Текст книги "Палатка (ЛП)"

Автор книги: Килан Берк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Annotation

Идеальное место для отдыха...

Идеальное место, чтобы спрятаться...

Хокинг-Хиллз, штат Огайо, – это оазис для туристов, путешествующих пешком, любителей природы и для тех, кто просто хочет уехать и затеряться в дикой природе.

И если вы будете следовать советам своего гида и оставаться в пределах разрешенных зон, вы можете рассчитывать пережить эту ночь.

Потому что глубоко в темных лесах вас ждет нечто коварное, то, что мало кто когда-либо видел, нечто древнее, непознаваемое и ненасытное.

Если ты пойдешь сегодня в этот лес, то не доживешь до рассвета...

Килан Патрик Бёрк

Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются «общественным достоянием» и не являются ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять их и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено неправильно.

Просьба, сохраняйте имя переводчика, уважайте чужой труд...

Бесплатные переводы в наших библиотеках:

BAR «EXTREME HORROR» 2.0 (ex-Splatterpunk 18+)

https://vk.com/club10897246

BAR «EXTREME HORROR» 18+

https://vk.com/club149945915

Килан Патрик Бёрк

«Палатка»

Пеппер нервничает, и это, в свою очередь, тревожит Маккейба. Колли не из тех, что лают на каждый шорох, – не то она бы уже давно свела его с ума. Здесь, в горах, они давно уживаются с кроликами, коровами, оленями, овцами и несметным количеством птиц. Пеппер усвоила это еще щенком, научилась различать привычные звуки многочисленных обитателей горы, и теперь редко поднимает голову из своего старого, потрепанного ивового короба в углу хижины.

Но сегодня вечером ее голова поднята, а шерсть на загривке ощетинилась. Карие глаза широко раскрыты, блестят от влаги и не отрываются от двери маленького бунгало, словно она чует за ней недоброе.

Маккейб сидит у камина. Воздух пропах дымом, сырые поленья, которые он поджег три часа назад, все еще потрескивают и шипят, выплевывая искры. Он смотрит, как собака неотрывно глядит на дверь, и сам склоняет голову, пытаясь уловить то, что встревожило его старую подругу. Как и следовало ожидать, он не слышит ничего, кроме ветра. Лет двадцать, да может быть даже и десять назад, у него был бы хоть жалкий шанс потягаться со слухом собаки, но теперь – увы. Оба они дожили до зимы своей жизни, однако в чуткости чувств Пеппер все еще даст ему фору.

Он нехотя поднимается. Колени хрустят громче, чем поленья в огне. Шершавой ладонью он упирается в поясницу, машинально разминая тупую, жгучую боль, что впускает в его тело холод, словно непрошеный постоялец. Пеппер на секунду бросает на него взгляд, в ее встревоженных глазах отражаются язычки пламени в очаге. Явно не желая отвлекаться от того, что ее так взволновало, она вновь оборачивается к двери.

– Ну что там, Пэп? – ласково спрашивает он. – Что тебя встревожило?

Собака тихо поскуливает, но на него не смотрит.

Днем гости здесь – редкость, ночью – и вовсе неслыханное дело. А уж если кто-то и набредает на их хижину, то добрые вести – самая маловероятная тому причина.

С вздохом натягивая бушлат, Маккейб видит, как Пеппер осторожно выбирается из своей лежанки и тяжелой поступью подходит к нему. Она слегка дрожит, и Маккейбу это решительно не нравится. Пусть она и в годах, он всегда считал ее бесстрашной. Он протягивает руку, чтобы приласкать ее, и сердце его сжимается от тревоги: собака опускает голову, будто боится, что ее сейчас ударят, – хотя он ни разу за все их совместные годы не поднял на нее руку.

Маккейб хмурится.

– Вот как раз в такие моменты жаль, что ты не умеешь говорить, – произносит он еле слышно.

Эта мысль не раз посещала его за те четыре года, что прошли с тех пор, как умерла его жена Сьюзен.

Застегнув пальто, он достает из угла у двери свою старую, выбеленную солнцем и временем сосновую трость, вырезанную когда-то вручную, и вновь переводит взгляд на собаку.

