Текст книги "Отмщённый"

Автор книги: Кирилл Казанцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Небольшая, – согласилась Катя. – Но это зависит от того, кто именно тебя поймает.

– Ерунда, – поморщился Павел. – Рука руку моет. Кто бы ни поймал, по цепочке перейду к этой парочке. Вот они обрадуются…

Тема, судя по всему, исчерпалась.

– Таинственный бомж вывернул душу наизнанку, – улыбнулся Павел. – А ты готова к встречному откровению?

Ей очень хотелось выпить. Никогда еще в жизни ей так не хотелось выпить. Кипел адреналин, трепетали поджилки. Что-то новое вламывалось в жизнь, как слон в посудную лавку, крушило, топтало. От непривычных ощущений кружилась голова. Ей так хотелось поговорить – поведать о своей несложившейся жизни, поплакаться в жилетку – быть может, даже в буквальном смысле… Она повествовала о первой своей любви, которую сама же в силу мерзких черт характера втоптала в грязь. Это было на первом курсе. С тех пор вся жизнь – комок у горла. Тот парень женился, уехал, пропал. А она осталась у разбитого корыта – вроде того, что валяется в сенях. Окончила одно учебное заведение, не понравилось, поступила в другое. Были парни, но ничего выдающегося. Только и достижений, что выработала ироничное отношение к жизни. Маленькая квартирка в Дубне, где она жила с мамой, числилась на балансе завода конденсаторов. Даже не квартирка – пара комнат в общежитии. Была нормальная работа – замещала руководителя лаборатории в исследовательском институте. В кризис попала под сокращение. Был муж – но тоже грустная история. Прожили вместе десять лет – без особой любви, без детей, но, в общем, терпимо. Взяли квартиру в ипотеку. Ох уж эта ипотека – враг человека! Дальше все, как у людей: размолвки, ссоры, измены, погром в квартире и клятва броситься с балкона. Дружно подали на развод. До суда оставалось четыре дня, муж по дурости пьяным сел за руль и въехал под припаркованный автоприцеп. Погиб на месте, машина в хлам. Это было четыре месяца назад, 1 апреля, в День дурака. Так что до развода Катя не дотянула, теперь считается вдовой. И дом, где они сейчас сидят, по праву принадлежит ей, хотя кому он нужен? А ведь была несмелая надежда увидеть превосходное имение, окруженное газонами и озерами, выгодно его продать и одним махом решить материальные проблемы. На приличную работу устроиться трудно, соискателей – толпы, большинство – «блатные», работает лаборанткой в институте. Мама умерла, комнаты в общаге отошли заводу. За ипотеку рассчитываться нечем, скоро банк заберет квартиру. Оказалось, долги копились еще до смерти мужа – он полгода тянул с выплатами, спуская деньги на любовницу. Общий долг – больше двухсот тысяч, и это не считая набежавших процентов. Так что скоро ей придется переселяться в Нахапетовку и обустраивать этот странный дом. А можно не обустраивать – довольствоваться деревенским самогоном и приятным общением с местными самцами. Родственников не осталось, подруга отвернулась. С работы вот-вот попрут. Если уж совсем честно, несколько раз возникала мысль о самоубийстве. Сначала гипотетически, потом вот так, наотмашь, как нормальная альтернатива…

– А что делать, если моей жизни со мной не интересно? Вся жизнь – ожидание лучших времен, которые никогда не наступят. Нет, я, конечно, сразу опомнилась, стала себя костерить за такие мысли… Знаешь, я вообще по жизни невезучая. То руку сломаю, то ноутбук вдребезги разобью, а пару дней назад в ливневой решетке оба каблука сломала, представляешь? Просто начисто – одновременно. Вот скажи, какого черта меня понесло в ливневую решетку? Я всего лишь ключ от зажигания туда уронила. Но у меня ведь дома имелся запасной…

– У тебя парня нет? – как бы между прочим поинтересовался Павел.

– Не-а. – Она мотнула головой. – Зачем он мне? Кого хотела, я уже имела. – И стала неудержимо краснеть.

– Подожди минутку. – Павел поднялся и побрел к открытому подвальному люку. Он застыл в скособоченном виде у самого края, и возникло ощущение, что он собрался туда нырнуть. Но он опустился на корточки, поднял с ниши свой рюкзак и начал в нем ковыряться. Вернулся с почерневшим от старости пакетом, на котором красовалась реклама супермаркета «Континент вкуса». Пакет был скручен. Девушка не сбежала, сидела в той же позе и напряженно на него смотрела. Он пристроил пакет рядом с ее коленями и вернулся на место.

