Текст книги "Палатка (ЛП)"

Автор книги: Килан Берк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Иногда это даже вызывает у него злость, хотя он никогда толком не знает, на кого именно.

Сейчас она сама помогает ему направить эту злость.

Майк останавливается, поджидая, пока она зажмет фонарик коленями, поднесет ладони рупором ко рту и крикнет имя мальчика. Он уже сказал ей: Коди не услышит ее из-за бури. Но она мать, а матери, когда речь о детях, не слушают никого, кроме своего сердца.

Майк ведет лучом по стволам, и страх скручивает внутренности. Они найдут мальчика – он это знает, должен верить, – но это время ожидания, пока найдут, – оно ужасно. Их внимание отвлеклось от ребенка всего на несколько минут, поэтому он искренне верил в то, что сказал Эмме: мальчик не мог уйти далеко. Наверное, просто спрятался за деревом по-маленькому, и в таком случае удаляться от того места, где они были, – еще более плохая идея.

– Эмма, – говорит он, когда она останавливается, чтобы набрать воздуху для нового крика.

Она смотрит на него, глаза черные от злости и наэлектризованные страхом.

– Что?

– Не нужно идти дальше.

– Мы должны найти его. Мы должны понять, где он.

– Я знаю, – бешеный порыв ветра, от которого Майк едва не падает, заглушает его слова; он ждет, когда ветер утихнет. Мы все делаем неправильно. Натянув капюшон на лицо, чтобы защититься от колючего ледяного дождя, он пробует снова. – Я знаю, но, по-моему, он просто отошел по нужде.

Только бы так и было.

Надежда убирает часть тьмы из ее глаз, когда мысль проникает в сознание.

– И что нам делать?

– Вернуться на то место, где мы были, и ждать там. Если он вернется, а нас там не будет, мы его точно потеряем.

Она кивает.

– Ладно. Но давай побыстрее.

Он так и делает, и они вместе во второй раз идут назад по своим следам. По крайней мере, теперь они знают, куда идут. По пути, по счастливой случайности, которую Майк боится даже признать, чтобы она от злости не обратилась вспять, дождь начинает стихать, ветер ослабевает до просто сильного – как буйный пьяный, у которого кончился запал. И к тому моменту, когда они добираются до места, где в последний раз видели Коди – оно запоминается только из-за наполовину ушедшего в землю валуна из песчаника, торчащего из грязи и валежника, словно лопатка поверженного великана, – дождь прекращается совсем. Майк стягивает капюшон, делает глубокий вдох, словно последние несколько часов они провели не под дождем, а под водой, и откидывается на валун, благодарный за временную передышку от тяжести рюкзака.

– И где он, черт возьми? – спрашивает Эмма, и когда он смотрит на нее, то видит, что злость вернулась.

Он замечает, как она бледнеет, пока грозовые тучи расходятся, открывая луну в три четверти, такую же грязную и несчастную, как валун, на котором он отдыхает. Расстегнув ветровку и скинув рюкзак, он поднимает руку.

– Секунду.

Ее тело вибрирует от нетерпения.

– Ты собрался просто сидеть?

– У меня ноги болят. Поверь, он придет. Нужно только подождать.

Она смотрит на него мгновение. И через секунду уже дышит ему в лицо.

И наконец плотину прорывает.

– Ждать? Поверить тебе? Ни то ни другое не кажется мне разумным, Майк. Мы часами ждем, чтобы ты подал хоть какой-то знак, что способен вытащить нас из этого дерьма, хотя за все время, что мы тебя знаем, никаких доказательств этого не было.

Мы. Майк думает, не был ли его недавний страх насчет того, что она говорит мальчику, таким уж беспочвенным.

В жуткой тишине, наступившей после бури, ее голос звучит очень громко.