Ее голова по-прежнему опущена перед неведомой угрозой. Глядя на ее дрожь, Маккейб на миг задумывается, не отказаться ли от вылазки на холод и не позвонить ли лучше сержанту Лайонсу. Но почти тут же отгоняет от себя эту мысль. Лайонс – парень хоть куда, толковый и справедливый, но и пропойца порядочный. А раз на дворе среда, и час уже поздний, застать его в трезвом состоянии – шансы невелики. Уж он-то наверняка взвоет при одной только мысли о двадцати милях до горы, да еще и ради проверки того, что наверняка окажется не более чем блажью разнервничавшейся собаки. Вместо этого он что-то невнятно пробурчит, пообещает заглянуть с утра – и на том успокоится. Но Маккейб верит в чутье Пеппер безоговорочно, и ждать до утра ему не улыбается. Если он сейчас не выйдет и не посмотрит, что там, эта неизвестность будет мучить его всю ночь, и глаз ему не сомкнуть.

– Как ты думаешь, какие у меня шансы встретить за дверью демона или призрака, а, девочка? – обращается он к собаке.

Пеппер молчит. Она смотрит сквозь него на дверь, словно он, лишь произнеся это вслух, и впрямь стал бесплотной тенью.

И хотя старик и чувствует себя нелепо из-за этой нотки страха, что отозвалась в нем гулким эхом, он не может отрицать: собака встревожила его куда сильнее, чем это обычно бывает. В последний раз Пеппер была такой неспокойной много лет назад. Тогда он поднялся из-за обеденного стола и последовал за ней во двор, в тот ясный весенний вечер, и нашел свою Сьюзен, распластавшуюся на земле. Ее сердце было уже таким же безжизненным и холодным, как и камни, на которых она лежала. Корзина с бельем опрокинулась набок, а свежевыстиранное белье было разбросано вокруг ее головы и плеч.

Он не хочет вспоминать об этом сейчас – так же сильно, как не хочет ощущать на себе эти волны ужаса, что исходят от собаки и пронизывают его до самых костей.

Там, снаружи, творится что-то неладное, и Маккейб говорит себе, что будь в нем хоть капля благоразумия, он заперся бы внутри вместе со своей старой подругой и подождал до утра. Но затем он мысленно перечисляет всех, кто обычно попадает в переделки на склоне: молодежь в основном, да еще те безрассудные туристы, что лезут на пик, как следует не разведав путь.

Горный склон тут полон ловушек: бездонные провалы и расселины, прикрытые кустами, топи, что маскируются под заросшие поляны, и пласты рыхлого сланца, что уходят из-под ног в одно мгновение, отправляя путника кубарем вниз. Он и сам не раз видел, как людей снимали со склона вертолетом, отвечал на расспросы о пропавших парнях и девушках. Кто-то из них находился потом в плачевном состоянии, а кого-то – так и не находили. И всякий раз он чувствовал тонкий укол вины – за то, что не вмешался, не отговорил их, не указал на опасность или хотя бы не подсказал безопасный путь, если уж они так рвались вперед.

Он знает, конечно, что это глупо. Не ему нести ответственность за то, что другие делают по своей воле. Но факт остается фактом: никто здесь не знает гору так, как знает ее он – он ведь прожил на ней большую часть своей долгой жизни. И оттого чувствовал себя ее хранителем – и самой горы, и тех, кто отваживается пересечь ее негостеприимные границы. Маккейб – один из последних, для кого гора остается домом. Остальных давно проглотила притягательность большого города, да и неплодородные земли уже не могли прокормить тех, кто хотел жить сельским хозяйством.

Он знает, что гора таит опасность, но никогда по-настоящему ее не боялся, хоть и признавал, что есть в ней вещи, которым нет объяснения, которые не укладываются в голове.

Но сейчас, благодаря Пеппер, он ее боится.

– Ну, что стоишь, пошли тогда, – говорит он собаке, заставляя себя не поддаваться ее тревоге, не застыть на месте, парализованным страхом.

