Текст книги "Хадамаха, Брат Медведя"

Автор книги: Кирилл Кащеев

Соавторы: Илона Волынская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Свиток 13,
о странных делах в кузнечной слободе

– А, Хадамаха, и ты здесь, – мрачно буркнул дядя. За спиной у него переминался еще один стражник из городских – в лицо Хадамаха его знал, а как зовут, не помнил. – А нас к вам – сопровождать. Этого вот… – старательно не глядя на Пыу, дядя лишь дернул в его направлении головой. – С Храмовым указом.

– И поротой задницей, – тоже не глядя на Пыу, пробормотал напарник. Губы его подрагивали в едва заметной ухмылке.

– Прислали, так и сопровождайте! – рявкнул Пыу, задирая острый носик и изо всех сил выпячивая грудь. – Нечего Храмовые приказы обсуждать!

– Да что ты, мы об таком и думать не смеем! – с деланым испугом замахал на него руками дядя. – Знаем уж, что за обсуждение Храмовых приказов бывает – не то что с нами, бедными городскими, а даже с храмовыми стражниками! С десятниками! Весь Сюр-гуд уже знает!

– И мамаша твоя тоже? – мгновенно помрачнев, буркнул Пыу.

– Как мамаша узнает, так весь Сивир-средний заговорит, – «подбодрил» его дядька.

– И в Верхнем с Нижним отзовется. Станешь трехмировой знаменитостью, – подключился напарник.

Хадамаха раздраженно поморщился. В другое время он и сам сказал что «приятное» Пыу, но сейчас не до того! Знали бы дядька с напарником, что он знает, не шутили бы насчет Нижнего мира!

Зажав тарелку медного била под мышкой, чтоб не брякала, Хадамаха поравнялся с дядей.

– Что творится? – тихо-тихо спросил он. – Никогда раньше для чтения Храмовых указов сопровождение не присылали. Да еще с оружием, – едва заметным кивком он указал на копье у дядьки на плече. – И патрули…

Может, кому и сдавалось, что жизнь в городе идет как обычно, но Хадамаха четко видел: стражницких патрулей стало вдвое больше. Не иначе как тысяцкий всех вызвал. А еще над улицами парами, а то и тройками пролетали жрицы, цепко и внимательно вглядываясь в людей внизу.

– Да куль его знает, что происходит! – в досаде ответил дядя. Бросил настороженный взгляд на шагающего впереди Пыу – у того аж уши назад вытягивались в попытках разобрать, о чем говорят за спиной. Дядя предусмотрительно понизил голос до беззвучного шепота, отлично зная, что Хадамаха его услышит. – Тысяцкий в храм на совет уехал, и нет его до сих пор, ничего толком не известно! Только приказ пришел патрули усилить да голубоволосые носятся по городу как подпаленные! Недочет у них по верховным жрицам вышел. – Теперь он вообще едва шевелил губами. – Вошла в покои Айгыр, а вышла Демаан. Куда Айгыр делась, не знает никто – пропала!

Умгум, а теперь и Демаан пропала, только знает об этом пока один Хадамаха!

– Грохотало в покоях-то у верховных, – продолжал дядя. – Даже поговаривать начали, что нет больше Айгыр: слишком большую дозу Огня взяла и не справилась – погорела вчистую, и пепла не осталось!

– Для жриц дело обычное, – напряженно хмурясь, обронил Хадамаха.

Дядя покачал головой:

– Для обычных жриц, оно конечно, а тут все-таки верховная. Тысячу Дней она свою меру Огня знала, технику безопасности свято, по заветам Храма, блюла, а к нам в глушь залетела и сорвалась невесть с чего?

– Почему… тысячу Дней? – удивился Хадамаха.

Дядя покосился на него с любопытством:

– Не слыхал? Болтает народ, будто четыре верховные от самого основания Храма, еще с Кайгаловых войн при Голубом огне состоят. Может, и врут, конечно…

Хадамаха невольно помотал головой. Жрицы тысячедневной давности и объявившиеся через тысячу Дней Черные – все вместе увязывалось в тугой клубок. И единственной ниточкой, чтоб размотать его, оставался подозрительный хант-ман с приятелями! А он тут таскается с дурным билом за придурковатым Пыу!