– Это твое.

Катя заглянула внутрь и остолбенела. Хлопнула глазами, подумала и высыпала содержимое пакета на пол. Долларовые пачки в банковской упаковке гармонично сочетались с аналогичными пачками евро, и даже стопки пятитысячных рублевых купюр благолепие не портили, а, скорее, дополняли. Наступила «роковая» минута тишины.

– Это что? – жалобно протянула девушка и недоверчиво уставилась на «дарителя». – Со вкусом, не спорю, но все же…

– Это твое, – повторил Павел. – Я забыл тебе сказать, что милейший Дмитрий Аверьянович Глотов пожертвовал эту сумму на нашу с тобой благотворительность. Деньги грязные, то есть ничьи. Даже с полковничьей зарплатой нужно постараться, чтобы это заработать. Забирай. Здесь навскидку тысяч сорок, пятьдесят, я не пересчитывал. Не рублей, разумеется. Рассчитаешься с банком, останется на нормальную жизнь. И чего мы так смотрим? Это не шутка. Деньги настоящие. Могу дарственную написать. Но тогда тебе налог придется заплатить.

– Подожди… какая чушь, я не могу… – Катя задрожала.

– Можешь, Катя. Я должен искупить свою вину перед тобой. Ты вон падала, вязку на кофточке потянула – новую придется покупать, носик испачкала, и вообще вся жизнь твоя сегодня вздрогнула…

Она заплакала. Закопалась личиком в ладошки и несколько минут дрожала. Потом посмотрела на него, хлюпнула носом.

– А ты? Это ведь твои деньги.

– Меня финансы мало интересуют, – признался Павел. – Разве только в качестве поддержки штанов. Если не возражаешь, возьму тысячи две или три на текущие расходы.

– Возьми, – она улыбнулась сквозь слезы.

И снова они молчали, таращились друг на друга. Они не шевелились, хотя, наверное, каждый из них почувствовал желание подняться и что-то сделать.

– Уфф… – Катя первая выбралась из оторопи. – Не сказать, что я такая уж запойная алкоголичка, но в бардачке машины есть еще одна бутылка коньяка.

Новость стоила того, чтобы хорошенько и всесторонне ее осмыслить. Павел погрузился в задумчивость.

– Я не сбегу, – на всякий случай предупредила Катя. – Даже с деньгами не сбегу. Здесь десять метров.

– Десять, говоришь… – Павел взъерошил жесткие волосы. – С одной стороны, не стоит, я бы не советовал тебе больше пить…

– Как хорошо, что у любого вопроса имеется вторая сторона, – умилилась Катя. – Так я пошла? Где-то тут были ключи…

Он страшно волновался за нее. Во-первых, он не был уверен, что она не сбежит (женские мозги – потемки), а во-вторых… Даже с бутылкой не разобраться, почему он так за нее переживал. Катя ушла, а он припал к шторке, сделал дырочку, наблюдал за палисадником с бьющимся сердцем. Вот она возникла в фокусе, спрыгнув с крыльца – в рваных калошах, надетых на «босы» колготки, в испачканной кофточке, с распущенными волосами. Она споткнулась – ну, как же без этого! – и сердце екнуло. Короткий элемент из украинского гопака – и не упала. Зато обронила ключи от машины! Действительно, не женщина, а катастрофа. Пока нашла, обожглась о крапиву, пока вернулась обратно на тропу – он весь издергался… Она шла к калитке, будто пьяная – качаясь и волоча ноги. Так хотелось подставить ей плечо и приобнять за талию. Там было не десять метров, а все двадцать! И каждый метр, как ножом по сердцу. Это было что-то новенькое в практике беглого заключенного. Он должен был всесторонне осмыслить свои ощущения и чувства. Это было приятно, но так некстати… Катя преодолела «демаркационную линию» в виде раздолбанной калитки. Забралась в машину, отставив симпатичную попку, и появилось тревожное чувство, что машина сейчас поедет. Но все закончилось благополучно, она вновь пересекла опасный участок, прижимая к груди бутылку, всего лишь пару раз споткнулась. Хлопнула дверь, Павел отпрянул от окна. Когда она вошла, покачиваясь, он сидел у стены, как будто и не вставал, и отрешенно созерцал дальнюю стену.

– Я себя чувствую какой-то пьяной, – призналась Катя, падая на софу. – Хотя не должна… – И в панике, с ужасом уставилась на пачки банковских билетов, которые продолжали валяться на полу.

– Собери и спрячь, – сказал Павел. – Только не в сумочку.

– А куда? – удивилась она. – Убери обратно в свой школьный рюкзак. У тебя они будут целее.

С этим тезисом можно было поспорить, но резон в словах девушки имелся. Он сложил все блага мира в грязный пакет и отнес обратно в подвал. Когда он вернулся, Катя извлекала из пакета продукты. Вдруг он встал как вкопанный. Сработал тонкий нерв, ответственный за чутье. И сразу зачесалось, заныло все тело. Голова обрела предельную ясность, все чувства обратились в слух. Она заметила, что с парнем происходят метаморфозы, насторожилась:

– Что-то не так?

– Подожди, – он приложил палец к губам. – Что-то не так, – еще и пошутил.

Он на цыпочках подбежал к окну – единственному экрану в проклятый внешний мир, привычно отогнул занавеску. И вдруг отпрянул, словно ужаленный.

– Эхо увидел? – нескладно пошутила Катя.

– Атас, девушка… – гулко прошипел он. – Как говорят в приличном обществе, мусора хазу запулили… Не бойся, – опомнился он, видя, каким ужасом наполняются ее глаза. – Пока не почикали, но уже идут на шмон. К калитке подходят. В общем, так, Катюша. – Он засуетился, стал осматриваться, не осталось ли компромата. Попятился к открытому люку. – Импровизируй, прикинься пьяной – дескать, спала, ничего не знаю. Можешь сдать меня, дело хозяйское, получишь благодарность от правоохранительных органов…

– Я не сдам тебя, – прошептала она. – Можешь не переживать…

– Но будет, скорее всего, не благодарность, а пуля. Глотов и Плакун не будут церемониться с теми, кто со мной общался. И деньги в этом случае придется вернуть.

– Тогда точно не сдам. – Она нервно засмеялась.

Он уже нырял в погреб. Но прежде чем нырнуть, не удержался, оглянулся. Растерянная женщина, оставшаяся наедине с неведомым, металась между дверью и столом. Схватила зачем-то сумочку, поставила обратно. Стала яростно растирать глаза. Схватила бутылку коньяка, открутила горлышко, жадно присосалась, запрокинув голову. «Страсти-то какие, боже мой», – подумал Павел и полез в дыру.

Секунд через тридцать дверь затряслась от стука. С грохотом упала табуретка, прозвучал душераздирающий стон. «Кто-о?» – надрывно взмолилась женщина, и, возможно, лишь благодаря этой мольбе незваные гости воздержались от выбивания двери. Но бились в нее так, что она тряслась и взлетала в петлях.

– Господи, ну, что такое?… – Дверь со скрипом отворилась, и взорам почерневших от усталости и малопродуктивной работы специалистов предстала малосимпатичная взъерошенная женщина. Воспаленные глаза недоуменно блуждали, на голове царил полный сеновал. Кофточка набекрень, ноги босые. Она неудержимо икала, от «прекрасной» дамы исходил острый запах алкоголя. Блуждающие глаза с трудом сконцентрировались в кучку. Спецназовцы не стали расшаркиваться, оттеснили женщину и ворвались в дом. Кто-то грубо швырнул ее на софу – она протяжно икнула и что-то пьяно пробубнила. Без объяснения причин бойцы обшарили комнаты, заглянули на чердак, сунулись в подпол – не став на этот раз долбиться в загородки. Убедившись, что искомый субъект отсутствует и здесь, столпились с мрачным видом в горнице и уставились на хозяйку дома.

– Я п-протестую… – с усилием выдавила дама. – Э-это мой д-дом…

Старший группы брезгливо покосился на ополовиненную бутылку коньяка, на кружку, обросшую накипью. Досадливо качнул головой, сунул руку в женскую сумочку и без долгих поисков выудил оттуда паспорт. «Потрясающе, – подумала Катя. – Я бы искала эту штуку битых полчаса». Старший группы открыл документ, сличил оригинал с фото.

– Одинокова Екатерина Андреевна?

– Не п-похожа? – пробормотала Катя. Махнула рукой и захихикала. – Хотя, да, наверное, не п-похожа… П-послушайте, мужчины, все это, к-конечно, мило, м-мне т-так не хватало м-мужской компании…

– Проводятся поиски опасного рецидивиста, гражданка, – строго сказал офицер. – Вы не видели никого подозрительного?

– Н-нет… – удивленно протянула Катя. И задумалась – что выглядело очень потешно. – Я в-впервые сегодня п-приехала в свое з-загородное п-поместье, тут в д-деревне все т-такие подозрительные… А к-какие они – опасные р-рецидивисты?

– Сломалась девка, – усмехнулся кто-то из подчиненных. – Прикатила из города в гадюшник и нажралась. А так вроде приличная, не бичевка.

– А? Чего? – Катя завертела головой.

– Наши люди здесь были несколько часов назад, – старший пристально всматривался женщине в глаза. – В доме никого не оказалось, хотя машина стояла. Где вы были?

– Ой, а я не п-помню… – растерялась женщина и стала яростно чесать растрепанные волосы. – А, нет, п-помню, на п-пруд ходила… Т-там, – махнула она рукой. – Ч-через огород…

Она лопотала какие-то небылицы – о том, что хотела пройтись по деревне, но ее испугали парни с автоматами – они бежали по улице, она испугалась, спряталась за колодцем. А на пруду так хорошо, камыш шумит, и пацан совершенно без труда вынул рыбку из пруда. А потом ее опять напугала большая машина – в общем, «графиня испуганным лицом бежала от пруда»… Не обращайте внимания, мужчины, она сегодня в стельку назюзюкалась, смена обстановки, кислород, и вообще, у нее большая личная драма, которой так хочется с кем-нибудь поделиться! Не хотят ли мужчины присесть и немного выпить? Нормальный, между прочим, коньяк – ну, ладно, ладно, пусть не самых дорогих французских сортов… Ах, мужчинам недосуг? Они ищут опасного рецидивиста, который скрывается в этой деревне… Подождите, кажется, до нее доходит… Это не опасно?

– Ну, все, пошли. – Старший скрипнул зубами, давая понять, что фэйс-контроль и прочие проверки на вшивость дама прошла. Вооруженная компания покинула дом и выбралась за калитку.

– Хоть доброе дело сделали – тропинку протоптали… – пробормотала женщина, подглядывая за ними в окно. Ее качнуло, она схватилась за подлокотник софы. – О-ё-ёшеньки… А ведь ты, подруга, и вправду наклюкалась… – Она изумленно уставилась на бутылку, из которой с перепуга выдула почти половину. Крохи разума в голове еще остались, она убедилась, что все пришельцы действительно ушли, проделала тернистый путь в сени, чтобы закрыть дверь. Вернулась в комнату, свалилась на колени перед погребом и застучала по крышке:

– Эй, гном, выходи…

Когда изумленный Павел выбрался на поверхность, женщину рвало над баком, приспособленным для малой нужды. Он поддержал ее, погладил по спине:

– Ну, ты зажгла, девочка, я все слышал… Ты прирожденная актриса.

– Я хреновая актриса… – Ее трясло и выворачивало. – Мне пришлось действительно напиться, чтобы справиться с ролью…

– Ну, ничего, ничего. – Он посмеивался и ласково похлопывал ее по спине. – Это к вопросу о пользе алкоголя. Вот только непонятно, зачем ты их впустила в дом? Нельзя вносить мусор в избу. Особенно в деревне…

И вдруг на улице грянул выстрел! За ним еще один. Включился автомат Калашникова – забился, как в падучей. Катя икнула, поперхнулась и чуть не сверзилась в бак.

– Что это? – всполошилась она. – Автоматная очередь?

– Да уж, не за хлебом, – буркнул Павел, устремляясь к окну. Катя бросилась за ним, сбив табуретку и собственную сумочку со стола. На улице происходили события. Сумерки еще не настали, но было темно из-за низко висящих туч. Дрогнула занавеска в доме напротив, образовался встревоженный лик с бородой Деда Мороза. Где-то хлопнула дверь. Слева направо по дороге пробежали, меся грязь, взбудораженные спецназовцы. На пару минут установилась тишина, а затем, уже справа налево, люди в берцах и бронежилетах проволокли растрепанного мужика в майке. Бицепсы пойманного были расписаны татуировками, он гримасничал, как мим, извивался ужом. «Падлы! Суки! – вопил на всю ивановскую. – Поймали, волки позорные?!» Одному из бойцов эти волеизъявления надоели, он треснул бедолагу ребром ладони по загривку. Тот заткнулся, повесил голову и дальше выступал в роли волокуши. Бойцы, сопровождавшие процессию, были нездорово возбуждены, что-то радостно выкрикивали. Странная группа скрылась из вида, и наступила тишина. В отдалении заработал двигатель грузового автомобиля.

Мужчина с женщиной отошли от окна и удивленно переглянулись. Павел озадаченно почесал затылок.

– Похоже, тебя поймали, – прошептала Катя.

– Не похож, – пожал плечами Павел. – Странная сцена, не находишь? Но временами такое случается. Ищут одного, а прибирают другого – пусть не такого опасного, но тоже желанного. Надеюсь, они действительно схватили вредного для общества субъекта. Но обольщаться не стоит – вскоре их начальство разберется, что взяли не того, и поиски возобновятся. Боже, ты совсем уже готова…

У девушки подкашивались ноги и закрывались глаза. Он подхватил ее и поволок на софу. Она свернулась сложной фигурой между торчащими пружинами, сунула кулачок в рот и уснула. Он накрыл ее одеялом и уселся на табуретку, приняв позу мыслителя и созерцателя. Со сложными чувствами на лице он разглядывал спящую женщину. Она прерывисто вздохнула, вздрогнули реснички. Открылись мутные глаза, она пробормотала что-то невразумительное и снова ушла в «оффлайн». «Нужно чем-то заняться», – подумал Павел.

Сгустились сумерки, когда она очнулась. Занавески в доме были задернуты. За боковиной софы, как в изголовье покойницы, горела парафиновая свеча. Горница погружалась в розовый полумрак. Пахло травами, подгнившим деревом. Мужчина – виновник растревоженного дня – сидел на полу, прислонившись к стене, поедал сухие хлебцы с сыром и запивал коньяком.

– Добрый вечер, – радушно поздоровался он, поднялся и куда-то ушел. Но вскоре вернулся с древним закопченным чайником и кружкой. Он наполнил кружку горячим напитком и поводил у Кати под носом – как в рекламе, где прославляли кофе. Она зажмурилась, в носу запершило от пряных трав.

– Это чай, – сказал Павел. – Не спрашивай, как мне удалось его приготовить. Немного заварки, смешанной с пылью и мышиными экскрементами, травка из баночки, таблетка сухого горючего… Попей и присоединяйся к трапезе.

Она благодарно улыбнулась и взяла кружку обеими руками. Напиток был в меру горячий, насыщенный, запашистый. Он обладал удивительным тонизирующим эффектом. Катя выпила полкружки и стала возвращаться к жизни. Павел пристроился к окну (любимое занятие в этот длинный день), пытался что-то разглядеть. В прорехе между занавесками мелькнула ущербная, но яркая луна. Мурашки поползли по коже.

– Луна убывает, – прошептала Катя.

– И что? – покосился Павел. – Будем плакать и резать вены?

Нет, ей не хотелось плакать и заниматься членовредительством. Ей было хорошо и по-домашнему спокойно. Коптила свеча, испуская приглушенное мерцание. Она допила чай, минутку помешкала, потом опустилась на корточки, доковыляла до мужчины и села рядом с ним. Он протянул ей бутерброд с сыром. Она взяла, кивком поблагодарив, и впилась в него зубами. Несколько минут они сосредоточенно хрустели.

– Как дела? – спросила Катя.

– Люди работают, – скупо отозвался Павел. – Периодически слышны рассерженные крики. Сюда не приходили – сыты по горло общением с пьяной одалиской. Если что, работаем по старой схеме. – Он кивнул на открытый люк. И замолчал – как-то многозначительно и со смыслом. Катя тоже помалкивала, съежилась, обняла себя за плечи.

– Ты можешь, в принципе, уехать, – неохотно выдавил Павел. – Я больше тебя не держу. Забирай деньги, садись в машину и уматывай. Возможно, тебя выпустят из деревни. Если хочешь, оставь телефончик.

Катя сконфуженно молчала. Она не знала, что делать. Женскую душу терзали противоречия. Она знала, что, если уедет, ее жизнь никогда не останется прежней. Однажды она уже оттолкнула хорошего человека…

– Знаешь, я, наверное, пока задержусь, – пробормотала она смущенно. – А утром посмотрим… Я никак не могу сейчас уехать, – нашлась она. – Я ведь выпила, а поспала мало. Меня поймают пьяной за рулем и лишат прав. А если я останусь без прав, то будет совсем туго. При моем плачевном финансовом положении… – Она смутилась окончательно и закрыла рот. Финансовое положение, если память не подводила, менялось в лучшую сторону.

– Да, я надеялся, что эта мысль придет тебе в голову, – обрадовался Павел. – А то, знаешь, страшно одному в этом доме. Хоть какая-то компания… – Он тоже смутился и закрыл рот. Впрочем, ненадолго. – Пока ты спала, я на всякий случай приготовил тебе постель – вон там, в спальне. – Он показал на проем. – Но не забудь, что самое главное по дороге до кровати – не свалиться в открытый погреб. Там кровать – массивная, железная, с добрых царских времен. Над кроватью в рамках – призраки мертвых людей, но это не самое нежелательное соседство. А я, если не возражаешь, буду спать в той же комнате, только на полу, а в случае опасности выброшусь в окно или успею добежать до погреба. Сейчас немного посидим, потом ляжем и засыпаем наперегонки. Теперь полезная информация: большая часть денег спрятана в нише в трехлитровой банке среди ей подобных. Ее легко найти по желтой крышке. Банки обросли грязью, визуально все равно не поймешь, что находится внутри. Две пятитысячные купюры я сунул тебе в кошелек – на текущие расходы. Пара тысяч евро и немного рублей находятся при мне – моя, так сказать, доля награбленного.

– Ты скромен, – прошептала Катя.

– О, это еще не самая яркая из моих добродетелей, – подхватил Павел. – Я очень разговорчив – если есть хорошая компания. Опять же не курю. Умею шить рукавицы, класть кирпичи, охотиться на бурундука в трудных лесистых условиях… Нет, пойми меня правильно, – спохватился он. – Я вовсе не рассчитываю тебя очаровать…

– Ты говори, говори, – прошептала Катя, закрывая глаза. – Это странно, но в голосе прирожденного зэка что-то есть…

Вскоре прогорела свеча, Павел зажег новую, шепотом проинформировав, что в старом хозяйском «загашнике», помимо свеч и спичек, он выискал сухое постельное белье и страшную ночную сорочку с закрытым воротом, которая отлично будет гармонировать с бледным лицом, распущенными волосами и свечой, помещенной под подбородок. Катя пробормотала, что ей и так страшно, раздеваться она не намерена и будет спать в калошах. Подходило время «для сна». Зевали оба. Они лежали по разным углам маленькой комнаты. Скрипела панцирная сетка – причем скрипела всякий раз, когда Катя делала вдох. Самое подходящее место для этой кровати находилось в музее. Она старалась не дышать без необходимости, отвернулась к стене, напряженно вслушивалась в окружающие звуки. По деревне брехали собаки, под домом заунывно скрежетал кузнечик. В углу возился, выискивая подходящую позу, мужчина со сложной биографией. Он навалил на пол старые фуфайки, укрыл это безобразие простыней и какое-то время ворчал, что в случае опасности должен успеть забросить эту беду хотя бы под кровать. Катя затыкала рот ладошкой, чтобы не смеяться. А потом пришло волнение, онемели кончики пальцев на ногах, сердце забилось с перебоями. Мужчина перестал кряхтеть и замолчал. Она внимательно слушала – не начнет ли храпеть? Но он размеренно сопел и гордо помалкивал. Тоже вслушивался – не захрапит ли женщина.

– Ты спишь, что ли? – нерешительно спросила женщина.

– А хрен его знает, – проворчал мужчина.

– Хрен – он все знает, – вздохнула Катя. – Тебе удобно?

– Не очень.

– Мне тоже. Кровать скрипит, как будто я ее покормить должна… Ой…

– Что такое? – встревожился Павел.

– Тут за стенкой что-то скребется и попискивает…

– Да ты что… – Оба замолчали и стали напряженно вслушиваться. За стенкой никто не скребся и не пищал. Во всяком случае, мужчина ничего такого не слышал. Но это ничего не значило, слух у женщины гораздо тоньше и глубже, чем у мужчины.

– Тебе показалось.

– Да, я тоже так подумала… Ой, там опять кто-то скребется… Боюсь, боюсь… Мне страшно, Павел. А если эта штука вылезет?

Она впервые назвала его по имени. Возможно, это что-то значило. Или ничего не значило.

– Есть решение… – Его протяжный шепот зазвенел, как натянутый нерв. – Уходи с кровати – причем как можно быстрее, пока это чудовище не съело тебя вместе с подушкой – и пристраивайся рядом со мной. Если что, мы с ней вдвоем справимся.

– Лечь к тебе… – Она безбожно тормозила и страшно боялась, что он услышит, как колотится ее сердце.

– Да, и как можно быстрее. Если, конечно, тебе не противно…

Заскрипела сетка – надрывно, с мольбой. Она споткнулась о неровность между половицами, шлепнулась рядом, прерывисто ворча:

– Да ладно, что тут противного, мужик как мужик… Но только на моих условиях, понял? – Она прижалась к нему спиной. – А то много вас тут таких бегает…

Они повернулись друг к другу одновременно, взволнованные, неровно дышащие. Вскипела женская тоска, она стонала в его объятиях, трепетала от новизны чувств. Ни разу в жизни ей не было так хорошо и плохо одновременно. Закружилась комната веселой каруселью, забегали по кругу лошадки и ослики… Они торопливо раздевали друг друга, склеившись губами. Ничего не выходило, слишком много было одежд, миллион препятствий! Они застыли, сделали паузу, отдышались.

– А теперь на время, – пошутил Павел.

Она засмеялась, и пошло веселее. Ведь можно встать, скинуть все лишнее и снова лечь. Растворились звуки за окном, заткнулся полуночник-кузнечик. Все, что было извне, прекратило существование. Бурлила страсть – внезапная, жестокая и бестолковая. Бились и падали замертво противоречия и досадные различия. Притягивались два полюса. Рана в животе перестала болеть! Женщина стонала, выгибаясь радугой, голова ее была пуста, как ржавое ведро в сенях, и даже мысли не возникало, что потолок, озаренный огоньком свечи, нужно побелить. Два тела, скользкие от пота, катались по старым фуфайкам, издавая звуки во всех диапазонах. Он снова зажимал ей рот, чтобы не переполошила своими криками всю деревню. Она была ненасытна, и он старался, как мог. Он сжимал в руках трепещущий голенький комочек, дрожал от вожделения и, наверное, впервые в жизни склонялся к мысли, что жизнь – не только полоса препятствий и разочарований, но еще какая вещь!

– Мы не слишком шумим? – спросила она в короткую минуту паузы.

– Скоро узнаем, – отозвался он, переворачивая женщину на себя.

– Хорошо… Но лучше бы не так скоро…

А когда все кончилось, она отправилась в сени омыть определенные места, спотыкалась обо все, что там было. Он напросился в сопровождающие, поддерживал ее и искренне недоумевал, как она умудряется водить машину и при этом не биться обо всех встречных и попутных. Он проводил ее обратно до кровати, проконтролировал процесс засыпания, потом натянул штаны и вышел на крыльцо подышать. Улица была пуста, сомнительно, что за оградой засел наблюдатель. Невозможно у каждого двора посадить наблюдателя. Кружилась голова от избытка эмоций, он прижался к перилам, слился со стеной, стоял и не мог надышаться. Над деревней барражировали облака, накрапывал мелкий дождь. В жизни появлялся смысл. И в душу вместе со смыслом забиралось что-то тревожное, грустное, щемящее. От мысли о женщине перехватывало дыхание, тянуло под лопаткой. Он перешагнул порог, заперся, на цыпочках добрался до постели и лег. Женщина томно вздохнула и обернулась вокруг него, прижалась каждой клеточкой…

Он очнулся незадолго до рассвета. Такое состояние, будто он находился внутри колокола, в который бил не очень трезвый звонарь. Мурашки расползались по коже. Тревожное время: ночь еще не кончилась, а новый день еще не наступил. Белесый свет просачивался из-под шторок, растекался по полу, как туман. Катя не спала, сидела рядышком на простыне и пристально на него смотрела. Сжалось сердце. Она напоминала грустную сомнамбулу с нимбом. Фигурку Кати окружала рябящая полоска света. В глазах темнилась вся женская печаль планеты. Он приподнялся, прикоснулся к ее коленке.

– Проснулся маленький ангел… Что-то случилось, Катюша?

– Просто смотрю, Пашенька… – прошептала девушка. – Вот проснулась, решила поглазеть на тебя, пока ты спишь… – Она погладила его щеку теплой ладошкой. – Грустно это все… Не могу понять, что со мной происходит. Никогда такого не было… Ты зэк, ты уголовник. Ты восемнадцать лет жизни отдал МВД. Правда, не служил, а сидел. Пусть и посадили тебя по сфабрикованному обвинению, но все равно ты бывший зэк, ты впитал в себя этот мир, эту культуру, она теперь у тебя в крови…

– Я не бывший зэк, – скромно поправил Павел. – А, если так выразиться, действующий зэк. Я все еще сижу. И сидеть мне, как медному котелку. А если добавить сюда дополнительную пятерку за последний побег, которую я обязательно обрету… Мы не в Германии, Катюша. Ты знаешь, что в Германии за побег из тюрьмы не привлекают к уголовной ответственности? Ловят и отправляют досиживать дальше. Даже штрафов не берут. Немцы мудрые, понимают, что стремление к свободе – главный человеческий инстинкт, бороться с ним глупо. Свободолюбие непобедимо. Это как инстинкт размножения или самосохранения. Возьми животного, которого поймали и посадили в клетку – если не приручишь к неволе, не сломишь психологически, оно всегда будет рваться на свободу…

– О, мы сегодня еще и в эрудированном виде… – Она склонилась и поцеловала его в щеку. – Да, ты не такой, как все, но факт остается фактом. Нельзя любить уголовников, нельзя с ними переписываться, встречаться, какими бы ангелами они себя ни выставляли. Подавляющее большинство женщин на этом сильно обжигаются…

– Это еще полбеды, – вздохнул Павел. – Главная проблема заключается не в моем потенциальном лицемерии и двуличности. Со мной опасно, и ты можешь потерять даже то, что имеешь. Включая жизнь. Ты права, у нас нет перспективы. Но эта ночь – самая неожиданная в жизни, я ее никогда не забуду. Надеюсь, ты тоже. Давай-ка спать. Часа два мы еще можем себе позволить. Потом ты спокойно уедешь. Будем надеяться, что наши дорожки когда-нибудь пересекутся…

Он привлек ее к себе, с нежностью обнял…

Когда он снова проснулся, солнце уже взошло и настойчиво выискивало щели в занавесках. Катюши в объятиях не было. А была ли эта женщина в его жизни? Или он просто сошел с ума, живет в несуществующем мире? Судя по содержимому черепной коробки, эта гипотеза могла иметь основание. На разбросанной кровати ее тоже не было. Павел шагнул к окну, рискнул раздвинуть занавески. Непроходимый бурьян на задворках участка, крапива, символическая ограда между домохозяйствами. Напротив возвышался соседний дом – с нелепой остроконечной крышей, грязным чердачным окном, похожим на иллюминатор. Он задернул шторы и, начиная волноваться, зашагал в горницу. Крышка подпола была отброшена. Он сунулся вниз, осветил колодец лежащим в нише фонарем. Этой растяпе ничто не мешает сверзиться и сломать себе шею. Слава богу, в колодец она не падала! В горнице девушки с приятным именем Катюша тоже не было. Он растерянно озирался, не зная, куда бежать и за что хвататься. Уехала? Он кинулся к окну, опомнился, что нельзя раскрывать шторы, сделал щелочку. Над Нахапетовкой плыли рваные облака, в разрывах между ними сияло лазоревое небо. Старушка в клетчатом переднике гнала корову, похлестывая ее веточкой. Животина покорно семенила, отмахиваясь от хозяйки хвостом. За оградой стояла красная «Хонда» девяносто «лохматого» года выпуска. Значит, женщина была. Не приснилась, не причудилась и из деревни не уехала… Заскрипела в ржавеющих петлях входная дверь! Он в панике задергался. С этой барышней он напрочь забыл об элементарных нормах безопасности. Даже не помнил, куда сунул автомат! Прижался к печке, стиснул кулаки… и заурчал от радости, когда возникла ОНА – заспанная, в потрепанной кофточке до колен, с голыми ногами и в калошах. Катя зевала от уха до уха и обнимала себя за плечи. Он вырос, как сверчок, из-за печки – довольный, сияющий, она сказала «ой» и утонула в его лапах. Он жадно целовал ее глаза, как будто они не виделись долгую вечность, она смеялась, шутливо увертывалась. А потом обняла его за шею, прижалась к щеке, на которой начинала отрастать колючая щетина.