Текст книги "Палатка (ЛП)"

Автор книги: Килан Берк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Ты хотел убежать годами, ведь так, Майк? Тебе просто никогда не хватало смелости.

Нет, это не...

А теперь можешь. Потому что эта ситуация не требует смелости. Как раз наоборот. Все, что тебе нужно – поддаться своему инстинктивному желанию самосохранения и бежать. Проблема решена.

Нет. Не буду. Не могу.

Конечно, можешь. Потому что насколько бы ты себя ни чувствовал чужим раньше, сейчас ты действительно не в своей тарелке. Это не твой мир. Людям запрещено сюда приходить не просто так. И прямо сейчас ты на это смотришь. Это, Майки, определенно НЕ ТВОЙ ОТДЕЛ.

Майк роняет фонарь и, с отчаяньем выкрикивая имя жены, бежит к палатке – пятки и голени полыхают болью, паника в горле грозит задушить его. И когда он сокращает расстояние, он видит Эмму – женщину, которую, он знает, любит, несмотря на ее сомнения, сомнения консультанта и даже свои собственные, – она смотрит на него в замешательстве, ее руки все еще вытянуты перед собой в отвращении, блестящая слизь капает между пальцев. В одно мгновение, увидев его, она перенимает его первобытный ужас. Глотает, не желая ждать, чтобы узнать, почему муж ковыляет к ней в безумной панике, и пытается встать.

– Майк, что...?

Задняя часть палатки сдувается, будто ее раздавила нога невидимого великана. В тот же миг ребристый хребет – такой похожий на колючую ветку – выгибается, и клапаны спереди распахиваются, точно крылья летучей мыши, частично заслоняя то, что происходит дальше.

Эмма кричит; Майк спотыкается о спутанную массу веток и падает, сильно сдирая ладони и колени, – а палатка начинает содрогаться.

Он снова вскакивает на израненные ноги, оказывается рядом с этой штукой – почти на расстоянии вытянутой руки от жены, достаточно близко, чтобы видеть: мягкий свет внутри палатки-которая-не-палатка сияет, как солнце; достаточно близко, чтобы разглядеть сеть тонких темно-синих вен, что вьются, словно черви, сквозь ее пергаментную кожу; достаточно близко, чтобы услышать, как жена набирает воздух, чтобы закричать.

Но крик так и не срывается. Словно копье, брошенное с огромной силой изнутри палатки, длинный червеобразный членистый отросток, сужающийся на конце до зловеще острой костяной иглы, вырывается наружу и пронзает горло жены – чуть ниже гортани. Ее дергает, глаза распахиваются – огромные, как луны, и смотрят в пустоту невидящим взглядом. Ее тело сотрясают конвульсии, ноги судорожно бьют по земле, и выдох вырывается с клокотом, выталкивая красные пузыри вокруг костяного шипа, вошедшего в ее тело. Отросток содрогается, словно в желании, когда тело Эммы обмякает – жизнь вытекает из нее, даже когда ее перепачканные слизью руки слабо бьют по вторгшейся в нее твари. Но сопротивленье ее слабо и быстро прекращается.

На мгновение Майку кажется, будто мир поставили на паузу. Даже дождь, кажется, замедляется. Он падает на колени, зная, что все еще может протянуть руку и схватить ладонь Эммы, и понимая, что уже слишком поздно. В панике он вытирает рукавом слезы с глаз – боится, что они ослепят его и он пропустит какое-то сверхъестественное обращение этого ужасного мгновения, или возможность все отменить, – и видит лишь, как тот отросток втягивается – так же быстро, как и появился, – волоча жену за собой, будто тряпичную куклу. А затем она исчезает. И остается лишь маленькая лужица крови – единственный знак того, что она вообще здесь была, – и дождь усердно старается стереть даже ее. Палатка начинает колебаться, свет внутри мерцает, отбрасывая на ее кожу тень жены – пока та питается ею. Тень жены – и намек на то, что ее убило.