– Что вы там тащитесь! – отчаявшись подслушать почти беззвучный разговор, прикрикнул Пыу. – Вперед давай с билом, будешь мне путь расчищать! – с важностью добавил он.

– Бом-м! – Пыу подскочил от грянувшего прямо над ухом медного раската. Колотя молоточком в медную тарелку с такой силой, будто это была похожая на шишку головенка Пыу, Хадамаха выдвинулся вперед. Оглушительный грохот катился над толпой, и торговая площадь начала стихать. Лица одно за другим поворачивались к Хадамахе.

– А ну посторонись, орясина таежная! Тебе кто разрешил вперед Храмового глашатая вылезать? – злобно прошипел ему в спину Пыу.

– Так вы ж сами сказали – вперед иди! – на этот раз всерьез растерялся мальчишка.

– А ты и рад! Только и мечтаешь на себя внимание начальства обратить! – фыркнул Пыу и вскочил на помост глашатаев, многозначительно вздымая свиток над головой. – Слу-ушайте, люди Сивира, слу-ушайте! – аж приподнимаясь на носки от чувства собственной значимости, проорал он. – Разыскивается девица, именем Аякчан, тринадцати Дней от роду, мошенница, имеющая наглость выдавать себя за ученицу Огненного храма! С нею – южанин да хант-ман лесной…

Хадамаха уставился Пыу в затылок. Он как-то совершенно не задумывался, какой именно указ собирался читать щуплый десятник. Жрицы уже знают про странную троицу? Только считают главной не черного шамана, а девчонку? Ну и ладно! Главное, ему есть с кем поделиться своими безумными догадками. Сейчас крикнет «Именем Храма!» и первой же попавшейся жрице расскажет, что троица разыскиваемых преступников остановилась в кузнечной слободе. Мига не пройдет, как туда помчится целая стая голубоволосых! А с черным шаманом они уж как-нибудь совладают – тысячу Дней назад справились и сейчас не сплошают. И больше этот проклятый никого не скормит своим нижнемирским тварям! Чэк-наи прекратятся, мэнквы пропадут – жизнь нормальная вернется! Хадамаха завертел головой, отыскивая ближайшую жрицу. Как не надо, они точно вороны над головой носятся, а как надо – ни одной! Ему показалось, что возле прилавка со всякой девчоночьей ерундой, вроде бус и платочков, промелькнул сполох голубых волос.

– Выходит, кроме настоящих жриц есть теперь и поддельные, – глубокомысленно заключил в толпе кто-то. – Различать-то их как?

– А ты им в морду плюй, – насмешливо посоветовали ему в ответ. – Не сожжет – поддельная, сожжет – настоящая!

– У великих и достославных – морды! Кто сказал? – мгновенно взъерепенился Пыу, вглядываясь в толпу.

– Ты и сказал! – тут же прозвучало в ответ. – Ты ж храмовый десятник, кому знать, как не тебе!

– Да я вас… – Пыу приподнялся на цыпочки, пытаясь разглядеть насмешников.

Хадамаха поморщился – ну вот как над ним не издеваться, если сам нарывается! А девчонка – настоящая жрица, это он знал точно! Слишком хорошо ему запомнился исходящий от нее оглушающий запах Голубого пламени. И та толстая, что унесла Амбу, – она ведь летала, а значит, тоже была настоящей! Ох, крутят что-то храмовницы, ох крутят! А если… если кто-то из них сговорился с черным шаманом – для своей выгоды? Например, избавиться от верховной Демаан? Сунется Хадамаха в храм и напорется на пособницу Черных – останется от него обгорелый труп, а черный шаман продолжит натравливать Нижний мир на Средний.

Так что же делать? Хадамаха окинул рассеянным взглядом бурлящую толпу – привлеченный звоном медного била народ все прибывал и прибывал. В дальнем конце площади засуетились, будто кто-то пытался пробиться в обратную сторону. Хадамаха невольно поднялся на цыпочки, всматриваясь. Плечами прикрывая девчонку в скромном платке, двое мальчишек рвались прочь. Сердце у Хадамахи коротко стукнуло – и часто забилось. Он точно знал, кто это! Смотается черный шаман из кузнечной слободы – ищи его потом! Хадамаха шагнул вперед…

– Ты куда собрался? – Пыу всей тяжестью повис на локте у парня. – Нам дальше идти надо!

– Без меня! – дернув локтем, буркнул Хадамаха, не отрывая глаз от сворачивающей в переулок троицы.

Но стряхнуть Пыу оказалось не так просто, тщедушный стражник вцепился в него как летний клещ-кровопийца – не оторвать.

– Вот только попробуй уйти – сразу доложу! Поплатишься!

– Э, Хадамаха, Хадамаха, – всполошился дядя. – Это ж такой дятел подлый, что и впрямь храмовницам настучит! – не обращая внимания на побагровевшего Пыу, он ухватил племянника с другой стороны. – Оно тебе надо?

Хадамаха замешкался. Поглядел на старших… На встревоженное лицо дяди… на злобную крысиную мордочку Пыу… и покачал головой. Один раз он уже поосторожничал, когда за толстой жрицей следил. Вот и живет теперь, не зная – на его совести смерть мальчишки из бедняцкой слободы или нет? Остановится он сейчас – как будет стоять над телами тех, кого погубит камлание черного шамана? Хадамаха рванулся. Пыу и дядя разлетелись в разные стороны. Медное било с грохотом свалилось под ноги щуплому десятнику, и Хадамаха спрыгнул с помоста.

– Куда рвешься-то, дурень? – чуть не плача, крикнул ему вслед дядя.

Хадамаха оглянулся, мгновение подумал и скороговоркой бросил:

– Передай тысяцкому – сдается, знаю я, где эта девчонка и ее подельники прячутся. Пусть высылает подмогу в кузнечную слободу! – и, расталкивая толпу, заспешил прочь.

Вслед ему летел гневный визг Пыу:

– Да сбежали они оттуда давно! А твой племянник только и думает, как исхитриться, чтоб его начальство заприметило!

– Куда прешь? Ногу отдавил, медведь здоровый!

Не обращая внимания на окрики, Хадамаха вырвался с площади и отчаянно завертел головой, высматривая беглецов. Никого! Черный и его подручные скрылись. Хадамаха судорожно раздул ноздри, пытаясь поймать знакомые ему запахи. Вонь дубленой кожи, мерзлой морошки и мяса, птичьего помета, прогорклого жира, выгоревших жаровен Голубого огня – сложный аромат торговых рядов ударил ему в нос, заставив заметаться по улице, как потерявшего след пса. Удрали! Пока он там наговаривался! А если Черный решит бежать прямо как есть – без припасов? Может, и олени ему не нужны – вызовет из-под земли какого злобного куля, на нем и ускачет? Хадамаха тихо зарычал от злости, представив, как тысяцкий с отрядом явится в кузнечную слободу – и никого не найдет! То-то Пыу обрадуется! Хадамаха со всех ног пустился бежать по улице. Только бы перехватить!

Едва не взрывая пятками песочную присыпку на тротуарах, он свернул с ярко освещенных центральных улиц в темные переулки. Поскользнулся, с трудом удержался на ногах, побежал дальше. Народу вокруг становилось все меньше, буйство запахов стихало, сменяясь усиливающейся вонью Голубого огня и железа. Хадамаха остановился, водя ноздрями туда-сюда, будто жевал ими воздух. Точно! Перебивая смрад Голубого пламени, со стороны кузнечной слободы недвусмысленно тянуло зловещей алой гарью. Повеселевший Хадамаха кинулся вперед… и остановился.

Кузнечная слобода была погружена во тьму. На белом утрамбованном снегу не плясали тени от пылающего в горнах Огня, не летели искристые брызги раскаленного металла, не стучали дробно мелкие молоточки, не ухали тяжелые молоты, не шипело, исходя паром, брошенное в ледяную воду прокованное железо. Даже собаки не брехали! Даже луна спряталась за тучами, как перепуганная! Ни Огонька. Ни звука. Невольно оробев, Хадамаха пошел мимо молчаливых и мрачных, словно враз опустевших подворий. Черная тень шевельнулась в распахнутых воротах и тут же истаяла, стоило Хадамахе приблизиться. Снег тихо скрипнул за спиной – мальчишка стремительно обернулся. Никого. Чувствуя, как страх горячим тяжелым комком ворочается в животе, Хадамаха пошел дальше. Неслышные шаги за спиной возобновились. Волосы на голове у Хадамахи зашевелились – кто-то пристально глядел ему в затылок.