– И насчет поверить тебе? Это все, что я когда-либо делала, Майк, – верила тебе, и посмотри, куда меня это привело. Я бросила работу, потому что ты обещал заботиться обо мне, хотя я любила преподавать. Тогда ты тоже сказал "поверь мне". Я с нетерпением жду отпусков, которые ты обещаешь каждый год на свою премию, но эти отпуска никогда не случаются, потому что этих гребаных премий никогда не бывает. А я все еще жду, что ты обо мне позаботишься. Но вместо этого я получаю лишь то, что ты вечно смотришь на меня, выжидая, когда я скажу: все в порядке, я с тобой счастлива, это не твоя вина. Все, чего ты хочешь, – это подтверждения, что я тебя все еще люблю, что я с тобой счастлива, хотя ты никогда не давал для этого достаточно веских причин. Ты ходишь унылый, с таким видом, будто считаешь, что тебя никто не должен любить. А знаешь, может, ты и прав.

Румянец возвращается на ей лицо, ярость греет ее изнутри наружу. Дыхание струится паром перед ее лицом, пока она бушует; глаза сверкают, словно эллиптические осколки вулканической породы.

– Так вот я здесь, пленница собственной трусости, в ловушке брака по привычке, в сорок семь лет, когда внешность моя пошла к чертям, вес скачет, и я застряла в этих чертовых лесах с тобой. Мой сын пропал, никто из нас вообще не хотел сюда ехать. Я на дух не переношу лес, Майк. Сколько раз я тебе это говорила? Но так как лес нравится тебе, мы здесь, а теперь все пошло прахом, как и все, к чему ты прикасаешься, и ты уже несколько часов смотришь на меня своими грустными глазами в надежде, что я сжалюсь и, как обычно, скажу: это не твоя вина. Но, хочешь знать кое-что, Майк? Это как раз твоя вина. Каждый раз, когда ты облажался – это твоя вина, потому что ты безвольное ничтожество, которое делает жизнь окружающих невыносимой, потому что ты только это и умеешь. Ты чахнешь на работе, которую ненавидишь, переадресовывая звонки всем остальным, потому что – и это, клянусь, должно быть твоим девизом – «Это не твой отдел». И я ненавижу это, Майк. Я ненавижу, как ты высасываешь из меня жизнь. Я, блядь, ненавижу, как ты слоняешься в депрессии, опираясь на меня и на Коди, чтобы тебе стало легче на душе, и чтобы придумывать оправдания тому, какой ты есть, и я ненавижу... Я...

Тяжело дыша, она качает головой и закрывает лицо руками. Затем отворачивается от него, ее тело сотрясается в рыданиях.

Майк сидит оглушенный, ветер выбит из его парусов, он пытается переварить только что услышанное. Словно буря прошла, потому что она вдохнула ее, а затем изрыгнула обратно ему в лицо. За все годы совместной жизни он никогда не видел, чтобы она так теряла контроль – по крайней мере, с ним. Он видел ее расстроенной, раздраженной, мрачной. Но никогда не видел, чтобы она сама стала бурей, и это приводит его в замешательство. Он открывает рот, чтобы извиниться, но понимает: это единственное, что он всегда делает. Поэтому вместо этого он ждет, делает глубокий вдох и постепенно позволяет буре заразить и себя – позволяет своей собственной злости пробиться в горло, чувству, рожденному абсолютным отсутствием всех остальных эмоций в ответ на ее атаку.

– Закончи фразу.

Все еще стоя к нему спиной, она спрашивает:

– Что?

– Ты перечисляла, что ненавидишь. В списке было еще кое-что. Что именно? Я...? Ты хотела сказать, что ненавидишь меня?

Она подходит ближе к ряду тополей и буков и зовет сына, от отчаяния у нее срывается голос на втором слоге. Без бури-соперницы ее голос звучит далеко и чисто, эхо долго бродит среди деревьев после того, как она замолкает. Если Коди вообще где-то поблизости, он ее услышит.

– Ты хотела сказать, что ненавидишь меня? – повторяет Майк и отталкивается от валуна.

Рюкзак соскальзывает с камня и бесформенно падает на мягкую землю. Майк оставляет его там и делает шаг к жене. Робкий голос внутри него – тот самый, что всегда держал его в тишине и на всю жизнь приклеил ярлык слабака – советует молчать, пока дым не рассеется над этим пожаром. Но он не хочет. Не сейчас. Может, и вообще больше никогда. Невероятно, но человек, который привык сдаваться во всем, кроме других людей, кажется, нашел настоящую причину для этой безрассудной вылазки в лес. Кажется, он привез Эмму сюда, чтобы выяснить не то, любит ли она его еще или можно ли что-то спасти, а то, любит ли он сам ее, хочет ли он что-то спасать. Потому что прямо сейчас он чувствует в себе смелость и прилив сил от осознания, что, возможно, нет, и что у него наконец-то найдутся слова, чтобы сказать ей об этом.

С веток над ними срываются тяжелые, ледяные капли. Пар от остывшей после грозы земли стелется по ногам вязким туманом. Эмма снова выкрикивает имя Коди, не поворачиваясь к мужу, плечи под дождевиком напрягаются, когда она слышит его шаги. Эмма плотно скрещивает руки на груди. Разумеется, – думает Майк – в духе своей вечной холодности.

– Так ты это хотела сказать? – повторяет он, останавливаясь в паре футов за ее спиной.

– Просто... просто замолчи, Майк. Пожалуйста, – говорит она. – Вообще не надо было ничего говорить. Давай сосредоточимся на том, что важно. Я просто хочу найти Коди и убраться отсюда.

Она снова подносит руки ко рту, готовясь в очередной раз призвать своего блудного сына, но он хватает ее за плечи – возможно, не настолько сильно, чтобы причинить боль, но, по крайней мере, сильнее, чем она привыкла. Удивление на ее лице – прекрасная вещь. Он наслаждается им, думает, что, наверное, мог бы привыкнуть снова видеть на ее лице такое выражение – потому что он почти уверен: в последний раз она смотрела на него с уважением в тот день, много лет назад, когда он впервые открыл ей дверь. Но тогда она его еще не знала.

Сэр, вы зарегистрированный избиратель в штате Огайо? Отлично, тогда, если вы уделите мне пару минут...

Он был готов отдать ей всю оставшуюся жизнь. Но теперь, внезапно и пугающе, он больше не уверен, что это по-прежнему так. Потому что его не слишком удивило, что за годы брака у нее накопилась своя доля сомнений – даже если слышать их было больно. Такова уж логика вещей. Но ее, возможно, удивило бы, что у него есть собственные сомнения, главное из которых она швырнула ему прямо в лицо: доверие, а точнее, его отсутствие.

– Где все это было во время консультаций? – спрашивает он. – Консультаций, которые ты предложила, а оплачивал я. Где все это было, когда могло принести хоть какую-то пользу, а?

Она не встречается с ним взглядом.

– Если ты меня ненавидишь, я, наверное, это заслужил, – говорит он, даже когда она вырывается из его хватки и сверкает на него глазами. – Но у тебя никогда не было причин сомневаться в моей верности. Ответь мне хотя бы на это: были?

– Я не собираюсь сейчас этим заниматься, – говорит она и снова отворачивается.

Это пробивает его живот раскаленным стальным прутом ярости, и ему приходится бороться с желанием схватить ее и силой развернуть обратно, чтобы она на него смотрела. Но он знает: это приблизит его к опасной, запретной черте, откуда он уже никогда не сможет вернуться.

– У тебя не было проблем перечислить все мои провалы, детка, – говорит он. – Так что ты можешь хотя бы признать один из своих.

– Я не знаю, о чем ты.

Снова этот тихий голос, умоляющий о благоразумии: Не говори. Не открывай эту дверь. Не здесь, не сейчас.

Он игнорирует его, испытывая отнюдь не маленькое удовольствие, когда не просто открывает, а высаживает с петель дверь, которая долго была для него заперта, а содержимое комнаты за ней – безумной загадкой.

– По средам вечером. Куда ты ходишь?

И вот теперь она поворачивается к нему, рывком сбрасывает капюшон, ее лицо искажается выражением недоумения.

– Что?

– Ты слышала.

– Ты серьезно спрашиваешь меня об этом? Сейчас?

– Да. Куда ты ходишь по средам вечером? Простой вопрос.

– Я хожу в книжный клуб. Ты знаешь.

– В какой книжный клуб?

