поездку на фронт. К чести фон Клюге, он как опытнейший практик-фронтовик очень быстро составил себе представление о реальном положении дел и понял, что его попросту ввели в заблуждение в Бергхофе и напрасно настроили против Роммеля. Потрясенный Клюге своими глазами увидел обескровленные остатки немецких дивизий, проявлявших неслыханное мужество и героизм, которыми восхищались даже враги. Он увидел истекающий кровью фронт, выполняющий "приказ фюрера держаться любой ценой".

Ведомство Геббельса неистовствовало в восхвалении новых систем вооружения, "способных повернуть ход войны вспять и нанести сокрушительный удар по врагу". Так как никакого подкрепления в ближайшее же время не предвиделось, эта попытка "реанимации боевого духа" рвущего жилы фронта влекла за собой катастрофические последствия – вермахт ожидали разочарование, потрясение, шок и коллапс.

В июле в штаб-квартире Роммеля разыгрались драматические события. Вначале для беседы с маршалом прибыл генерал-квартирмейстер{33} Вагнер, связанный с группой Вицлебена, Бека и Штауффенберга. Вагнер привез из Берлина своего ближайшего друга, полковника Финка, в свою очередь уже много лет дружившего с графом фон Штауффенбергом. Финк вступил в должность обер-квартирмейстера при главнокомандующем группой армий "Запад". Через несколько дней на оперативном совещании при главнокомандующем экспедиционными войсками во Франции Штюльпнагеле генерал Шпайдель заявил о "невозможности нанесения запланированного контрудара под Каном из-за катастрофической нехватки резервов".

9 июля в Ла-Рош-Гюйон к Роммелю прибыл связной Герделера, подполковник фон Хофакер. Он привез послание руководства заговорщиков с анализом военно-политического положения Германии: ...после не вызывающего сомнения военного успеха союзников во Франции и развала Западного фронта необходимо стремиться к заключению перемирия и сепаратного мира с Великобританией и США, чтобы бросить все силы на Восток и остановить русскую армию. Союзники не захотят иметь дел с Гитлером, Герингом, Гиммлером или Риббентропом и ни при каких обстоятельствах не сядут с ними за стол переговоров. Для спасения Отечества военное руководство Западного фронта должно проявить инициативу и предпринять самостоятельные шаги. "Запад" обязан вступить в прямые переговоры с Эйзенхауэром или Монтгомери. Меморандум с подробными планами, включающими взаимную перегруппировку войск и прекращение воздушной войны, следовало как можно быстрее передать союзникам. Герделер возлагал особые надежды на Роммеля и надеялся, что именно он возглавит и осуществит эту акцию... Маршал одобрительно отнесся к меморандуму Герделера – требования заговорщиков в целом соответствовали его собственному видению проблемы и политическим намерениям – и пообещал Хофакеру свою полную поддержку. Роммель считал целесообразным изложить содержание меморандума еще и фельдмаршалу фон Клюге.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю