Текст книги "Жизнь"
Автор книги: Кит Ричардс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
Дебора, Кит и Анита в Испании
Итак, Анита, Дебора и я покатили в Испанию, а когда доехали до Барселоны, то отправились в знаменитое место на Рамбле, где играют гитаристы фламенко. Тогда это был злачный район, и когда мы, наслушавшись, около трех утра вышли на улицу, там происходил мини-погром. Народ из всех сил швырялся в «бентли» чем ни попади и особенно разошелся, когда показались мы. Может, они были против богатых, или против нас. Может, это было потому, что я в тот день выставил папский флаг. У меня на машине имелся штырь для флажков, и я их постоянно менял. Прибыла полиция, и ни с того ни с сего посреди ночи в Барселоне я оказываюсь участником дежурного судебного фарса. Низкий потолок, плитка на полу, судья во главе этой ночной выездной сессии, напротив – длинная скамья с примерно сотней парней в линеечку, и я там же замыкающий. Потом вдруг появились копы и начали обхаживать всех дубинками по башкам. Каждый получил по разу. И никто не удивился. Вообще у меня было впечатление, что это вполне рутинный процесс. Попадаешь ночью в такой суд, получаешь стандартную порцию. И я последний на этой скамейке. Том ушел за моим паспортом, пропал на несколько часов, но, когда наконец он его принес, я помахал им у них перед носом: «Её Величество требует»[101]101
«Его Британского Величества Государственный секретарь именем Её Величества просит и обязует всех, кого это касается, обеспечить носителю сего свободный проезд...» – текст-обращение на внутренней стороне обложи британского паспорта.
[Закрыть]. А они отделали парня прямо рядом со мной. Примерно на девяносто девятой разбитой голове я решил, что они отделают всю скамью. Но нет. Судья только хотел, чтоб я показал на уже отобранных кандидатов – из их обычных завсегдатаев, чтобы было на кого повесить ущерб машине и беспорядки. Но я ничего показывать не собирался. Поэтому все свелось к штрафу за парковку в неположенном месте – подписать листок бумаги, предать деньги. Но и после этого они оставили нас в тюрьме до утра.
Дебора Диксон
На следующий день мы починили ветровое стекло и подняли якорь с новой надеждой, но без Деборы, которой хватило переругиваний в машине и полицейских участков, и поэтому она решила вернуться в Париж. Лишившись чужого присмотра, мы поехали в сторону Валенсии. И между Барселоной и Валенсией Анита и я обнаружили, как сильно мы интересуем друг друга.
За всю жизнь я ни разу не подкатывал к женщинам. Я просто не знаю, как это делается. Инстинктивно я всегда оставляю это ей самой. Что не очень нормально, но я не способен исполнить этот трюк с подкатом: «Эй, красавица, как дела? Может, уединимся?» Я в таких случаях проглатываю язык. Наверное, все женщины, с которыми я был, – им приходилось снимать меня, так или иначе. Но, с другой стороны, я подкатываю по-своему – создаю поле невыносимого напряжения. Кому-то придется что-то сделать. Она либо просекает тему, либо нет, но сделать первый шаг я не способен. Я всегда знал, как действовать в женском окружении, потому что из двоюродных у меня большинство были сестры, и я чувствовал себя очень уютно в их компании. Если им интересно, сделают первый шаг сами. Вот чему меня научил опыт.
Так что первый шаг сделала Анита. Я просто не представлял, как можно полезть к девушке друга, пусть даже он превратился в сволочь даже по отношению к ней самой. Такой вот во мне живет сэр Галахад[102]102
Рыцарь Круглого стала, герой легенды о Священном Граале.
[Закрыть]. А ведь она еще и красавица. Мы все сближаемся и сближаемся, и вдруг – раз – в отсутствие своего мужчины она набирается смелости разбить лед и послать все к чертям. На заднем сиденье «бентли» где-то между Барселоной и Валенсией Анита и я посмотрели друг на друга, а напряжение уже зашкаливало, и вот не успел я опомниться, как она делает мне минет. И тогда напряжение исчезло. Уф-ф. И вдруг мы теперь вместе. Когда тебя застигает такое, говорить как-то не хочется. Ощущаешь даже без всяких слов – огромное чувство облегчения, что вот сейчас что-то разрешилось.
Стоял март, в Испании это уже весна. В Англии и Франции мы все ежились, зима зимой, но стоило перебраться через Пиренеи, как уже через полчаса наступила весна, а к моменту, когда мы добрались до Валенсии, – и вовсе лето. До сих пор помню аромат апельсиновых деревьев в Валенсии. Вообще, когда впервые ложишься в постель с Анитой Палленберг, все очень хорошо помнится. В Валенсии мы остановились на ночь и взяли номер под именем графа и графини Зайгенпусс, и тогда я в первый раз переспал с Анитой. А из Альхесираса, где мы уже были графом и графиней Кастильоне, паромом и машиной добрались до Танжера и поселились в отеле El Minza. Там, в Танжере, находились Роберт Фрейзер, Билл Берроуз, Брайон Гайсин, его друг и соратник по «нарезкам»[103]103
Имеется в виду т.н. метод нарезок (cut up) – художественный прием изобретенный дадаистом Тристаном Тцарой и впоследствии развитый Гайсином и Берроузом.
[Закрыть], еще один хиппующий выпускник публичной школы, и Билл Уиллис, декоратор особняков экспатриантов. Нас встретила стопка телеграмм от Брайана с требованием, чтобы Анита вернулась и забрала его. Но мы не собирались никуда трогаться, кроме как в старый город, в танжерскую касбу. Где-то неделю у нас непрерывный трах-трах-трах в этой самой касбе, мы резвимся, как кролики, но и гадаем одновременно, как со всем этим будем разбираться. Потому что в Танжере мы вообще-то ждем Брайана. Ведь мы его ссадили только для того, чтоб он подлечился. Как помню, и я, и Анита старались держаться приличии по крайней мере друг перед другом. «Когда Брайан приедет в Танжер, сходим туда-то и туда-то». «Давай позвоним, узнаем, как там его здоровье». И все в таком духе. И одновременно думаем о нем в самую последнюю очередь. То есть, по правде: «Блядь! Брайан появится в Танжере, и придется начать играть в игры». «Да уж, хоть бы он коньки откинул, что ли». Опять же с Анитой большой вопрос: она с ним или она со мной? Мы понимали, что создаем неуправляемую ситуацию, может быть, угрозу существованию группы. И мы решили сдать назад, предпринять стратегическое отступление. Анита не хотела бросать Брайана. Не хотела уходить – сплошные слезы и сопли. Она переживала о том, как это скажется на Stones, будто это великое предательство, которое может все обрушить.
Песня под названием Can’t Be Seen
Мы съездили к Ахмеду – поставщику гашиша, о котором тогда, на заре наркоэпохи, ходили легенды и с которым Анита познакомилась на пару с Крисси Гиббсом в предыдущий визит. Низенький марокканец с фарфоровым китайским сосудом на плече, который шел и все время на них оглядывался, провел их через медину наверх, к Минзе, и впустил в крохотную лавку, в которой не было абсолютно ничего, кроме шкатулки с драгоценными марокканскими цацками и огромных запасов гашиша.
Его лавка стояла на ступенчатом склоне, который называется Эскалье-Валлер и спускается от Минзы, – один из одноэтажных магазинчиков по правой стороне, которые задами выходили на сады Минзы. Ахмед начинал с одной лавки, потом завел себе еще две прямо над ней. Между ними шел лестничный проход – внутренний, запутанный, как лабиринт, – и, пройдя в верхние лавки, ты обнаруживал несколько латунных кроватей с цветастыми бархатными матрасами, на которых можно было как следует дунуть и отрубиться на денек или два. А потом ты приходил в себя, и он давал тебе еще дури, чтобы ты отрубился еще сильнее. Комната сильно напоминала подвал и была увешана всеми чудесами Востока: халатами, покрывалами, изящными светильниками... пещера Аладдина, в общем. Сама лавка была жалкой халупой, но внутри он украсил её как дворец.
Ахмед Дырявый Лоб, как мы его называли, потому что молился он так усердно, что заработал ямку посреди лба. Он был хороший продавец. В первую очередь мятный чай, потом уже трубка. Любил слегка попроповедовать, поэтому, когда вручал трубку, обычно рассказывал тебе об очередном невероятном приключении Пророка в пустыне. В общем, доблестный представитель своей религии и неунывающий оптимист. Плюс, конечно, классический марокканский ловчила. С щелью между зубами и этой его шикарной нестираемой улыбкой. Стоило ему начать улыбаться, и улыбка больше не сходила с его лица. И скалится на тебя, и скалится. Но у него водилась такая фантастическая шмаль, что ты практически попадал в страну молочных рек и кисельных берегов. После нескольких раундов это почти напоминало кислоту. А он все входил и выходил с засахаренными фруктами и конфетами. И было очень трудно оттуда выбраться. Думаешь, что пропустишь по-быстрому и займешься своими делами, но заниматься чем-то другим получалось крайне редко. Ты мог оставаться там круглые сутки, день и ночь напролёт, ты там мог поселиться. И всегда на заднем плане завывало «Радио Каир» – с помехами, всегда слегка недонастроенное.
Вообще-то в Марокко фирменным блюдом был киф – растертый с табаком лист, который они курили в длинных трубах с маленькой круглой чашечкой на конце – ссоси, так они назывались. Одна затяжка с утра вместе с чашкой мятного чая. Но штука, которой полнились закрома Ахмеда и которой он всех очаровывал, – это был не киф, а определенный тип гашиша. Его тоже называли гашем, из-за того что он был в комочках, но, строго говоря, это был не гаш. Гаш делают из смолы. А это был спрессованный летучий порошок, что-то типа пыльцы, получавшейся из высушенных почек конопли. Поэтому он и был такого зеленого цвета. Я слышал, что собирали его особым образом – пускали голых детей, вымазанных медом, по полю конопли, и, когда они выходили с другого конца, с них соскребали все. что налипло. Ахмед держал три или четыре сорта, которые различались по качеству в зависимости от того, через какой чулок он их пропускал. Были те, что потопорнее, и были в двадцать четыре денье – это почти дирхам (марокканская денежка) Самый высококачественный проходил через тончайший-тончайший шелк. Оставалась чистая пудра.
Это было мое первое соприкосновение с Африкой. Короткий рывок из Испании в Танжер, и ты уже совсем в другом мире. Здесь на любом углу можно было окунуться в тысячелетнюю древность, и реагировал ты либо как-то стрёмно, либо «Ух ты, вот это круть!». Лично нас было хлебом не корми – дай куда-нибудь унестись. Мы ведь к тому времени были пыхалыцики со стажем. Можно даже сказать, заделались контролерами качества на гашишном рынке – потребляли его в немереных количествах. «Нам нужно пересмотреть свои представления о наркотиках, – писал Сесил Битон в своем дневнике. – Кажется, что эти молодые люди только ими и питаются, однако они выглядят олицетворением здоровья и силы. Будущее покажет».
Что терзало Аниту помимо чувства вины за наше предательство и её глубокой и разрушительной привязанности к Брайану вообще – это то, что Брайан был все еще слаб и не вполне здоров, и ей казалось, что она должна за ним ухаживать. Поэтому Анита уехала к Брайану, перевезла его из Тулузы в Лондон, чтобы как следует подлечить, а потом они с Марианной, которая собиралась к Мику на выходные в Марракеш, привезли его в Танжер. Брайан ел много кислоты и еще не совсем встал на ноги после пневмонии, так что для подкрепления, Анита с Марианной – сестрички милосердия, чтоб их – дали ему в самолете дозу кислого. Девицы сами проторчали всю ночь на том же самом, и, по рассказам Аниты, когда они наконец добрались до Танжера, у Ахмеда с Марианной произошел инцидент – на ней случайно распустилось сари (единственная одежда, которую она взяла с собой), и она заголилась на виду всего старого города, отчего все резко сели на измену, и особенно Брайан, который затрясся от страха и помчался обратно в гостиницу. Там, в коридорах El Minza, они все корчились вповалку на соломенных циновках, отбиваясь от глюков. Не самое лучшее начало выздоровления для Брайана.
Дальше мы оказались в Марракеше – всем составом, включая Мика, уже поджидавшего Марианну. Битон трясся над нами, охая по поводу наших завтраков и моего «прелестного торса». Мик обворожил Битона по всем статьям («Я восхищался тонкими впалыми очертаниями его тела, ног, рук…»).
Когда мы с Брайаном и Анитой приехали, Брайан уже наверняка что-то просек, хотя Том Килок, который единственный знал про Аниту и меня, ничего никому не говорил. А мы делали вид, что едва друг друга знаем «Да, Брайан, прекрасно съездили. Все было круто. Погуляли в касбе. В Валенсии тоже было шикарно». Натянутость ситуации – почти невыносимая. Майкл Купер поймал её на одной из своих самых говорящих фотографий, которая напечатана в начале этой главы – неуютная картинка, если смотреть на нее теперь, последний снимок, где Анита, Брайан и я вместе. В ней есть напряжение, которое и сейчас чувствуется: Анита уставилась прямо в объектив, мы с Брайаном мрачно смотрим по сторонам, у Брайана в руке косяк. Сесил Битон сделал один снимок, на котором Мик и я вместе с Брайаном – он держится за свой ухеровский кассетник, мешки под глазами, злобный и печальный. Неудивительно, что тогда не было сделано ничего или почти ничего полезного. Не помню ни одного раза, чтобы в Мароккко мы с Миком сели писать песню или что-то такое, что вообще-то было необычно. Но нас слишком занимали другие вещи.
Было понятно, что Брайан с Анитой дошли до точки. Они измотали друг друга по-черному, продолжать не имело смысла. Мне правда никогда было не уяснить, в чем там вообще проблема. Будь я на месте Брайана, я бы чуть прикрутил свою мерзопакостность и оставил бабу себе.
Но подруга, конечно, была непростая. Если кто и сделал из меня мужчину, то это Анита. В её жизни практически не было никаких романов, кроме буйных, на износ нервов, и они с Брайаном вечно скандалили и дрались – он гонялся за ней, а она убегала с криками и слезами. Она так давно привыкла к подобным вещам, что они почти казались ей нормой, ставили все на свои места. Выбраться из такого деструктива, понять, когда ставить точку, – не самое легкое дело.
Ну и разумеется, Брайан опять взялся за старое – в Марракеше, в отеле Еs Saadi, снова попробовал раскрутить Аниту на пятнадцать раундов. На все, о чем он подозревал по поводу нас с ней, реакция была одна – распустить руки еще больше. И опять он что-то там сломал – два ребра и палец, что ли. Параллельно я все это вижу и слышу. То есть Брайан как будто сам решил сдать пост и спровадить Аниту в мои объятия. Какой теперь смысл в моем невмешательстве? Мы торчим в Марракеше, это женщина, в которую я влюблен, и я должен бросить её в беде из-за каких-то правил приличия? Понятно, что все мои планы восстановить отношения с Брайаном идут коту под хвост. В таком его состоянии восстанавливать что-либо с Брайаном без толку. Я уже сделал все, что мог, этот вариант можно вычеркивать. А потом Брайан тащится с двумя татуированными шлюхами по коридору – Анита, кстати, вспоминает их как «сильно волосатых девиц», – заводит в свой номер и пробует устроить Аните сцену, унижает её в их присутствии. И начинает швырять в нее еду с блюд, которых себе назаказывал. В конце концов Анита сбежала ко мне в номер.
Я думал, Анита хочет вырваться на волю, и если бы я придумал для нее план, она бы так и сделала. Опять сэр Галахад. Но я хотел, чтобы она была со мной, я сам хотел убежать. Я сказал: «Ты что, приехала в Марракеш, чтобы трястись из-за того, что ты слишком сильно отделала своего мужика и он теперь, бедняжка, отлеживается в ванне со сломанными ребрами? Наелся я уже этого говна. Не собираясь больше выслушивать, как тебя там лупят, все эти ваши скандалы и прочую хуйню. Все это без толку. Давай просто уедем отсюда. Бросим его нахуй. Нам и без него прекрасно. Мне и так всю неделю было очень, очень тяжело – знать что ты там с ним». Анита разревелась. Она не хотела уезжать но, когда я сказал, что Брайан, наверное, просто возьмет и прибьет её, она поняла, что я прав.
Так что я спланировал ночной побег. Когда Сесил Битон делал эту мою фотографию, где я лежу на краю гостиничного бассейна, я на самом деле прикидывал, что и как. Думал: «Так, сказать Тому» чтобы приготовил «бентли» где-нибудь после захода солнца, и двигаем отсюда». Я уже вовсю готовился к великому ночному побегу из Марракеша в Танжер.
Мы втянули Брайона Гайсина, сказали Тому Килою отправить его проводить Брайана в Марракеш на площадь Мертвых, туда, где пасутся музыканты и акробаты, – походить там, что-нибудь позаписывать на его ухеровский магнитофон, и все якобы для того, чтобы не попасться прессе, которая, как должен был сказать Том, приехала охотиться на Брайана. А в это время мы с Анитой будем уже на пути в Танжер. Мы тронулись затемно – Анита, я и Том за рулем. Мик с Марианной к тому времени уже уехали. Где-то в своих книгах Гайсин описывает душераздирающим момент, когда Брайан вернулся в отель и позвонил ему: «Приезжай быстрей! Они все уехали и бросили меня. Смылись! Я не знаю куда. Никаких записок, в отеле мне ничего не говорят. Я здесь совсем один, выручай. Приезжай прямо сейчас!» Гайсин пишет: «Я приезжаю. Укладываю его в постель. Вызываю врача, чтобы тот вколол ему успокоительное и посидел, пока не подействует. Совсем не хочется, чтобы он сиганул с высоты десяти этажей в гостиничный бассейн».
Мы с Анитой возвратились в мою норку в Сент-Джонс-Вуде, которую я совсем забросил с тех пор, как поселился там с Линдой Кит. Для Аниты, после Кортфилд-Гарденз, разница была впечатляющая. Нужно было отсидеться, чтобы не пересекаться с Брайаном, и это заняло какое-то время. Мне же с ним приходилось еще как-то вместе работать, при этом Брайан изощрялся по-всякому, чтобы вернуть Аниту назад. Шансы на это были нулевые: если Анита решила – значит решила. Но нужно было пережить этот нервотрепный период изоляции от Брайана и переговоров с ним. А для него это просто стало еще одним предлогом, чтобы уйти в полный долбежный отрыв. Говорят, я её увел. Но моя версия такая: я её спас. Вообще в каком-то смысле я и его спас. Их обоих. Они оба катились по очень опасной дорожке.
Брайан уехал в Париж и там напал на агента Аниты – плакался ей, как все его на фиг бросили, поимели и бросили. Он меня так и не простил. Я его не обвиняю. Он быстро нашел себе подружку, Сьюки Поутиер, и мы даже еще умудрились отыграть вместе мартовско-апрельский тур.
Мы с Анитой уехали в Рим на остаток весны и лето в промежутке между обыском и судами – Анита снималась там в «Барбарелле», где главную роль играла Джейн Фонда, а режиссировал её муж Роже Вадим. В Риме жизнь Аниты вращалась вокруг «Живого театра» – знаменитой труппы анархо-пацифистов под началом Джудит Малина и Джулиана Бека, которая существовала уже черт знает сколько, но прославилась как раз тогда, в период уличного активизма и демонстраций. «Живой театр» был совсем безумным, экстремистским коллективом, его актеров часто задерживали за непристойное поведение – в одной пьесе они зачитывали перед народом список общественных табу, и после такого их часто забирали на ночь в участок. Их ведущий актер, черный красавец по имени Руфус Коллинз, был приятелем Роберта Фрейзера, и они оба входили в круг европейских контактов Энди Уорхола и Джерарда Маланги. В общем, вся наша жизнь не выходила за пределы крошечной авангардной богемы – людей, которых не в последнюю очередь сплачивал общин вкус к наркотикам и которые кучковались вокруг ЖТ. И наркотики в ту пору не то чтобы жрали мешками. «Живой театр», несмотря на всю брутальность, имел свой шик. В этой компании водились разные прекрасные личности, например Дониале Луна, которая была первой знаменитой черной моделью из Африки, а также Нико и прочие тусующие девушки. Дониале Луна встречалась с одним из парней из театра. Какая-то тигрица, пантера – из самых гибких женщин, которых я видел. Не то чтобы вплотную, не подумайте. У нее явно были свои планы. И все это на фоне римских красот и великолепия, которые сильно обостряли все впечатления от жизни.
Однажды днем Анита уехала на съемки «Барбареллы», а ближе к ночи оказалась в тюрьме. Она ехала с какими-то людьми из «Живого театра», их остановили проверить на наркотики, и полиция приняла её за трансвестита. Они отвезли её в обезьянник, и, как только открылась дверь, весь тамошний народ засуетился: «Анита! Анита!», её все знали – как я и говорил, человек со связями. Она зашикала на них, потому что, по её легенде, она была Черной Королевой[105]105
Роль, которую Анита Палленберг играла в «Барбарелле».
[Закрыть], которую нельзя арестовывать, – небольшой театральный номер, который, как она думала, должен понравиться просвещенной римской публике или по крайней мере как-то её развлечь. Ей пришлось проглотить целый кусок гаша, когда её взяли, так что к тому времени она уже была под хорошим кайфом. Её пихнули в камеру с остальным трансконтингентом. В конце концов на следующее утро она вышла под чей-то залог. В ту пору копы еще не придумали, что им делать с мужиками в бабских нарядах. Они не очень врубались, куда вообще все катится.
В приятелях у Аниты, как всегда, ходили люди из тогдашней модной тусовки вроде актера Кристиана Маркана —он поставил «Сладкоежку», следующий фильм Аниты, снимавшийся в то же лето с участием целой звездной галереи, в том числе Марлона Брандо, который умыкнул её с собой однажды ночью, читал ей стихи, а когда это не прокатило, попробовал соблазнить меня с Анитой на пару. «Нет уж, парень, мы пас». Там же присутствовали Пол и Талита Гетти, у которых всегда водился самый отборный опиум. Я прикипел душой еще кое к кому из тех греховодников: к писателю Терри Саутерну, с которым мы легко сошлись, и к прохиндеистому, почти неправдоподобному персонажу того времени – «князю» Станисласу Клоссовски де Рола, известному как Стэш, сынку художника Бальтюса. Стэш был знакомым Аниты по Парижу, Брайан послал его с поручением уговорить её вернуться. Вместо этого он сошелся с женокрадом, то есть со мной. Стэш владел всем джентльменским набором пиздобола той эпохи – оккультистская бредятина, высокоумные телеги про алхимию и мистические искусства, и все это в принципе ради одной цели – перепихона. Как легковерны были дамы! Он был развратник и плейбой, считал себя новым Казановой. Что за невероятный экспонат в музее Двадцатого столетия! Он играл у Винса Тейлора, американского рок-н-ролльщика, который приехал в Англию, но не особо там отличился, зато прогремел во Франции. Стэш состоял в его бэнде, отбивал на бубне ладошкой в черной перчатке. Музицировать он любил. И танцевать тоже любил, на свой чудаковатый манер, по-аристократски. Я всегда думал, что вот сейчас он начнет вышагивать, как в настоящем менуэте. Ему хотелось быть одним из своих парней. Но он мог так же спокойно выдавать на публику княжеское высочество. Пустозвон – дай боже.
Мы жили всей толпой на вилле Медичи – роскошный дворец с правильными садами, одно из самых изящных зданий Европы, в котором Стэшу чудом удалось пристроиться. Его отец Бальтюс занимал там апартаменты – из-за каких-то своих представительских функций при Французской академии, которая владела всем зданием. Бальтюс где-то отсутствовал, поэтому место было в полном нашем распоряжении. Завтракать мы спускались по Испанской лестнице. Ночные клубы, тусовки на вилле Медичи, прогулки по садам виллы Боргезе. Это была моя версия гранд-тура. И одновременно повсюду веяло революционным духом, происходили политические шевеления, которые тогда еще все оставались на уровне баловства – пока не прогремели «Красные бригады». За год до парижских бунтов студенты Римского университета устроили себе революцию, и я ходил на это посмотреть. Они забаррикадировали здание, меня провели внутрь тайком. Кругом были сплошь революционеры-однодневки.
Что до меня, я откровенно маялся от безделья. Иногда заглядывал на киностудию, наблюдал за Фондой и Вадимом в процессе. Анита ходила на работу, я слонялся без дел, как какой-нибудь римский сутенер, не знаю, – отправлял бабу на заработки, а сам околачивался дома или в городе. Было какое-то странное чувство от всего этого – с одной стороны, я кайфовал, с другой – внутри все-таки подзуживало: надо бы, что ли, каким-то делом заняться? Одновременно у меня под рукой имелся Том Килок с «бентли». У Синей Лены под решеткой радиатора были вмонтированы динамики, и Анита периодически терроризировала римских жителей выморочным полицейским басом – зачитывала номера машин впереди и приказывала немедленно повернуть направо. А на штырьке в это время торчал флаг Ватикана с ключами Святого Петра.
Мик с Марианной гостили у нас какое-то время. Послушаем, что об этом расскажет Марианна.
Марианна Фейтфулл: Да уж, эту поездку никогда не забуду. Я, Мик, Кит, Анита, Стэш. Под кислотой в полнолуние на вилле Медичи. Какая-то беспредельная красота. И вспоминаю, как Анита улыбалась. У нее, знаете, тогда была восхитительная улыбка, которая обещала все блаженство мира. Когда ей бывало радостно, её лицо начинало излучать столько света. Она улыбалась этой неземной улыбкой, и страшноватой тоже – всем этим множеством зубов. Как волк или как кот, налакавшийся сливок. Если ты был мужчиной, эффект, наверное, оказывался убийственным. Она выглядела шикарно, потому что так красиво одевалась, всегда в идеальном наряде.
Анита оказала огромное влияние на стиль эпохи. Она могла надеть на себя что угодно с чем угодно и выглядеть прекрасно. Я тогда перешел к тому, что в большинстве случаев носил её шмотки. Просыпался и натягивал что валялось вокруг. Иногда это было мое, иногда бабское, но мы были одинакового размера, поэтому я не обращал внимания. Если я сплю с человеком, то уж по крайней мере имею право носить его вещи. А Чарли Уоттса это злило – на фоне его целых встроенных гардеробов, забитых безупречными костюмами с Сэвил-роу, меня одетого в подружкины вещи, начали выдвигать на роль модной иконы. В остальных случаях на мне были трофеи, чем удавалось поживиться у других, – все, чем в меня кидали на сцене или что я сам подобрал за кулисами, если размер подходил. Я говорил кому-нибудь: «Какая рубашка классная» – и почему-то он считал себя обязанным мне её подарить. Одевался, короче, снимая одежду с других людей.
Меня никогда особенно не занимал мои образ, так сказать, – хотя, наверное, нет, тут я вру. Я ведь убивал часы, чтобы перешить старые штаны, вывернуть их как-нибудь по-особенному. Я брал четыре пары матросских штанов, отстригал им брючины по колено, брал полоску кожи, добавлял куски другого цвета от другой пары и сшивал все это вместе. Лавандовый и скучный розовый, как пишет Сесил Битом. Даже не подозревал, что он обращал внимание на такие штуки.
Я получал свой кайф от общения со Стэшем и его компанией вырожденцев – не ожидали, да? А что, они, блядь, мою задницу прикрывали. Особого желания втереться в эти слои, в этот фуфлыжный европейский высший свет у меня не было. Но по случаю я вполне мог ими пользоваться. Не хочу его хаять, тусоваться с ним мне всегда нравилось. И при этом спокойно могу сказать, что он пустой, как погремушка, и Стэш прекрасно знает, что я имею в виду, и знает, что за дело, плесень такая. Он своего с меня взял достаточно, и кое в чем я не стал его ловить, сделал вид, что так и надо. Всю его крутизну мне было видно на просвет. Один пинок под зад, и конец чувачку.
Когда-то я верил в закон и порядок и Британскую империю. Думал, что Скотланд-Ярд не продается. Охмурение по полной программе, хоть плачь от умиления.
Потом в жизни пришлось схлестнуться с копами, которые научили, как оно всё на самом деле. Странно теперь упоминать, что меня это потрясло, но я правда был в шоке. Как раз когда на нас устраивали облавы и еще несколько следующих лет в лондонской полиции был такой разгул коррупции, что комиссару под конец пришлось публично увольнять следователей пачками и кое на кого заводить дела.
Только когда нас достали с обысками, мы вдруг просекли, насколько вся система шаталась и трещала по швам. Они ведь ходили, наделав в штаны от страха, потому что теперь, когда нас повязали, они абсолютно не соображали, что с нами делать. Для нас это было как прозрение. Ведь что они отхватили в «Редлендсе»? Чуть-чуть итальянских спидов, которые Мик в любом случае купил по рецепту, и еще нашли у Роберта Фрейзера пару штук белого – и все. И еще из-за того, что в пепельнице валялось несколько скуренных косяков, меня притянули за разрешение употребления марихуаны в моих владениях. Короче, все очень жиденько. Ушли ни с чем практически. Даже хуже – ушли побитые.
В тот же самый день, когда нам с Миком предъявили обвинения, 10 мая 1967-го, почти час в час они устроили облаву на лондонскую квартиру Брайана Джонса. Операция была срежиссирована и выверена по времени тщательно, как никогда. Но из-за какого-то мелкого сбоя в этой инсценировке – пресса, в том числе телегруппы, прибыла на несколько минут раньше, чем полиция постучалась в дверь к Брайану с ордером. Чтоб добраться до порога, копам пришлось пробиваться через армию журналюг, которую они же и собрали. Но это совместное выступление осталось почти незамеченным на фоне дальнейшего грандиозного фарса.
Суд по поводу обыска в «Редлендсе» проходил в конце июня в Чичестере, который с точки зрения судебных порядков все еще жил в году эдак в 1930-м. Председательствовал судья Блок, которому тогда было где-то за шестьдесят, то есть примерно как мне сейчас. Это было мое первое в жизни судебное присутствие, а в таком случае никогда не знаешь, как будешь себя вести. В общем-то, выбора судья мне не оставил. Он прессовал как мог, явно старался меня спровоцировать, чтобы при любом его решении у него были развязаны руки. За то, что мои владения использовались для курения смолы конопли, я удостоился титулов «отброса» и «мрази», а также слов: «Недопустимо, чтобы такие люди разгуливали на свободе». Поэтому, когда прокурор сказал мне, что я уж наверняка был в курсе, что происходит в моем собственном доме, про всех этих голых девушек в покрывалах и тому подобном – за что меня в общем-то и упекли, -я не сделал скромный вид и не сказал «Ваша честь, мне так стыдно».
Реальный диалог выглядел так.
Моррис (прокурор). Насколько нам известно, на канапе сидела девушка, на которой не было ничего, кроме покрывала. Вы согласитесь, что при обычных обстоятельствах следовало бы ожидать, что девушке, одетой в одно лишь покрывало, было бы неловко находиться в присутствии восьми мужчин, двое из которых посторонние люди, а один – марокканский слуга?
Кит. Совсем нет.
Моррис. Вы что же, полагаете это вполне нормальным?
Кит. Мы же не старики. Мы не забиваем себе голову мелочной моралью.
За все это мне дали год в «Уормвуд Скрабе». Получилось, что я отбыл только сутки, но зацените, во сколько судья оценил мое выступление – назначил мне самое тяжелое наказание, которое сошло бы ему с рук. Я потом выяснил, что судья Брок был женат на наследнице рыбной пасты Shippam’s. Если б я знал тогда про его рыботорговку, придумал бы в ответ что-нибудь позабористей. Ну и ладно, вышло как вышло.