При виде этого он чувствует – или ему кажется, что чувствует, – маленький щелчок: пузырь его рассудка лопнул. Из него вырывается невольное рыдание.

В ответ, словно услышав, колебания палатки замирают.

Она прислушивается.

Майк зажимает рот ладонями – одну поверх другой, безумие и чистый, вопящий ужас пульсируют у него в висках.

Он не может шевельнуться, не может дышать, не смеет. Все, что ему остается – смотреть, как спустя долгое мгновение тварь возобновляет свою трапезу. И когда дождь усиливается, каждая капля, стучащая по его голове, приносит с собой слова, которые он выучил за годы после урока биологии миссис Эджертон. Слова вроде: биолюминесценция, приманка, камуфляж, адаптация, мимикрия – и, возможно, столь же точные: скат, скорпион, рак, летучая мышь, паукообразное. Ни одно из этих свойств или сравнений не кажется ему сейчас неправдоподобным – потому что в театре теней, в который превратилась внутренность палатки-которая-не-палатка, он видит отпечаток чего-то, что является всем этим сразу и ничем по отдельности. Большая черная масса в эпицентре напоминает жирного черного паука в его паутине – ноги деловито работают, разрывая тело его жены на части, а основная часть существа свисает вниз от ребристого хребта. Тонкие, узловатые конечности соединяются по бокам палатки с перепонками (крыльями?), похожими на крылья летучей мыши. Глядя на нее в ее истинном обличье, Майк задается вопросом – как кто-то вообще мог принять это за что-то безобидное? Но ведь в этом и заключается смысл маскировки, не так ли? Сколько других, – думает он, медленно-медленно поднимаясь на ноги, – заблудились в грозу и были заманены на смерть – этой тварью – ее обещанием убежища?

Ответ, – полагает он, – лежит в грудах похожих на перекати-поле вокруг него.

И именно к одной из этих груд он направляется – прихрамывая, обходя лужи, стараясь шуметь как можно тише. Лицом к палатке-твари, но отводя глаза – его жена заливает кровью внутреннюю сторону ее перепончатых стен, а тварь содрогается в экстазе, – он старается не дать шоку превратить себя в камень.

Теперь можно бежать, мистер Селлерс, – говорит консультант.

– Нет, нельзя, – шепчет Майк. – Никогда нельзя было. И первое, что я сделаю, когда – и если – вернусь в Колумбус – это выбью твои идеальные гребанные зубы.

Консультант замолкает, и Майк находит утешение в своей злости – понимает, что это все, что у него осталось. Он отступает от палатки к груде, ближайшей к тому месту, откуда они с Эммой вышли на поляну, и старается не думать о Коди – потому что каждый раз, когда он о нем думает, он видит его не таким, каким он был при жизни, а как набор грязных, исцарапанных, непереваренных костей, уютно устроившихся в спекшейся яйцекладке отходов этой твари. Какой бы вероятной ни казалась такая участь, Майк отказывается в это верить, пока подтверждение не предстанет перед ним – если вообще предстанет. Если и есть толика облегчения в этом хаотичном кошмаре, которым стал его мир, то это то, что кость, которую он увидел внутри той груды, была взрослого размера.

Коди, значит, может быть еще жив – и уже одного этого достаточно, чтобы хотя бы думать о сопротивлении перед лицом такой невозможной аномалии.

Когда он натыкается на одну из груд, он останавливается и неохотно бросает взгляд на палатку. Моргает, прогоняя усиливающийся дождь с глаз. Все, что осталось от его жены, теперь ничуть не напоминает человека. Силуэт той штуки – паук/рак/летучая мышь – тычет тонкими ногами в рваную, бесформенную тень, которую сжимает в своих лапах, словно пробуя на податливость.

Майк неудержимо дрожит – и желает, чтобы то спокойствие, которое он чувствует, было чем-то хорошим, а не очевидным знаком того, что он уже сиганул головой в пропасть, которой боялся всю свою жизнь на земле. Он опускает взгляд на мокрую землю между ног и на длинную кость ноги, которую заметил раньше. Вблизи она кажется меньше и тоньше, но при таких обстоятельствах, рассуждает он, сгодится лучше, чем грубые слова, в качестве оружия. Он приседает, выдергивает кость из переплетения отходов твари, и поднимаясь, гадает – есть ли у него время, чтобы попробовать разломать ее, сделать острее, и есть ли в этом вообще смысл. А потом он понимает: это вовсе не кость, а любовно вырезанная трость с узловатым навершием. Вспоминает, что у его собственного деда была похожая – хотя, возможно, не такая искусная и ухоженная. Вспоминает, потому что старик, бывало, бил его этой тростью по спине, когда бывал пьян. Ты такой же никчемный, как твой отец, маленький засранец. И это воспоминание злит его.

И что ты собрался с ней делать? – встревает консультант, его голос звучит обиженно после недавней выволочки. – Думаешь, эта тварь позволит тебе с ней что-то сделать? Она выхватит ее у тебя и будет ковырять ей между зубов, выуживая кусочки тебя и твоей бедной жены.

– З-заткнись, – говорит Майк стучащими зубами.

Почему бы тебе просто не закидать ее камнями?

Майк начинает прихрамывать обратно к палатке. Тело онемело, но чувства его обостренные до предела – чего так недостает его оружию. Так и должно быть, когда стоишь лицом к лицу со смертью. Эмма мертва, Коди пропал, и какую бы надежду он ни пытался выцедить из этой ситуации, на том единственном уровне, который не поддается отрицанию, он знает: все потеряно. Его мир, в котором он дурачил себя, считая его всегда огромным и бесконечным, теперь сократился до этой поляны и до той твари, что здесь живет, – враждебного существа, которое отняло у него все, что имело значение. И хотя он понимает, что шансы нанести урон существу практически равны нулю – он уже представляет, как тот отросток выстреливает и убивает его прежде, чем он успеет занести трость, – ему просто больше нечего делать. Если он побежит – если вообще способен бежать, – тварь настигнет его в одно мгновение. И даже если окажется, что эта злобная тварь привязана к поляне и не может преследовать его, – ну и что? Какая жизнь ждет его теперь за пределами этого места убийства, за гранью того места, где у него отняли все за несколько коротких часов? Нет, он привел свою семью в этот ужас, на эту бойню, и без них у него нет причин уходить.

Потому что инстинкт подсказывает ему: его сын мертв. Он не исследовал другие груды и не станет. Шансы на выживание его сына – и без того резко снизившиеся, когда они его потеряли, – перед лицом неожиданного ужаса, который скрывал этот лес, теперь практически равны нулю.

Так что все должно закончиться здесь – с тварью, в существование которой он никогда не осмелился бы поверить вне безумной фантазии. С существом, которое, если бы он попытался описать его любому разумному человеку, несомненно, высмеяли бы и усомнились в его вменяемости. Его самого назвали бы убийцей – это был бы логичный вердикт. Нет, офицер, это не я, это палатка! Он фыркает невольным смехом и тут же зажимает рот свободной рукой. Но это трудно – потому что его враг, настоящий убийца, действительно смехотворен и невероятен. Но юмор быстро угасает, сменяясь той благословенной онемелостью, когда он вперяет взгляд в монстра перед собой.

Во плоти то, на что он смотрит, вовсе не смешно. Это материал для кошмаров, для тех фильмов ужасов, которые его мать смотрела по телевизору без звука. И как бы он хотел сейчас отключить звук всего этого – просто вырубить мир и ждать, пока трансляция не закончится, а его жизнь не уйдет из эфира.

Не для твоих ушей, Майки.

И не для его глаз.

В пяти футах от палатки свет внутри нее гаснет. И тварь замирает.

Майк тоже останавливается. Дыхание вырывается с хриплыми всхлипами, посылая облачка пара в воздух – они лишь на мгновение теплой волной скользят по его щекам. Дождь продолжает шипеть вокруг. Неуверенность удерживает его на месте, и перед лицом внезапно затихшего противника внутри него вспыхивает слабый красный импульс паники.

Я могу бежать. Он представляет, как роняет трость – и теперь он признает, что полностью, хотя и нехотя, согласен с консультантом насчет ее эффективности как оружия, – и тихо выбирается с поляны. Представляет, как тьма между деревьями кажется бесконечной, как он идет много миль под дождем – побежденный, опустошенный горем. А потом – свет, просвет в деревьях, другая поляна. Но на этот раз свет, который его находит, – не коварная приманка неведомого хищника, а настоящий свет бревенчатой хижины, из трубы которой вьется дым, что он чувствует запах даже отсюда, остолбенев. Он видит, как дверь хижины открывается, внутрь просачивается свет очага, и в дверях стоит человек, маня его внутрь. А за тем человеком, возможно, под присмотром его доброй жены, сидит мальчик, закутанный в одеяло, и потягивает из кружки горячий шоколад. Коди. Его сын. Живой.

Палатка шевелится.

Вздрогнув, Майк в панике делает шаг назад.

Вали, если собрался, – говорит он себе. – Окно возможностей закрывается.

Тело сотрясается от силы собственного сердцебиения, но хватка Майка на трости становится только крепче. Он смотрит вниз и вправо – на свой фонарик, забытый на земле, луч которого направлен на палатку. Он прокручивает в голове шаги, чтобы схватить его и, прихрамывая, выбраться отсюда через темноту между деревьями на противоположной стороне поляны. Но тут возвращается тот инстинкт – столь явственный с тех пор, как они набрели на поляну, – и на этот раз у него для Майка очень простое послание, которое он читает так же отчетливо, как неоновую вывеску сквозь дождь: Слишком поздно.

Какая бы возможность ни существовала до этого мгновения – она упущена.

Фонарик слишком далеко, чтобы рискнуть добраться до него. Вместо этого он расстегивает один из карманов на дождевике и достает телефон. Рука дрожит так сильно, что он с третьей попытки попадает по кнопке включения. Две секунды спустя экран оживает с гудящей вибрацией и жизнерадостной трелью – у которой нет ни малейшего права звучать в столь мрачной ситуации. Неуклюжая, поспешная серия касаний заляпанного дождем экрана – и он выбирает приложение "ФОНАРИК", которое прежде использовал только для того, чтобы находить упавшие в машине вещи ночью, а теперь оно становится потенциально спасительным инструментом при обстоятельствах, которых производители – он в этом очень сомневается – вообще могли предвидеть. Сила света, вспыхнувшего с обратной стороны телефона, пристыдила бы брошенный фонарь. Когда он ведет ослепительно-синий луч вперед и вверх, к палатке, та открывается перед ним – словно она, одержимая извращенной любовью к театральности, только и ждала, чтобы на нее направили прожектор.

Майк забывает дышать, когда вся палатка сплющивается, а передняя часть откидывается назад, как капюшон, обнажая бледную треугольную форму – что-то вроде угловатой головы с незрячими яйцевидными глазами. Длинные тонкие челюсти с изогнутыми и странно тупыми желтыми зубами щелкают, хватая облака пара, что вырываются из ее узкой глотки, и Майка снова бьет запахом метана – или, возможно, серы. Пергаментные стенки палатки вздымаются и разворачиваются, а затем с плеском падают на пропитанную землю – будто отказываясь от идеи полета, словно воздушные змеи в безветренный день. Крылья – густо усеянные прожилками, формы, которую он видел на иллюстрациях к драконам, – теперь лежат плоско, под прямым углом к телу, и он видит маленькие колючие выступы цвета пальцев заядлого курильщика вдоль ребра ближайшего крыла. В центре массы существа, под его узловатым хребтом, кожа колышется – там что-то движется, то самое паукообразное, которое он мельком увидел в силуэте, та тварь, что убила его жену. Шарообразный свет – приманка – пульсирует, словно в предупреждении или тревоге. На мгновение голова существа, похожая на коровий череп, будто извивается в протесте или боли; крылья неуклюже и беспомощно бьют по земле, забрызгивая Майка дождевой водой. И хотя он не может быть ни в чем уверен, учитывая его обывательские познания в подобных материях, сквозь мутный ужас в его мозгу всплывает подозрение: он смотрит не на одно существо, а на два. Одно из них питается за счет другого, управляет им. Паразит и его хозяин.

Прежде чем он успевает понять, что паразит может приказать своему хозяину делать дальше, Майк собирается с силами и позволяет всему ужасу, горю и ярости хлынуть из самой своей глубины. Получившийся водоворот адреналина так же незнаком ему, как иностранный язык, шепчущий на ухо, так же чужд, как его враг, – и с безумным воплем он сокращает разделяющее их расстояние неуклюжими шагами и бросается на бьющуюся в судорогах тварь.

Его немедленно бьют в лицо отвратительная вонь существа и омерзительное прикосновение его кожи – она похожа на нейлон, покрытый клеем. И пока он карабкается, пытаясь найти точку опоры, стараясь вонзить ногти в его кожу, тварь колотится под ним. Отчаянно стараясь не соскользнуть и не быть сброшенным, не потерять единственное возможное преимущество, он высоко заносит трость, не отрывая взгляда от возбужденного движения в центре массы существа – двигателя этого кошмара, той паукообразной твари, что вырвала у него жену, – и, стиснув зубы, обрушивает трость вниз изо всех сил, которые только у него еще остались. Удар приходится с удовлетворяющим хрустом, кожа над ним разрывается, позволяя свету проникнуть наружу. Свет пульсирует быстрее и темнеет до оранжево-красного. Паразит не издает ни звука, но выворачивается прочь – что одновременно заставляет и более крупную тварь сделать то же самое. И когда это происходит, крыло, за которое цепляется Майк, откидывается, открывая землю под собой, – и любое чувство победы, которое он мог испытывать, разбивается вдребезги, потому что его хватка слабеет и он начинает скользить. Поскольку внизу нет земли – только глубокая темная дыра, дыра, которая, как он подозревает с нарастающим ужасом, и есть то место, откуда эта тварь – обе они – вышли. Их экология, вероятно, вытеснена на поверхность либо их собственным конфликтом, либо голодом, либо человеком. На такие вопросы Майку уже никогда не ответить – как и никому другому, – если только эти чудовища не станут еще смелее и не вырвутся дальше в мир.

Он пытается оттолкнуться от твари, пытается встать на ноги, но это, подозревает он, – часть замысла существа, запасной план на случай атаки. Оно находилось здесь неизвестно сколько времени, присев над дырой, охраняя ее, оставаясь рядом с единственной разумной формой выхода, одновременно заманивая глупых людей.

И каким же идиотом чувствует себя сейчас Майк, продолжая скользить – отвратительная вонь заполняет его ноздри.

Когда оно пришло впервые? – гадает он. – Когда выползло из своего подземного логова и что оно увидело? Испугалось ли, было ли решительным, голодным? – Он представляет, как оно ждет в темноте, изучая единственный другой источник света в темном лесу – желтую палатку с горящим внутри огнем. Возможно, несмотря на то, что оно – существо стигийской тьмы, свет – это язык, который оно понимает. И потому оно принимает позу палатки и посылает свой сигнал в надежде связаться с этим другим странным существом. Но единственным ответом было – подослать существ, прятавшихся внутри нее. И, возможно, пожрав их, оно обдумало этот жест и сочло его даром – ведь оно действительно голодало.

Тварь бьется; Майк соскальзывает дальше, руки безумно скребут в поисках опоры там, где ее нет. Оранжево-красный свет горит багровым. Он ранил паразита – он в этом уверен, – но его единственной наградой за дерзость будет смерть.

У него есть время лишь молиться за человечество, которое никогда не знало эту тварь, чтобы никогда не наступил тот день, когда подобные ей существа осмелеют настолько, чтобы покинуть это место, – а затем он вцепляется в крыло, выбрасывая ноги к краям рваной дыры в последней попытке спасти себя, – но все усилия тщетны: тварь приподнимается на боку по приказу паразита.

Но я это сделал, – думает Майк с единым мгновением сияющей гордости. – Я напал на нее, ранил, может быть, даже убил. Я не побежал. Хоть раз в жизни – не побежал.

На мгновение, полное мучительной надежды, его падение останавливается: пятка одной ноги, под собственной тяжестью и инерцией, упирается в травянистый край темной дыры, спина рефлекторно прижимается к массивному телу твари. Его разум пустеет. Никаких мыслей – только ровная линия первобытного ужаса, смешанного с принятием, и холодный электрический ток, пульсирующий от паха до грудины, – пока паразит не велит своему хозяину двигаться снова, нога соскальзывает, а мир раскрывается под ним, точно голодная пасть, – и он падает.

‌

Падение длится, кажется, целую вечность; бездна бесконечна и непроглядно темна. Воздух свистит в ушах, и сначала он слышит, как трость, а затем телефон с плеском ударяются о дно – и его охватывает абсурдное облегчение от того, что дно существует. Раз там вода, значит, он может выжить после падения. Шансы на то, что он просто разобьется о камни, невелики, но любые шансы лучше, чем никаких.

Он больше не боится, он больше ничего не чувствует – только пустой сосуд с одним-единственным словом на губах: Простите.

Это слово предназначено Эмме, Коди, себе самому – до тех пор, пока у него не будет возможности сказать им это в лицо там, что бы это ни было после забвения, если там вообще что-то будет.

Одно обещание этого дарит ему улыбку.

В шестидесяти футах внизу высокая тонкая сталагмитовая колонна внезапно обрывает его падение, пронзая живот, дробя нижние позвонки и подвешивая его в темноте, словно муху на игле. Боль кажется предназначенной кому-то другому. Он уже умирает, наконец готовый покинуть мир, который был Не Его Отделом.

Вскоре его горячо любимая мать приходит и милосердно выключает звук этого мира для своего маленького мальчика – в последний раз.

На противоположной стороне поляны, не исследованной ни Майком, ни его злосчастной женой, склон спускается вниз еще через две мили густого, заросшего леса. Заброшенный, а потому ненадежный деревянный подвесной мост с дощатым настилом пересекает узкую реку, которая, если идти на юг еще четверть мили, выводит к разрешенному месту для кемпинга – тому самому, которое Майк проигнорировал, несмотря на инструкции смотрителя.

Когда над новым днем встает солнце – похожее на раздутый, пылающий плод тыквы, превращая в сверкающие бриллианты капли воды, оставшиеся после грозы, и выманивая легкие вуали тумана из влажной земли, – пятидесятитрехлетний преподаватель колледжа Грег Кол вылезает из своей палатки и потягивается. Отдохнувший, несмотря на сон, который часто прерывали раскаты грома и завывания ветра, он принимается готовить кофе для себя и своей девушки Карен – на десять лет младше его, настоящего откровения в постели, и третьей, которую он привез сюда за последние десять месяцев. Здесь, наверху, где ему не нужно ни перед кем отчитываться, кроме собственного "эго", он позволяет себе самодовольную ухмылку и, установив походную плитку, прокручивает в памяти воспоминания о юном теле Карен и о всех тех творческих способах, которыми она позволяла ему им пользоваться.

Когда он понимает, что в каких-нибудь двух футах от него стоит ребенок, Грег вздрагивает, едва не обжигается о плитку, ругается, а затем, вглядевшись в лицо своего посетителя, тут же жалеет о содеянном.

Ребенок выглядит так, будто сошел с документального фильма о Сербской войне. Его одежда покрыта коркой грязи и промокла насквозь – словно он провел ночь в лесу, под дождем. Его трясет мелкой дрожью, зубы выбивают отчетливую дробь. На грязном овале лица глаза широко распахнуты, зрачки на голубой радужке сузились до точек. Руки мальчика опущены по швам, указательные пальцы обеих рук постукивают по ладоням – будто он думает, что играет в видеоигру.

– Эй, – говорит Грег и поднимается. – Ты в порядке, парень?

Вопрос идиотский – потому что мальчик, очевидно, не в порядке, – но он не знает, что еще сказать. Грег глотает, пытается думать – что ему никогда не дается легко в утренние часы до чашки кофе, а особенно с похмелья, которое колотит в стенки черепа, как безумный заключенный. Но что-то здесь не так. Мальчик перед ним – само воплощение человека, преследуемого призраками, поэтому он знает: нужно что-то делать, стать сознательным, отзывчивым взрослым – хотя ему куда больше хочется забраться обратно в палатку и свернуться калачиком рядом с прелестной Карен Уилкс.

– Как тебя зовут? – спрашивает он – это кажется таким же хорошим началом, как и любое другое.

Мальчик просто стоит, губы сухие, потрескавшиеся и сомкнутые, точно шрам, и смотрит на него.

– Что-то случилось?

Еще один глупый вопрос, но Грег растерян. Поэтому он поднимает палец – будто сам тоже потерял голос или будто считает, что ребенок лучше отреагирует на невербальное общение, – показывая мальчику, чтобы тот подождал, и ныряет обратно в палатку. Оттуда разит сексом, застоявшимися духами и спиртным. Карен – не больше чем копна светлых волос на надувной подушке – мычит, переворачивается, щурится на него снизу вверх; тушь размазалась вокруг глаз, делая ее значительно менее привлекательной, чем она казалась ему прошлой ночью. Ее спальный мешок плотно обернут вокруг нее, но полумесяцы ее больших, увеличенных хирургическим путем грудей трудно не заметить поверх ткани. Он впервые с кем-то, у кого искусственная грудь, и он не считает себя ее поклонником. Однако дикие лошади не вытащили бы из него этого признания – ибо Грег из тех мужчин, что благодарны женщинам, которых им приносят их обаяние, деньги и властное положение, особенно в свете его уродливого и все еще длящегося развода.

– Что случилось? – бормочет она, набрасывая руку с французским маникюром на глаза.

– Мне нужно одеяло, – говорит ей Грег. – Какой-то ребенок попал в беду.

– В беду?

– Ага. Спи дальше. Я разберусь.

– А потом со мной? – oна сонно улыбается – очередной намек на ту потребность во внимании, которую она выказывала то и дело с тех пор, как они нарушили правило "учитель-ученик" и стали парой.

– Ага, потом с тобой, – обещает он и выдергивает из-под нее запасное одеяло.

– Бу-у. Какой же ты холодный, – говорит она и отворачивается.

Вот ведь гуманист, – думает про себя Грег и выбирается из палатки.

Мальчик стоит точно там же, где он его оставил – все так же дрожит и выглядит контуженным. Грег не может удержаться от мыслей о том, что с ним приключилось. Попал в аварию? Заблудился в лесу? Увидел что-то ужасное? Или он просто чей-то местный ребенок, спустившийся с гор, чтобы клянчить у отдыхающих деньги или еду. Главная музыкальная тема из фильма «Избавление» начинает звучать у него в голове, и ему приходится бороться с желанием улыбнуться.

– Держи, парень, – говорит он и поднимает одеяло, показывая, что собирается сделать.

Мальчик отступает. Грег замирает, хмурясь.

– Ты замерз. Позволь мне накинуть на тебя одеяло, потом напоим тебя кофе и решим, что делать дальше, хорошо?

Мальчик не подает никаких признаков, что понимает, – что приводит Грега к выводу: что бы ни пережил этот ребенок, это было довольно серьезно. Он решает, что лучший план действий – после того как он согреет мальчика, добраться до конторы кемпинга внизу по тропе и либо дождаться смотрителя, либо посмотреть, есть ли номер экстренной связи. Кто-то ведь должен искать этого ребенка.

Он снова пытается накинуть одеяло на плечи мальчика, словно плащ, и на этот раз почти преуспевает – одна его половина ложится на рюкзак, висящий за плечами мальчика. Но как только ткань касается рюкзака, мальчик морщится и отступает. Это первое проявление эмоций, которое показал ребенок, и оно тревожит Грега – он воспринимает это как знак, что мальчик ранен. Мгновение поколебавшись, он позволяет одеялу упасть на землю.

– Ладно, – говорит он. – Ты позволишь мне взглянуть? Если ты ранен, я смогу помочь.

Чем он сможет помочь, если его область знаний – американская история, – одному богу известно, но ему нужно, чтобы ребенок доверился ему, позволил хотя бы оценить масштаб беды, в которой оказался мальчик – и, как следствие, сам Грег.

– Спокойно.

Медленно и осторожно он начинает приближаться к мальчику, подняв руки, показывая, что не желает зла, – и удивляется ситуации, в которой оказался. Ибо, хотя он не решается назвать себя эгоистом, последние несколько лет жизни он определенно посвящал львиную долю своих усилий занятиям, направленным исключительно на пользу никому другому, кроме себя самого. Называйте это откатом от жизни, потраченной на попытки быть справедливым и равноправным, почти без отдачи. То, что он не попытался немедленно спихнуть ответственность за этого ребенка на кого-нибудь другого – неважно на кого, – или просто вернуться в палату и застегнуть молнию, когда впервые его увидел, определенно не в его характере. Зачтется как добрый поступок за сегодня, – решает он.

Беглый взгляд вокруг кемпинга показывает, что все, кроме одной пары, уже свернулись и уехали, а единственный признак жизни из оставшейся палатки – это тихое, монотонное посапывание. Грег размышляет, не разбудить ли ему других кемперов. Он вспоминает, что жена там была довольно горячая штучка, даже если она была почти его ровесницей и выглядела соответственно. Муж был невзрачным тихоней, так что, возможно, жену впечатлит героизм Грега – а значит, она может быть не против маленького трехстороннего внебрачного веселья с силиконовой Карен, если, конечно, они найдут способ спровадить муженька на время.

Господи, – говорит он себе. – Что с тобой не так?

С ухмылкой он качает головой: Вопрос старый как мир, парень, но как же весело искать на него ответ.

Мальчик оказывается достаточно близко, чтобы до него можно было дотянуться, – и тут же напрягается, вжимая голову в плечи. Он смотрит на Грега исподлобья, сквозь нахмуренные брови и рваные, словно старые театральные занавеси, пряди мокрых волос.

– Я не сделаю тебе больно, – говорит ему Грег. – Обещаю. Но если ты ранен, я хочу помочь. Понимаешь?

Снова никакого признака, что мальчик что-то понимает, но, несмотря на его защитную позу, на этот раз он не отступает, и Грег считает это хорошим знаком. Он медленно обходит мальчика, осматривая его шею на предмет синяков или ран, и не видит ничего, кроме бледной, как рыбье брюхо, кожи; дрожь усиливается.

– Бояться нечего, – говорит Грег тем же успокаивающим, обезоруживающим тоном, который с таким успехом использует на своих свиданиях.

Рюкзак покрыт толстым слоем медленно подсыхающей грязи, и его вес отчасти объясняет недовольство на лице ребенка, когда одеяло коснулось рюкзака. Бог знает, как далеко бедняга брел со всем этим барахлом за спиной.

– Сначала, – говорит он, – давай снимем это с тебя.

Ребенок каменеет, превращается в статую, но Грег понимает: сейчас или никогда. Он быстро хватается за лямки рюкзака, намереваясь приподнять его, чтобы освободить мальчика от ноши.

Мгновение растерянности – рюкзак, оказавшийся куда тяжелее, чем он ожидал, течет под пальцами Грега, будто скользкий мешок с рыбой. Он морщится, когда грязь начинает отваливаться пластами, просачиваясь между пальцев. Испытывая отвращение, он все же решает не бросать начатое. Сбросить такую тяжесть обратно на спину ребенку – значит повалить его с ног. И вот тогда как раз выглянут из палатки та пара – точнее не придумаешь. Эй, – воображает он их крик, – оставь бедного ребенка в покое.