В последний раз с тоской глянув на огонь в очаге, он вздыхает, срывает с крючка фонарь и распахивает дверь в ночь.

Снаружи царит тишина. Ни птичьего посвиста, ни переклички зверей, ни предсмертного визга добычи. Склон слева от него уходит ввысь, поросший травой, пока не тонет в темном, сплошном поясе буков и дубов. Валуны, усеявшие равнину вокруг его хижины, кажутся в облачном лунном свете костлявыми, обглоданными суставами великана.

Пеппер, оставшись на пороге, тихо поскуливает у него за спиной. Серебряный колокольчик на ее ошейнике отчаянно позванивает – она, преодолевая себя, выполняет свой долг и нехотя выходит за хозяином из дома.

Сжавшись внутри от дурного предчувствия, Маккейб притворяет за ней дверь, бросает ей успокаивающее слово, которое та – несмотря на свою чуткость – будто бы и не слышит, и направляется к единственному, что показалось ему здесь, на горе, явно не на своем месте: тусклому янтарному отсвету костра где-то в чаще среди деревьев. Он полагает, что если и есть какая-то беда, то прячется она именно там. Чего он пока не ведает, так это истинной сути этой беды, и Маккейб возносит безмолвную молитву своей покойной жене, в надежде, что не придется пожалеть об этом отклике на зов тревоги.

Буря налетела на них внезапно, ненасытная и яростная, с ревом обрушившись с севера – словно они разбили лагерь на заброшенных, как им казалось, рельсах, и тут же на них, взрывая ночь ослепительным светом и оглушительным грохотом, на полном ходу врезался товарный поезд.

И вот их палатку уже разнесло в клочья, а они сами, запаниковав с той особой безрассудностью, что знакома лишь неопытным туристам, бежали вглубь темного леса, где само понятие направления растворилось перед насущной потребностью в укрытии.

– Майк? Ты ведь знаешь, куда мы идем?

– Конечно, детка.

Это была первая его ложь за эту поездку, и он опасался, что не последняя. Они заблудились, и в этом была его вина – да, в чем только она не была? – но Майк твердо решил не признаваться в этом, хотя бы чтобы не давать жене еще одного повода разочаровываться в нем.

– Ты уверен? – пронзительно кричит Эмма, и звук ее голоса тонет в порывах ветра и шуме ливня, а в свете фонаря проносятся, словно призрачные всадники, косые струи дождя.

Вокруг них, в приглушенной, почти подводной симфонии, колыхались и причудливо извивались омытые дождем заросли. Они были за много миль от чего бы то ни было. Повсюду стояли лишь деревья – высокие, непоколебимые, черные. Лесная подстилка, мягкая и пористая, после месяцев засухи жадно впитывала влагу и бестолково вязнувшие в ней ноги. А над самыми их головами буки, тополя и дубы сплели такой плотный полог, что он казался единым целым, и лишь ослепительно-яркие сполохи молний на мгновение прорезали теснящийся частокол стволов.

Майк остановился. Он рвался вперед, жаждал выбраться из этого бесконечного леса, но рад возможности передохнуть – еще с четверть мили назад дышать стало тяжело, а теперь он, казалось, втягивал в легкие не воздух, а раскаленную паклю. Ботинки, купленные специально для этого похода, сдирали кожу с пяток, и каждый шаг отзывался пронзительной болью. Он повернулся к жене и сыну, зная, что им нужны его уверенность и поддержка – да и ему самому они не помешали бы, – и с трудом перевесил через плечо тяжкий рюкзак, набитый вещами, малополезными до бури и ставшими совершенно бесполезными теперь, поправил свой желтый плащ, который бешено трепыхался на ветру, словно отчаянно жаждал с ним расстаться. Он понимал этот порыв, сейчас и сам он был не прочь сбежать от себя самого и от ситуации, в которую втравил их всех по собственной глупости.