– В какой книжный... ты с ума сошел, Майк. Окончательно. И я не собираюсь играть в эту игру, что бы это ни было.

– Да, собираешься.

В ее глазах снова вспыхивает злость, и на этот раз, несмотря на уверенность, которую ему придает его собственная обида и убежденность в измене, это заставляет его замереть – подсказывает, что, возможно, его подозрения действительно ошибочны. Но даже если нет, он не уверен, что ему когда-нибудь удастся добиться от нее признания. Ее натура всегда была сильнее.

– Тогда давай я спрошу тебя, куда, по-твоему, я хожу, Майк, – говорит она. – Раз уж ты мне не веришь.

Последний шанс, Майк. Последний шанс промолчать и избавить себя от последней лопаты могильной земли.

Но слова уже слишком высоко поднялись по горлу, слишком соблазнительно лежат на языке, чтобы проглотить их сейчас.

– Этот книжный клуб перестал собираться в библиотеке восемь недель назад. Я проверял.

Она колеблется, потом начинает отвечать, и по уродливой маске, в которую превратилось ее лицо, он понимает, что ему не понравится все, что бы она ни сказала, но тут она резко оборачивается, ахает и отшатывается от него, вытянув руку, указывая на шеренгу деревьев – или на что-то между ними.

– Майк.

Ему было непросто разжечь в себе злость. Всю жизнь он избегал конфронтации, потому что никогда не был к ней приспособлен. Потребовалось почти что признание жены в ненависти к нему, чтобы он вообще узнал, что способен на такую ярость – и даже тогда она родилась из страха быть отвергнутым, брошенным, снова оказаться в одиночестве. Но теперь он замечает, что злость быстро уходит – из-за того, что бы она там ни увидела. А когда он вспоминает, где они и что делают, стыд обжигает щеки. Господи Иисусе, Майк, – думает он. – Твой сын...

– Что там? – спрашивает он, приближаясь и следя за ее взглядом.

– Там, – говорит она, показывая на что-то меж деревьев. Ее собственная злость исчезла, сменившись хрупкой надеждой. – Видишь?

Мгновение он не видит ничего, и сердце его падает, но потом... вот оно – мягкое янтарное свечение, подмигивающее им сквозь частокол деревьев откуда-то издалека. Оно напоминает огонек корабля или бакена на темных волнах моря.

– Это он? – спрашивает Эмма, хотя знать наверняка невозможно.

– Сейчас узнаем, – говорит он и протягивает ей руку.

Она смотрит на нее мгновение, затем поднимает взгляд, встречаясь с его глазами – их лица в лунном свете белые как мел. В ее взгляде нет извинений, но нет и злости – только принятие, пусть временное, перемирия ради высшей цели. Затем она берет его за руку – ее кожа холодна, – и они направляют фонарики вперед и ныряют в лес.‌

В глубине леса земля снова начинает идти на подъем – это плохо. Это говорит Майку, что они уходят еще дальше в сторону (какого черта, в какую сторону), поднимаясь на холм, отбрасывающий лунную тень, вместо того чтобы спускаться в долину, где больше шансов найти кемпинг. Но сейчас это неважно, потому что там есть свет – первый свет, который они видят с тех пор, как заблудились. В лучшем случае это Коди – проявил больше здравомыслия, чем его родители, и остался на месте вместо того, чтобы бесцельно бродить по огромному лесу в их поисках. Если же нет – Майк знает, что его сердце в этом случае разобьется, а Эмму будет не утешить, но это может быть хижина, и тогда они смогут вызвать помощь и покончить с этим кошмаром. И хотя он не хочет думать о спасательных вертолетах и поисковых отрядах, а также о чудовищной возможности никогда не найти их сына (особенно учитывая, что он и Эмма навсегда запомнят то, чем занимались, когда должны были искать его), он хочет еще меньше – бесконечно блуждать по этому лесу в ожидании, пока замерзнут или умрут с голоду. К нему возвращаются слова жены: Я до сих пор не могу поверить, что в наше время вообще можно заблудиться. Конечно, такое возможно – и случается постоянно, – но он не думал, что это возможно здесь, на участке леса меньше чем в часе от их дома. За границей – может быть, там все чужое, но не здесь, не там, откуда, взберись он повыше, наверное, даже виден силуэт Колумбуса.

Но все, что он видел последние три часа, и все, что, он боится, увидит снова, – это бесконечные деревья.

– Ты как, в порядке? – спрашивает он жену, и она поворачивает к нему лицо – оно едва освещено дрожащим лучом ее фонарика.

– Нет, – отвечает она.

Им холодно, они несчастны и не в своей тарелке, напряжение между ними далеко не исчезло – оно лишь замерло на время. Та ссора и взбесила его, и лишила сил – как ледяная вода, вылитая на горящего человека, – оставив онемевшим, и теперь он вкладывает все, что у него осталось, в тот маленький огонек. Это может быть фонарь – его сына или охотничий фонарик, свеча в окне приветливого дома или обитаемого кордона... пока невозможно сказать. Но то, что он символизирует – это обещание убежища, пусть временного, и поэтому они скользят и напрягаются, карабкаясь по каменистому, скользкому склону, ободренные его неуклонным свечением.

Проходит почти сорок минут, прежде чем склон становится не таким крутым и они оказываются на поляне. Там они останавливаются, вымотанные до предела. Майк сгибается, упираясь руками в колени, сердце колотится так сильно, что, должно быть, прорывает себе путь наружу из грудной клетки, пока Эмма оглядывается по сторонам.

– Коди? – говорит она тихо, будто боится кого-то потревожить.

Окруженная корявыми древними дубами, поляна имеет в поперечнике футов сорок – не больше пятидесяти; пол устлан тем же лесным мусором, с которым они сражались всю ночь: кривым кустарником, сломанными ветками, сучьями и мертвыми листьями, но там и сям видны голые участки земли и то, что выглядит как россыпь небольших темных валунов. Это ничем не примечательное место, в остальном разочаровывающее Майка, если бы не палатка, приземисто стоящая на одном из таких участков. Отдышавшись, он выпрямляется – болят колени, спина, ступни, – но не двигается. Эмма стоит в паре футов от него, глядя на палатку, и тоже не шевелится, и хотя она не произносит ни слова, он знает, что заставило ее замереть, – он видит это так же ясно, как и она.

Палатка не похожа ни на одну из тех, что он видел раньше, и все же чем-то напоминает ему его собственную. Возможно, своим темно-желтым оттенком или куполообразной формой, но на этом сходство с его неразумной покупкой заканчивается. Чем дольше он на нее смотрит, тем лучше начинает относиться к своим сомнительным навыкам туриста, потому что тот, кто ставил эту палатку, попросту не знал, что каркасные дуги обычно располагаются внутри. Впрочем, и сами дуги мало походили на традиционные. Темно-коричневые, похожие на узловатые веревки, они изгибались вниз от арочного, такого же узловатого гребня, напоминающего хребет, что тянулся по верху палатки, – и похоже, они сделаны из гибких прутьев или веток. И Майк задается вопросом: может быть, он видит не работу дилетанта, а творение настоящего следопыта – человека, который, возможно, потеряв свою палатку из-за непогоды, проявил находчивость и смастерил грубое укрытие из подручных материалов. Крыша и стенки палатки, похоже, сделаны из плотной пергаментной кожи или подобного материала, достаточно тонкого, чтобы маленький огонек внутри был виден снаружи. Нет ни колышков, ни оттяжек, и что еще страннее – он не видит входа, хотя возможно, они смотрят на палатку с задней стороны.

Эмма поворачивается к нему:

– Думаешь, он может быть там?

Майк не думает – мягкий янтарный свет внутри палатки льется свободно, не отбрасывая теней на ее стены, – но он выжидает мгновение, взвешивая, стоит ли делиться этим соображением. В итоге выбирает уклончивое:

– Не уверен.

Делает несколько шагов вглубь поляны, оглядывается, хотя смотреть особенно не на что.

– Но в любом случае, тут можно остановиться и перевести дух.

Как только слова слетают с губ, он тут же жалеет о них, потому что горькая правда в том, что их "отряд" не в полном составе, и он знает: они оба надеялись найти за этим светом Коди, который подает им сигнал фонариком. Майк не раз даже будто бы видел в темноте за сиянием смутный силуэт сына, дожидающегося их. Но вот они здесь, а Коди нет, и от этого осознания у него будто высасывает жизнь, словно раскаленные слитки отчаяния и безнадеги вколачивают молотом прямо в мозг.

Господи, пожалуйста, пусть с ним все будет в порядке. Какую бы цену ни пришлось заплатить – заплачу с радостью. Только, пожалуйста, пожалуйста, пусть с моим мальчиком будет все хорошо.

Но он отказывается сдаваться – по крайней мере, пока. Он обязан держаться ради Эммы, ради Коди. Что бы ни случилось, нельзя терять бдительность, нельзя расслабляться – нужно сосредоточиться на том, чтобы вернуть их сына из холодного темного леса. Потому что если с их мальчиком что-то случится, это для них обоих навсегда изменит само понятие потери. Им просто незачем будет дальше жить. Да, у них есть разногласия, возможно, им даже придется разойтись и признать поражение, когда все это закончится, но мальчик невиновен – и не должен расплачиваться за то, что безгранично верил в своих защитников, в людей, поклявшихся оберегать его. Если такая вера будет стоить мальчику жизни, то Майк и Эмма окажутся виновны в высшем провале, и это их убьет – наказание будет соответствовать преступлению.

Он поворачивает голову и смотрит на палатку.

– Она же не из-под земли выросла, – бормочет он.

Эмма приближается, ее пальцы находят сгиб его локтя – в жесте нежности, рожденной не любовью, а тревогой, и точным пониманием того, что он стал таким же хрупким, как и она.

– Что?

– Палатка. Одно дело, если бы мы наткнулись на чью-то заброшенную стоянку, но палатка, насколько я вижу, в хорошем состоянии, и внутри горит свет – значит, кто-то ею пользовался, и совсем недавно. А люди просто так не бросают свои вещи, верно?

Если только это не такие люди, как мы, – с горечью думает он, вспоминая рюкзак, который оставил у валуна где-то там внизу у подножия холма, и палатку, которую бросили они, – хотя технически палатка бросила их.

– Так что велика вероятность, что хозяин этой палатки вернется. И он сможет нам помочь.

Ободренная, Эмма кивает.

– Ладно, звучит разумно.

Вдалеке грохочет гром. Начинает моросить мелкий дождь, барабаня по дождевикам, как настойчивые пальцы.

– Черт, – говорит Майк, чувствуя, как его дух падает вместе с серебристыми каплями дождя. – Похоже, передышка кончилась.

– Может, подождем внутри? – спрашивает Эмма, направляя луч фонарика на бок палатки и выбеливая ее внутреннее янтарное свечение. – Я имею в виду, как думаешь, хозяин не будет против? Учитывая обстоятельства? По крайней мере, мы бы не мокли под дождем.

Мгновение Майк молчит – потому что не знает, что ответить, кроме того, что эта идея кажется ему совершенно неразумной. Учитывая все, что пошло не так этой ночью, эта странная маленькая палатка – настоящее спасение. И все же, по причине, которую он не может выразить словами, чем дольше он на нее смотрит, тем яснее понимает: он предпочтет и дальше противостоять буре, чем заползать внутрь. Это абсурдное чувство, он это знает, и все же сила его внезапного, необъяснимого отвращения к палатке кажется ему достаточным оправданием.

Ты ведешь себя нелепо.

Это он тоже знает, но все же...

– Не уверен, что это лучшая идея, – говорит он.

– Ради всего святого, почему?

– Не знаю. Просто чувство. Мы не знаем, кому она принадлежит и как этот человек отреагирует, если застанет нас внутри. Может быть, это охотничья стоянка.

– И?

– Из тех охотников, которые могут принять нас за мародеров и стрелять, не задавая вопросов.

– Нравится тебе или нет, Майк, но мы теперь и есть мародеры. И если там есть еда, скажу тебе честно, я возьму ее без спросу. И кофе тоже.

Приходится признать: мысль о еде звучит заманчиво. Они ничего не ели с тех пор, как останавливались в "Вендис" по дороге к холмам. Когда это было? Пять, шесть часов назад? У него текут слюнки, тело уже преждевременно согревается при мысли о горячем кофе, который хлынет в горло, растопит лед внутри и прогонит часть страха.

И все же тот самый страх удерживает его на месте, пока он разглядывает желтый объект со странной, похожей на ветви отделкой. Он замечает, что палатка не колышется, будто ветер ей нипочем.

Что, собственно, и должна делать хорошая, дорогая, надежная палатка, Майк, – не то чтобы ты в этом разбирался. Твоя была дешевкой, потому что ты больше заботился о своем банковском счете, чем о безопасности семьи. Это просто палатка, ради бога, ничего больше. И все, что ты сейчас делаешь, – это то же самое, что ты делал всегда: принимаешь сомнительные решения и тянешь время, когда решительные действия привели бы к более разумному результату.

Укоряющий голос разума – голос, который мог бы сделать жизнь Майка куда лучше, если бы он хоть раз за многие годы прислушался к его советам. Но инстинкт не позволяет ему внять голосу сейчас.

– Давай просто подождем немного, хорошо? Здесь, снаружи.

Он знает: она будет спорить, и не винит ее. Лес так действует на него. Холод, дождь, голод и отчаяние превратили его мозг в месиво. Масштаб того, что с ними произошло, того, к чему привела его ошибочная потребность сблизиться с семьей, просто сокрушает его. Ожидать здесь, пока Коди бродит по лесу один, испуганный, – мысль, от которой хочется вырвать собственное сердце, но он не знает, что еще делать. Жена, как и его внутренний голос, будет твердить, что он, как обычно, обходит мудрость стороной, делая ситуацию еще более трудной, чем она есть. И она будет права, а ему будет нечего ответить. Потому что единственное, что он может сказать, лишь выставит его безумцем и еще более жалким, чем позволяют его поступки:

Я боюсь ее, Эмма. Палатку. Не могу объяснить почему, поэтому, пожалуйста, не спрашивай. Просто чувствую, что это неправильно, словно кто-то нарочно привел нас сюда. Один-единственный огонек во всем чертовом лесу, в той его части, куда никто не должен соваться, – и он привел нас к пустой палатке. Это просто неправильно.

– Здесь? – переспрашивает Эмма. – Чтобы мы снова промокли до нитки? Да что с тобой такое?

Чтобы выиграть время и подобрать ответ, способный ее утихомирить – если такой ответ вообще существует, – он осторожно направляется к ближайшему из маленьких валунов. Ему нужно присесть, снять нагрузку с ног – такое чувство, будто задники походных ботинок протерлись до костей. Но когда он приближается к валуну, то видит, что это вовсе не валун, а какой-то кустарник. Еще шаг – и луч фонаря выхватывает что-то вроде перекати-поля, только более плотное по структуре и гораздо крупнее, чем он когда-либо видел. Оно доходит ему почти до пояса.

– Эмма, иди посмотри на это, – говорит он, поднимая фонарь на уровень плеча и направляя луч вниз, как механик, изучающий внутренности проблемного автомобиля.

– Что еще?

Несмотря на холодное ощущение страха, ползущее, как дождь, по затылку, Майк очарован своей находкой.

Объект перед ним – грубый овальный конгломерат из травы, палочек и грубых тонких волокон, которые он опознает как шерсть животных. Когда он, пробуя на ощупь, осторожно проводит рукой по поверхности этого плотно сплетенного комка – прутья скользкие и твердые под дождем, – его снова переносит памятью в юность, на этот раз на урок биологии миссис Эджертон, когда она заставляла их всех изучать совиные погадки – отрыгнутые хищными птицами комки шерсти и костей. Он помнит, как его тошнило, когда он разрывал маленький волосатый бурый ком спрессованных непереваренных останков, – и как чувство чуда охватило его, когда он увидел то, что открылось ему: несколько гладких крошечных камешков, высохшие останки насекомых и скелет мыши. Неперевариваемый материал, – объявила классу миссис Эджертон своим фирменным высокомерным тоном – я всех вас лучше, – который при выделении также помогает очищать пищевод животного.