– Кто здесь? Есть тут кто? – срываясь на рев, хрипло спросил Хадамаха.

– Есть, конечно, – послышался очень спокойный, слегка удивленный голос. – Чего орешь-то? – Дверь ближайшей кузницы распахнулась, и на порог, отирая руки замасленной ветошью, вышел широкоплечий мужик в кожаном фартуке кузнеца.

Хадамаха почувствовал острое, почти обессиливающее облегчение.

– Что у вас тут делается? Темно почему? – переводя дух, выдохнул он.

– А это чтоб всякие в наши дела не лезли, – вежливо сообщил кузнец, глядя поверх плеча Хадамахи.

В последнее мгновение мальчишка успел метнуться в сторону – тяжелый удар вскользь обрушился на плечо, опрокинув Хадамаху в снег.

– Не прибил? – тревожно спросил кузнец, темной тенью возникая у ворот.

– Не! У меня ж не молот, а колотушка деревянная – оглушил только! – над Хадамахой выросла вторая темная тень – такая же кряжистая. – Сам понимаешь – вот только стражи нам тут сейчас и не хватало! – Колотушка взметнулась снова… и со всей наработанной у наковальни силой кузнец шарахнул мальчишку по голове. Хадамаха попытался вскинуть руку, защищаясь. Страшная боль прошла от локтя до плеча, в ушах загрохотало ненавистное медное било, а перед глазами вспыхнули кольца Рыжего и Голубого огня.

– Здоровый какой, чисто наш брат кузнец! – Его ухватили за ноги и потащили во тьму.

Свиток 14,
утверждающий, что на похоронах главное – не оказаться в роли покойника

Хадамаху тошнило. Темнота вокруг казалась расчерченной еще более темными полосками. Ровными. Он судорожно заморгал и наконец понял, что смотрит на темную улочку сквозь редкий забор. Рядом, припав лицом к щели, кто-то сидел.

– Я прихожу, а она спит, и шрам вот так, вот так поперек лица! – со всхлипом частил в темноте истерический женский голос. – Доченька моя, доченька! – зашлась плачем женщина. – Помогите, господин шаман, спасите!

Шаман? Хадамаха невольно шевельнулся и тут же настороженно замер.

Поскрипывание снега приближалось. Щели в заборе потемнели, будто мимо, шумно и почему-то многоголосо дыша, проплывало большое животное, вроде мамонта-Вэс. Кто-то высморкался и тут же сконфуженно притих. Хадамаха понял, что вдоль забора торопливо и целеустремленно движется толпа. Впереди неслышно, как призрак, скользил человек в плаще из белых птичьих перьев. Действительно, шаман. Но белый. Белый-то что тут делает? Хадамаха приподнялся, позволив глазам измениться. Темнота Ночи вспыхнула, наполняясь отчетливыми деталями. Теперь Хадамаха различал контуры домов, людей в толпе и даже маленькую спящую девочку на руках у белого шамана и… тощую, нескладную мальчишескую фигуру, торопливо поспешающую за Белым. Вот он, Черный! Из горла Хадамахи невольно вырвался ненавидящий рык. Припавший к щели забора человек вздрогнул и обернулся.

– Ты чего это? Очнулся? – настороженно сжимая в руках деревянную колотушку, пробормотал он. Хадамахе отлично видно было, как он щурится, пытаясь разглядеть мальчишку в темноте. – Ты, стражник, нам мешать не моги! Девчонку жалко, конечно, да только у всех дети! – срываясь на визг, как бывает, когда не уверен, что прав, и собственным криком пытаешься себя убедить, завопил он. – Если уж Ночные твари за людей взялись, так ни стража твоя, ни… – он опасливо понизил голос, – ни жрицы не помогут! Только шаман знает, что делать.

Хадамаха понял – черный шаман опять пакость замыслил и всю кузнечную слободу втянул. Обманул, обшаманил! Ох, не к добру они ребенка понесли! Мальчишка начал подниматься…

– Не мешай, кому говорят! – снова завопил охраняющий его кузнец. – Лежи! Лежи, а то вдарю, Небесными кузнецами клянусь! Ну, считай, сам напросился! – с угрозой в голосе процедил он и шагнул вперед, занося колотушку. И вдруг замер, будто враз превратившись в одну из ледяных статуй на городских крышах.

От земли, приподняв тяжелую лобастую голову, на мужика с интересом – ну, теперь-то что станешь делать? – смотрел молодой медведь.

Трусливых на кузнечной слободе не водилось. Яростно процедив:

– Еще одна нижнемирская тварь! Получай, подлый авахи! – мужик кинулся на медведя.

На морде медведя отразилось совершенно человеческое изумление, и совсем не звериным, а скорее воинским приемом он отбил колотушку в сторону. В полной тишине, без рева и рыка, поднялся на задние лапы – присевший от испуга мужик увидел лишь беззвучно вздыбившуюся над ним громаду. Послышался треск – туго обтянувшая плечи медведя стражницкая куртка лопнула по шву. На мужика навалилась страшная тяжесть, у самых глаз мелькнули оскаленные желтые клыки, и медведь дохнул на него жарким смрадом из пасти. Потеряв голос от запредельного ужаса, мужик бессильно осел в снег. Медведь фыркнул – кажется, смущенно, ободряюще похлопал его лапой по плечу, чуть не вколотив в снег по самые уши, косолапо переваливаясь, выбрался за ворота и со всех лап припустил вслед за толпой.

Третьи штаны! Третьи штаны он теряет – теперь и вернуть купцу нечего! Еще и тварью Нижнего мира обозвали! Совсем одичали эти горожане, честного Мапу от нижних чудищ-авахи отличить не могут! Так они еще решат, что он с черным шаманом из одной компании, – не переставая обиженно ворчать, медведь мчался по четко различимому следу. След пах горем, слезами, невыносимым страхом и – медведь снова зарычал – проклятым Рыжим огнем! Все беды от него!

Тяжело поводя боками, медведь остановился. След вел за ограду кладбища. Каждый глоток морозного Ночного воздуха кричал о приближающейся беде. Двигаясь совершенно бесшумно – даже хрусткий наст не скрипел под тяжелыми лапами, – медведь проскользнул в кладбищенские ворота. Перебегая от одной массивной ледяной плиты надгробия к другой, двинулся туда, где, шепчась и переминаясь, в испуганной тишине и темноте колыхалась толпа. Ночное зрение позволяло четко разглядеть немолодого белого шамана с крохотной девочкой на руках и стоящих по бокам мальчишек. На тощей, с запавшими щеками физиономии черного шамана застыло идиотски радостное выражение – сколько народу загубил, вот и лыбится, гад! Его красавчик приятель с манерами большого начальника настороженно зыркал по сторонам, точно ожидая нападения. Умгум, правильно ожидаешь, прихвостень Черного, да только медведя в засаде тебе не увидеть, не учуять и… не остановить!

Любопытно только, куда они свою голубоволосую подевали – не видать ее что-то!

– А зачем это мы на кладбище пришли, господин белый шаман? – неприятным голосом спросил красавчик, с недвусмысленной угрозой кладя ладонь на рукоять меча.

Прячущийся за надгробиями медведь оскалил зубы в недобром ворчании – и впрямь, что ж вы на кладбище-то делаете, да без покойника?

Белый шаман с девочкой на руках шагнул вперед – и остановился у маленькой прямоугольной ямы, вырезанной в мерзлой земле. Это же детская могилка! Проламывая наст, медведь вскочил. Вот теперь он понял, что задумал проклятый Черный – девчонку Нижнему миру в жертву принести!

Но прежде чем медведь успел с ревом ринуться на черного шамана, старое кладбище кузнечной слободы взорвалось безумием. Белый, именно белый, вскинул тельце девочки над головой – и с размаху, как тюк, швырнул ее в яму! Дружно, будто оголодавшие волки, слободчане кинулись к могиле и принялись забрасывать ее землей!

Глупая улыбка сползла с физиономии Черного, рот искривился в жутком оскале…

– Вы что делаете, люди! – заорал он… и кинулся на толпу, выдирая у ближайшего кузнеца лопату.

Ему что, не нравится, как девчонку закапывают? Показать хочет, как правильно? Да Хадамаха ему сейчас самому покажет!

Но то, что произошло дальше, заставило бегущего медведя остановиться, взрыхлив снег всеми четырьмя лапами!

Атакованный черным шаманом слободчанин повернулся и… сильным толчком в грудь отшвырнул мальчишку.

– Не лез бы ты, парень, – с мрачной решимостью буркнул мужик, – оставим девчонку в живых – сами пропадем!

– Есть только одно спасение от нижней албасы – помеченного ею живьем в землю закопать! – прямо в лицо распростертому у его ног мальчишке прошипел белый шаман. – Вот что значит быть белым шаманом – селение любой ценой спасать!

Луна все еще испуганно пряталась за тучами, но рядом с растянувшимся на снегу мальчишкой все равно шевелилась тень – черная тень во мраке Ночи, гигантская черная тень с бубном и колотушкой! Тень разрасталась, подбиралась все ближе, вот она накрыла мальчишку собой, поползла к коленям, к поясу, к локтям, плащом укутала плечи… Мальчишка медленно поднял голову – лицо его во мраке светилось неземным призрачным светом, а глаза… Бурлящие алые провалы в подземный мир пристально уставились на враз смолкшего белого.

– Но я-то – Черный!

Жуткий, как рев чэк-ная, утробный голос заставил содрогнуться все старое кладбище. Цепкие руки черного шамана сомкнулись на горле белого. Тощий мальчишка вздернул здоровяка в воздух, будто тот был воздухом наполнен! И страшен был черный шаман в тот момент, как сам злой дух Сакка!

– С тварями нижнего мира дра-а-а-ться надо, а не детишек им живьем ска-а-армливать! – ветром в соснах прогудел черный шаман.

Драться? Черный шаман, убийца, повелитель всех гнусных тварей собирается драться с Нижним миром? Медведь опешил окончательно, замер, покачиваясь на могучих лапах, не зная, на кого кидаться.

Слободчане неуверенно двинулись на помощь своему шаману – и тут же их смело сверкающим во мраке вихрем стали.

Медведь плюхнулся на зад, невольно замерев от человеческого восхищения. А ему еще казалось, что их тысяцкий здорово мечом владеет! Но то, что творил скуластый красавчик, было достойно самого Чаухаматы, краснокожего духа войны! Вертясь, как детский волчок, мальчишка гибкой черной тенью скользил между размахивающими деревянными лопатами кузнецами. А меч его вертелся еще быстрее! Спасаясь от пляшущего перед глазами острия, слободчане шарахнулись от могилы. Черный шаман продолжал гудеть, и казалось, сама земля отзывалась на его голос. Медведь почувствовал, как невидимая ласковая рука потрепала его шерсть и подтолкнула вперед. Он ощутил просто невыносимое желание быть там – там, где, отгоняя обезумевших кузнецов от детской могилки, рубился скуластый, там, где, взывая к матери-земле, звенел бубном черный шаман. Как будто там было его настоящее место. Встать, вздыбив загривок и чувствуя боками тепло друзей…

Мотая башкой, медведь попятился. Совсем сдурел, да на что ему нужны такие дружки из Нижнего мира! Земля под лапами хлюпнула – показалось, что насмешливо – и пошла волнами. Вросшие в землю надгробия закачались.

– Помоги мне, мать моя Калтащ-эква! – отчаянно закричал мальчишка-шаман.

И земля поднялась на дыбы, как растревоженная медведица. Вырвавшиеся из нее ледяные глыбы со свистом пронеслись над головами слободчан. Полузасыпанная могила, на дне которой, ничего не ощущая, безмятежно спала маленькая девочка, зашевелилась и… взорвалась! Тело девочки подбросило вверх – какая-то тетка, прыгнув наперерез, успела подхватить девчонку и со всех ног помчалась прочь с кладбища. Хвала Хозяину тайги, хоть кто-то здесь при нормальном разуме остался!

Взвыв, как Амба с прищемленным хвостом, черный шаман размахнулся и легко, будто тряпичную куклу, швырнул Белого на дно могилы. И со всех ног припустил за уносящей девчонку теткой. Все-таки проявила себя его подлая натура, все-таки погубитель он, а не борец с нижними тварями! Белого погубить хочет, за девочкой гонится… Яростно взревев, медведь сорвался с места. Лишь на миг замешкался, не зная, то ли белому на помощь спешить, то ли девочке… Земля над белым шаманом сомкнулась со странным звуком, похожим на девчоночий смешок. А улепетывающая тетка с ребенком на руках окуталась голубой дымкой и резко прянула в небеса. Капюшон ее кухлянки свалился с головы, мелькнули голубые волосы, и медведь узнал толстую жрицу.

Резкий запах как дубиной ударил медведю в нос. В воздухе возник бурлящий черный провал, и в толстуху точно из ведра плеснули – поток неприятно пахнущей темной воды ударил ей в лицо, сшибая на землю. Мелькнула копна ультрамариновых волос – как Голубой костер вспыхнул. Завывая, точно целая стая неупокоенных духов юер, разыскиваемая девица именем Аякчан, тринадцати Дней от роду, прыгнула толстухе на плечи и с рычанием вцепилась ей в волосы… когтями, которым и медведь бы позавидовал! На жутковато изменившемся девчоночьем лице страшным сапфировым пламенем пылали треугольные глаза, а между кроваво-алых губ змеей извивался длинный раздвоенный язык!

– Брос-сь девочку! – трепеща раздвоенным языком у самого лица толстой жрицы, прошипела она.

Сверху на них обрушился похожий на громадную летучую мышь черный вихрь! Щелкнула ржавозубая пасть, и вспыхнул торжеством мутно-белесый глаз, а дальше все сплелось – медведь перестал понимать, кто с кем и за что дерется!

Аякчан отшвырнуло прочь. Взрывая когтями снег, она развернулась и вновь ринулась в бой, накрывая вертящуюся в воронке черного вихря противницу чем-то похожим на клочья серого тумана. Толстая жрица вскинула руки – над битвой пронесся шквал Голубого огня. Пламя распалось. Голубоволосая девчонка летела сквозь пылающий Огонь верхом на белом облачке. В драку врубился черный шаман. Земля вздыбилась, выкидывая наружу коричневые жилистые плети корней. Голубое пламя погасло, как испугавшись, корни рванули вверх. Оглушительный грохот битвы стих – припавший к снегу медведь разглядел повисшую в хватке корней черную тварь. Торчащая прямо из груди гибкая, как змея, черная рука туго стягивала тельце спящей малышки!

– Отпус-с-с-ти меня, шаман, быс-стро, или я порву ей горло! – широко разевая усеянную кривыми ржавыми зубами пасть, прошамкала тварь старушечьим голосом.

Упрямо наклонив голову и сжав кулаки, тощий мальчишка-шаман застыл напротив нее. Его друзья замерли у него за спиной – медведь видел, как голубоволосая Аякчан отчаянно кусает губы. Широкий жабий рот нижнемирской твари расплылся в глумливой усмешке, и ее загнутый черный коготь плотно прижался к шее спящего ребенка. На кончике вспухла похожая на ягоду капля алой крови! С губ шамана сорвался еле слышный злой стон – и опутавший Черную древесный корень медленно, нехотя, отпустил ее. Прячущийся за надгробиями медведь едва не застонал тоже: что это за черный шаман, которого можно остановить, угрожая ребенку! Средний мир перевернулся! Великая река вспять потекла!

Нижнемирская тварь зашлась вибрирующим хохотом – спящая девочка болталась у нее между пальцами, как пойманный за шкирку щенок. Наст захрустел под шагами. Залегшие жители слободы поднимались, дергая руками и ногами, будто к ним привязаны веревки, и глаза их были бессмысленны и пусты, как у толстой жрицы! Здоровяк кузнец всей тяжестью навалился на мальчишку-шамана и опрокинул его наземь, заламывая руки за спину. Завизжала Аякчан – вцепившись зубами, как собака, у нее на ноге висела женщина. Счастливо хохоча, нижнемирская тварь завертелась на месте, размахивая пойманным ребенком, как тряпкой.

Так, с черным шаманом и его приятелями он вконец запутался, но вот эта – точно гадина! С громовым ревом громадный медведь вылетел из-за надгробий. И с размаху врезался широкой грудью в приплясывающую на снегу тварь. Торжествующий хохот сменился коротким булькающим воплем, когда медвежьи клыки сомкнулись на ее похожей на толстую змею ручище. Медведь стиснул челюсти. Дергающаяся в его пасти рука лопнула. Черная кисть с паучьими пальцами отделилась, как ножом срезанная. Спящая девочка упала на землю – свернулась калачиком в снегу и безмятежно засопела. Вонючая густая жижа хлынула медведю в горло. Отчаянно отфыркиваясь и отплевываясь, он замотал башкой. Тварь орала, судорожно разевая ржавозубую пасть. Развевающиеся вокруг нее полотнища черного вихря, как крылья пойманной птицы, хлестнули медведя по голове, и она рванула вверх, выдираясь из медвежьих лап. Медведь вскинулся на дыбы, но тварь взмывала все выше и выше. Ринулась прочь. Разочарованно ревя, медведь снова рухнул на четвереньки – прямо на спину тянущемуся к горлу черного шамана кузнецу. Тот словно и не чувствовал навалившейся на него тяжести – его пальцы сомкнулись на шее мальчишки. Медведь увидел выпученные глаза черного шамана – и рванул кузнеца за плечи. Мужик кубарем покатился в снег. Медведь развернулся всем телом, недвусмысленно скаля клыки…

Спотыкаясь и переваливаясь, будто ноги их не слушались, слободчане с совершенно пустыми, бездушными лицами перли на него. В их неподвижных пуговичных глазах не отражалось ничего – ни страха перед оскаленными медвежьими клыками, ни ненависти… Бледные, бескровные губы шевелились, и, словно выползая из тесаных гробов, по кладбищу сочился монотонный гул:

– Схватить-врагов-хозяйки-убить-врагов-хозяйки…

За его спиной раздался топот. Повернувшись боком, медведь успел увидеть, как черный шаман и двое его спутников уже выскакивают за ворота кладбища и со всех ног бегут по улице, кажется, направляясь вслед за черной тварью. Невольно он махнул когтистой лапой – пусть бегут, сейчас ему с ними не разобраться, и без того хлопот хватает. Вытянув руки, слободчане надвигались на медведя. Клыкастая пасть распахнулась, и он заревел.

Не обращая ни малейшего внимания на клыки и лютый рык, подоспевший первым кузнец хватил медведя кулаком по голове так, что пасть с лязгом захлопнулась. Недоуменно зарычав, медведь подался вперед, толчком опрокинув прущего на него кузнеца в снег. Послышался деревянный треск, и у зверя подогнулись лапы – второй кузнец огрел его деревянной лопатой по спине. Невозмутимо поднял обломанный черенок и нацелился вдарить снова. Ревущий медведь полоснул когтями. Заливая снег кровью из четырех глубоких царапин на груди, раненый припал на колено… Поднялся и с тем же неподвижным лицом, словно не чувствуя боли, снова двинулся. Медведь попятился, едва не наступив на ковыляющую к нему согнутую старушонку. Узловатые старушечьи пальцы вцепились в мех. Мгновение зверь стоял в ошеломлении, не понимая, что происходит… и наконец до него дошло! Бабка пытается его задушить! Задушить медведя! Своими тощими ручонками, которыми она даже неспособна обхватить его шею! Медведь резко мотнул головой, отправляя старушку в полет, – и увидел перед собой мальчонку Дней восьми, метящего ножом ему в нос. Ну это уж слишком! Убивать этих обездушенных дурней, что ли? Резко повернувшись, медведь со всех лап ударился в позорное бегство.