Это была ошибка, и, вероятно, последняя, какую он успеет совершить в статусе женатого человека. А главная ирония заключалась в том, что эта вылазка задумывалась как попытка вдохнуть жизнь в их рассыпающийся брак. И он словно знал заранее, что удача – эта шлюха – в самый неподходящий момент выбьет у него из-под ног табуретку. Ведь последний раз, когда его везение хоть сколь-нибудь значительно менялось к лучшему, был еще до его тридцать первого дня рождения. Он тогда жил с родителями, не работал и глушил одиночество алкоголем, как вдруг в дверь постучала жизнерадостная блондинка. Ее миловидное лицо озаряла заученная, типично республиканская улыбка, и она с пафосом вещала о пользе переизбрания Джорджа Буша-старшего. Потребовалась невероятная, несвойственная ему смелость, чтобы пригласить на свидание девушку, которая была явно не в его весовой категории – казалось, они даже дышали разным воздухом. И то, что она ответила "да", должно было быть чистейшей случайностью, каким-то сбоем в матрице мироздания. А уж то, что он не сплоховал на последующих встречах, что она не разглядела – или сделала вид, что не разглядела, – его неуверенность, которая преследовала его по пятам, как голодный шакал, которого он когда-то, по глупости, прикормил и теперь не мог отвязаться, – это и вовсе было чудом.

Та самая блондинка уже не была так хороша собой, и он понимал, что дело тут не только в непогоде. Ее красный плащ облегал тело, утратившее форму под гнетом прожитых лет, разочарований и постоянного стресса от жизни с мужчиной, сломленным неподъемной тяжестью собственных провалов и несбывшихся амбиций. Ее волосы, потускневшие и выцветшие ровно настолько, насколько поблекли и ее надежды на него, мокрыми прядями прилипли к бледному лицу, но не могли скрыть немого вопроса в глазах, потемневших от тени, которую отбрасывало его присутствие в их браке.

– Думаю, да, – говорит он ей, и даже для его собственного слуха это отзывается однозначным "нет".

Но ложь рождается все легче, чем глубже они уходят в лес, и ему уже все равно, что она стала прозрачнее этих дождевых призраков, что скачут в лучах их фонарей. Он видит по ее лицу, по тому, как она сжимается, пытаясь защититься от яростных ударов стихии, что она распознала ложь, но не решается уличить его – особенно сейчас, когда расплата за разоблачение падет не на нее одну. С иссякшей, безвольной улыбкой она отворачивается и опускается на колени на промокший, дымящийся на ветру ковер из прелых листьев. Коди, их тринадцатилетний сын, бесшумно бредущий следом с вызывающим зависть безразличием, выхватывает лучом фонаря ее лицо.

Мальчик улыбается, и когда его взгляд скользит с лица матери на истерзанный бурей лес, Майк замечает в его глазах две яркие искорки изумления – и чувствует, как у него в горле застревает ком. В этом мальчике жил дух, которого он никак не мог унаследовать от своих родителей. Истоки его жизнерадостного характера были для них загадкой. В уголках глаз Майка навернулись слезы, и он даже не пытается их смахнуть. Дождь все скроет.

Я не хочу потерять сына, – проносится у него в голове.

Слова, которые Эмма говорит мальчику, тонут в раскате грома, похожем на рев разгневанного лесного божества, и пока Майк съеживается от этой ярости, он впивается взглядом в лицо Коди, пытаясь прочесть, какое впечатление производят на того слова матери.

Я не хочу потерять своего мальчика. Не забирай его у меня. Ужас, что лежал у него в животе холодным, тяжелым камнем, был сущей скверной, его вечным спутником, и теперь он принес с собой иррациональную уверенность: все, что говорит его жена, нацелено на одно – подточить веру ребенка в способность отца вывести их из этого кошмара.

Что еще хуже, он подозревал – эти мрачные догадки могут оказаться чересчур близки к истине.

Нам давно пора поговорить о папе, – рисует его воображение слова жены. – Пришло время узнать правду, которую мы от тебя скрывали. Мы заблудились потому, что твой отец возомнил, будто поход в глушь способен склеить нашу семью. Но ничего не выйдет. Я его ненавижу. И ты скоро тоже научишься его ненавидеть. Но не бойся, я уведу тебя отсюда, пока он не разрушил твою жизнь, как разрушил мою. Если, конечно, мы не сгинем в этом лесу раньше.

И в этот самый момент Коди кивает, поддакивая, – и этот кивок, подливая масла в огонь паранойи Майка, вырывает из его памяти давно забытое воспоминание. Перед ним вдруг предстала его собственная мать, которая делала на минимум звук телевизора, стоило какому-нибудь персонажу выругаться ("черт" или хотя бы "блин") или затронуть тему, которую она считала неподходящей, – будь то алкоголь, наркотики или что-то про любовь. Не для твоих ушей, Майки, – говорила она, а он сидел и с нетерпением ждал, когда звуки вернутся. Порой тишина длилась лишь до смены кадра или до рекламной паузы. А иногда мать отвлекалась и забывала включить звук обратно, и тогда его отправляли в кровать с целым роем вопросов: что же такого ужасного могли говорить те персонажи, что ему запрещали это слышать? Позже он подслушивал ответы на школьном дворе, где другие ребята вовсю обсуждали последние серии «Гавайи 5-0» и «Бонанза». Он смеялся вместе со всеми, притворяясь своим, хотя на самом деле им не был. С тех самых пор он всегда оставался аутсайдером, и сейчас, глядя на то, как его жена что-то нашептывает их сыну в самой гуще кошмара, который устроил именно он, Майк, это давнее, въедливое чувство одиночества накрыло его с новой силой. Он стоял бессильный, способный лишь надеяться, что ошибается, приписывая их тихому разговору такую огромную, роковую важность.

Когда раскаты грома, прокатившись эхом, затихли где-то в чащобе слева, Эмма ладонью коснулась щеки мальчика и поднялась. Подходя к Майку, она вновь скрестила на груди руки – отчасти из-за пронизывающего ветра, а отчасти (как им когда-то растолковывал семейный психолог) это была защитная поза, и ее "герметичность" возрастала прямо пропорционально тому, насколько близко она оказывалась к мужу. Поравнявшись с ним, она остановилась, чуть подрагивая от холода.

– Как думаешь, здесь безопасно в такую грозу со всеми этими молниями?

– Выбора у нас все равно нет, – ответил он. – Но мы справимся.

– Что ж, тогда надо идти дальше, – сказала она, и с кончика ее носа, распухшего и покрасневшего от холода, скатилась дождевая капля.

Майк кивнул.

– Кажется, офис администрации кемпинга уже близко. Отсюда минут десять, двадцать – не больше.

Она долго и пристально смотрела на него, прежде чем спросить:

– С чего ты это взял?

Майк боялся этого вопроса, потому что правда была в том, что он сам так не думал. Он не имел ни малейшего понятия, как далеко они зашли, и знал лишь одно: они безнадежно заблудились. Правда была в том, что Майк все понял еще час назад, когда под ногами вместо спуска вдруг почувствовался пологий подъем. Офисы кемпинга стояли в лощине, между холмов. Это он помнил твердо. Двигайся они в верном направлении, путь давался бы легче, ведь они бы спускались вниз. Да и лес должен был бы редеть. Однако, чем дальше они шли, тем чаще и гуще сплетались над ними ветви. Реальность, какой бы ужасной она ни была, заключалась в том, что да, это по его милости они теперь блуждали в самой глуши, за много миль от чьей-либо помощи, и все, что ему оставалось, – это брести наугад в тщетной надежде наткнуться на хижину, приют или хоть какое-нибудь укрытие.

Он знал, что Эмма все видела насквозь, и тот долгий, испытующий взгляд был для нее способом разорвать покров его лжи и самой узреть неприкрытую, горькую правду. Решено – нужно сменить тему, и лучшей темой будет та, что нависла над ними, ничуть не уступая в тяжести самой грозе.

– Насчет того, что было раньше... – начал он.

Она пожала плечами, избегая встречаться с ним взглядом.

– Забей. Ты был сам не свой.

– Да, но это не оправдание. Не следовало на тебя срываться. Ты была ни при чем. Палатка и так была дрянь последняя.

Слабая улыбка была и впрямь едва заметной, но он и не надеялся на большее, так что пока сойдет и это.

– Еще какая дрянь. Я же тебя предупреждала. Из нее вышел бы неплохой воздушный змей, но уж никак не укрытие.

Эта неожиданная легкость, возникшая здесь, посреди пугающего, продуваемого грозой мрака, была так несвоевременна и так отчаянно нужна, что он не сдержал короткого, надломленного смеха. Коди, все еще завороженный шипением, шелестом и грохотом леса, обернулся на них и тоже улыбнулся. Такой счастливый ребенок, – поймал себя на мысли Майк. – Такой невозмутимый. Уж это-то точно не от меня.

Но в обширном списке его собственных провалов он мысленно вознес благодарность за то, что может хотя бы сына записать в свой актив – как нечто безоговорочно хорошее, как единственное ясное пятно в размытых, бесформенных кляксах его собственной неудавшейся жизни. Даже если в конечном счете ему так и не удастся удержать их всех вместе.

И все же он не хотел, чтобы сын был сегодня здесь. Еще одна горькая пилюля, которую приходилось глотать. Дело было не в отсутствии любви – он любил мальчика больше жизни. Просто он так отчаянно жаждал остаться с Эммой наедине, вырвать ее из трясины быта, неотъемлемой, да что уж там, центральной частью которого был их сын, и наконец-то обсудить все те наболевшие вопросы, которые при детях не выскажешь – неловко разрушать их наивную веру в незыблемость семейного очага. Но ее настойчивое желание взять Коди с собой ясно давало понять: перспектива остаться с ним один на один не вызывала у нее и доли того энтузиазма, что пылала в нем. Даже его выбор места для этой вылазки поверг ее в явное замешательство.

– Если уж ехать куда-то, почему бы не выбрать хороший курорт, не пожить в комфорте хоть немного? – сказала она тогда, и он до сих пор не мог понять, отчего эти слова впились в него, словно заноза.

Возможно, в них сквозил прозрачный намек на то, что с ним ей не довелось насладиться тем самым комфортом, и она бы с радостью ухватилась за такую возможность. Так или иначе, эта затея с самого начала попахивала катастрофой, и с тех пор ситуация лишь неуклонно катилась под откос. До этого самого момента.

Улыбка Эммы стала чуть шире, совсем чуть-чуть, но в последнее время и такой слабый отсвет был сродни ослепительному лучу маяка во тьме – он прожигал себе путь, на миг отгоняя тени. В нем теплилась надежда, пусть и призрачная, что, возможно, не все еще потеряно.

– Зато улетела она что надо, правда? – сказал он, снова представив их жалкую палатку, купленную на распродаже в местном супермаркете за бесценок.

Не прошло и пяти минут с начала бури, как ветер, с треском, похожим на рваные, истеричные хлопки, вырвал ее, словно сорняк, и понес прочь, точно доисторического птеродактиля, чтобы намертво запутать в кронах деревьев над их головами. Там она и трепыхалась, извивалась и хлестала по ветру, словно разъяренный зверь, корежась и понося их за саму попытку приковать ее к земле. Сейчас эта картина казалась нелепой, но тогда, под шквалом ледяного ливня и пронизывающего ветра, посреди очередного чертового провала в и без того бесконечной череде неудач, его первой, животной реакцией было обвинить Эмму – мол, это она вбила колья недостаточно глубоко. Если быть с собой до конца честным, он и сейчас в душе был в этом убежден. Но если уж подводить баланс, то он сам давно и с огромным отрывом вышел в лидеры по части провалов. Она всего-то потеряла палатку, а он умудрился заплутать вместе со всей своей семьей. И, памятуя о шаткости их брака, было верхом глупости упрекать ее за что бы то ни было.

– Ты телефон проверял? – спросила она.

– Ага. Я его отключил, чтобы батарею поберечь, но минут десять назад глянул. Сети так и нет. Мы ведь за этим сюда и приехали, но в переделке, как сейчас, это мало помогает, верно? А твой?

– В машине оставила. Не думала, что понадобится.

Мысль о старой, видавшей виды "Тойоте" (сама по себе такая дешевка и развалюха, что не раз навлекала на Майка неприятности) с ее уютом и теплом казалась ему теперь настоящим оазисом. При свете дня, полагал он, ее, быть может, даже было бы видно отсюда, но сейчас, ночью, среди бушующей стихии, она могла бы с тем же успехом стоять на обратной стороне Луны.

– А то приложение-компас, что ты для Коди скачивал?

– Ему нужен GPS, чтобы определить, где мы, – ответил он. – А будь у нас GPS, мы бы и так знали, где мы, и не заблудились бы.

Пока эти слова, сопровождаемые облачками пара, вылетали из его рта, он с внезапной ясностью осознал, что это – первый по-настоящему честный ответ на вопрос, который она задала ему в самом начале. Улыбка сползла с его лица.

– Прости, – сказал он, морщась от нового порыва ветра, что хлестнул их по лицу ледяной дождевой плетью. – Я все провалил.

Она проигнорировала его признание, и от этого стало еще горше, чем если бы она его приняла. Это значило, что ее ожидания от него опустились до того самого уровня, которого он всегда боялся, – туда, где они сейчас и находились: в глухой, беспросветной глуши, на задворках надежды.

– Только давай, чтобы Коди ничего этого не слышал, ладно? Не хочу его пугать.

Он молча кивнул.

– Боюсь, тут нам волноваться не о чем. Похоже, ему это даже нравится.

– Ну, ты же обещал приключение. Похоже, он его получил.

Это должно было стать приключением для них всех. Более крепкая, беззаботная пара, возможно, и сейчас увидела бы в этом авантюру. Но их союз трещал по швам, и называть происходящее приключением значило бы просто закрывать глаза на правду.

– До сих пор не верится, что в наше время вообще можно заблудиться, – сказала она.

– Да ты что? Люди постоянно теряются.

– Знаю, но... – она беспомощно махнула рукой в сторону окружающей их кромешной тьмы, луч ее фонаря скользил по причудливо извивающимся ветвям над головой. – Мы же встали лагерем не так далеко от тропы, верно? В смысле, разве ее не должно было найти проще? Как мы умудрились так далеко зайти?

В ее голосе не было упрека, но его собственная совесть оказалась куда менее снисходительной. Суровая правда заключалась в том, что он проигнорировал предложение (а по сути – предупреждение) служителя кемпинга и выбрал более укромное (читай – запрещенное) место, подальше от цивилизации (то есть абсолютно дикое), лишь бы не ютиться на большом, огороженном участке вытоптанной земли вместе с двумя другими парами (у которых, к слову, палатки были куда солиднее, а значит, сейчас они, наверняка, в тепле и сухости). В юности он несколько раз ходил в походы с отцом, и те поездки навсегда остались для него одними из самых светлых воспоминаний. Он надеялся, что выбрав по-настоящему дикое место, ему удастся возродить дух тех чудесных дней и воссоздать со своей семьей ту особую связь, что когда-то возникла у него с отцом. В те времена не нужно было ничего бронировать и у кого-то спрашивать разрешения. Просто собирал снаряжение и шел, пока не находил идеальное место для стоянки. Вот это он понимал – настоящий походный опыт. А если что-то шло не так, что ж, это тоже было частью приключения.

Но теперь приключение кончилось, и его сменили отчаяние и паника, которые росли в геометрической прогрессии с каждой пройденной милей.

– После того как палатку унесло, – признался он, – мне казалось, что я веду нас обратно к тропе. Видимо, я сам тогда потерял ориентацию.

– Может, поищем укрытие? Под каким-нибудь большим деревом? Или костер попробуем развести? Иначе мы здесь просто замерзнем.

– Эти деревья – единственное укрытие, что есть в этой части леса, а нас все равно уже промочило до нитки. Лучше пока просто двигаться дальше, как ты и сказала. Уверен, мы рано или поздно выйдем на станцию рейнджеров или что-то в этом роде.

– Станцию рейнджеров? Майк, мы в Хокинг-Хиллз, а не в Йеллоустонском заповеднике. Ты вообще изучал местность, прежде чем тащить нас сюда? Здесь скорее самогонный аппарат найдешь, чем какое-то лесничество.

– Черт, да я бы сейчас и на это согласился, – он попытался улыбнуться, но она не ответила взаимностью. – Но, если серьезно, в этом лесу есть несколько хижин. Мы одну из них по дороге видели, помнишь? Если пройдем еще немного, обязательно наткнемся на какую-нибудь.

– Хижины, конечно, есть, – сказала она, слегка покачав головой. – Тогда вот какой вопрос назревает: почему ты просто не снял одну из них, вместо того чтобы заставлять нас "окунаться в дикую природу"?

Вот он, прорывающийся наружу гнев. На этот раз она даже не пыталась скрыть обиду в голосе. Никакой легкости, никакого перемирия, никаких иллюзий, что все как-нибудь само уладится. Джульетта намертво захлопнула окно перед своим Ромео. И теперь он с ясностью понял – они должны двигаться дальше, должны найти выход из этой проклятой непогоды и из всей этой истории, потому что с каждым часом, проведенным в этом богом забытом лесу, они теряются все больше и больше – трещина в их отношениях, которую он так надеялся залатать, расширяется с каждым шагом в неверном направлении. Буря подтачивает стены их семейного гнездышка, дождь заливает фундамент, и скоро все рухнет – с треском и пылью.

– Прости, – пробормотал Майк так тихо, что слова потонули в ветре, от которого деревья шелестели, словно гигантский клубок змей.

Он уже собрался было сделать шаг, как вдруг рука Эммы с силой впилась в его плечо, вырвав у него непроизвольный крик. Ее пальцы, словно когти, впились в тело сквозь тонкую ткань плаща. Резко, со стоном, выдохнув от боли, он обернулся и увидел ее лицо – оно было белым, до прозрачной белизны. Она превратилась в призрака с пылающими углями вместо глаз, и ледяной страх, холоднее любого ветра, сковал его так же, как, судя по всему, сковал и ее.

– Эмма, что...?

– Коди! – просипела она ему в лицо, и потоки дождя, стекавшие по ее щекам, создавали жуткое ощущение, будто ее черты расплываются, тают прямо на глазах.

Недоумение улетучилось в тот же миг, когда он взглянул через ее плечо.

Мальчика нигде не было.

– Далеко он уйти не мог, – сказал Майк, изо всех сил стараясь скрыть панику в голосе.

– Уверен? – oна пристраивается у него за спиной, одной рукой вцепившись в лямку его рюкзака, чтобы удержаться на ногах, пока пробирается через коварный бурелом. Ее вес добавляется к его и без того тяжелой ноше. – То есть ты наконец разобрался, куда идти, да?

– Да ради бога, оставь меня в покое, – бормочет он себе под нос и тут же ругается уже вслух, когда нога проваливается не в землю, а в яму, полную воды.

Холодная вода заливает ботинок до шнурков. Лопнувший волдырь на пятке вспыхивает огнем.

Вспышка молнии превращает стволы деревьев в каменные колонны и мечет густые копья теней в кобальтовые промежутки между ними, но Майк не видит ничего, кроме новых поваленных стволов, кустарника и заболоченной почвы.

Они идут обратно по своим следам, останавливаясь каждые несколько секунд в затишье между вспышками, чтобы пронзить лучом фонаря кипящую тьму, и Майк понимает: пора сдаваться. Не в поисках мальчика – нет, никогда, – а в себе самом. Сейчас важно только одно: найти Коди и вывести всех отсюда. А когда он это сделает – что потом? Скорее всего, развод. Он устал. Вымотался так же, как Эмма. И ему так же тошно выкладываться на полную катушку, а отдачи – кот наплакал. Он, может, наивен кое в чем, но далеко не глуп. А мужчина должен быть редкостным идиотом, чтобы не читать сигналы, которые жена посылает ему последние восемь месяцев. Она сыта по горло, и будь у него хоть капля ума, он был бы сыт не меньше. Все его попытки заставить ее переменить мнение о нем, об их браке, ни к чему не привели, кроме того, что он стал выглядеть жалким и отчаявшимся – а он и есть такой, – и это выматывает, и из-за этого он себя ненавидит.