Майк качает головой. То, на что он сейчас смотрит, не может быть чем-то подобным, верно? Только если в этих местах не водятся птицы размером с его «Тойоту». Снова доверившись тому детскому чувству чуда, он зажимает фонарик под подбородком, направляя свет на вершину этой штуки, похожей на перекати-поле, упирается коленями в объект для упора – и обнаруживает, что тот достаточно тяжел, чтобы не сдвигаться под его весом, – и, осторожно просунув пальцы в решетку веток, из которых состоит внешняя оболочка, разрывает эту штуку на части. Она легко поддается, верхняя половина расходится в стороны со звуком хлопушек, и Майк отшатывается на шаг, когда удушливый запах метана поднимается невидимым облаком и окутывает его. Кашляя, он машет рукой перед лицом, глаза широко распахнуты от изумления, и, наклонившись – фонарь дрожит в его руке от коктейля из холода, усталости и ужаса, – разглядывает плоды своих усилий.

– Милая... – говорит он очень тихим голосом. – Ты не поверишь...

Его усилий недостаточно, чтобы расколоть объект полностью и заглянуть прямо в самую середину. Ему удалось лишь разорвать верхнюю часть этой громадины – но и этого достаточно. На плотно сплетенном ложе из соломы, жесткой шерсти и непереваренных остатков растений, которое он обнажил, свет выхватывает крупный фрагмент кости. И возможно, только потому, что он уже вызвал в памяти урок биологии из старших классов, он понимает: эта кость – исцарапанная, в полосах, блестящая под дождем – принадлежит не животному.

А вот красный ошейник с серебряным колокольчиком – точно животному.

Он выпрямляется, отходит от гигантской погадки и медленно ведет дрожащий луч фонаря влево – к трем другим "валунам", которые заметил, когда заходил на поляну, затем вправо – там еще два, лежат на боку, точно темные гигантские пасхальные яйца. Из одного торчит то, что он поначалу принял за сухую ветку березы, а теперь понимает: это, скорее всего, кость ноги животного – вероятно, оленя. Холодная волна заливает тело. И в шоке единственное, что проносится у него в голове, – это простой, логичный факт, до смешного очевидное наблюдение, от которого его, тем не менее, пробирает до глубины души.

Отходы следуют за кормежкой.

Он делает еще шаг назад – горло сжимается от неодолимого желания заорать, пока легкие не лопнут, потому что теперь он знает кое-что еще. Пещерным людям не нужны были ни предварительные знания, ни учебники, ни здравый смысл, чтобы понять, что на них охотятся. Они чувствовали это на инстинктивном, первобытном уровне. И именно это, заключает он – даже когда его самообладание грозит рухнуть, как плохо сложенная стена, – он почувствовал, как только они ступили на поляну.

– Ау? – слышит он голос жены и понимает, что обращается она не к нему.

Звук этого слова рисует картину того, что он сейчас увидит, когда обернется, – и его тело деревенеет. Потому что, хотя то, что он только что нашел, еще не является достаточным доказательством того, что именно палатка – источник опасности, но волна ужаса, которая сейчас ползет по нему, как армия огненных муравьев, инстинкт подсказывает ему: это так. И именно на этот инстинкт ему и следовало положиться.

– Эмма, – говорит он. – Не надо.

– Я нашла вход, – отвечает она.

Оцепенение проходит, он оборачивается, и его фонарь вырезает лучом дугу света сквозь дождь.

– Эмма, нет!

Она сидит на корточках, откинув большой кожистый клапан на дальнем конце палатки – том конце, который был скрыт от них, когда они вошли на поляну. Выражение ее лица, пока она это делает, ничуть не успокаивает его ужас. Это выражение отвращения – он успел узнать его очень хорошо за время их брака с этой женщиной по причинам, которые вовсе не хотелось вспоминать. И когда она отпускает клапан, тот остается соединенным с ее пальцами длинными толстыми прозрачными нитями слизи. И хотя он чувствует, что бежит к ней, тянется, чтобы схватить и оттащить, – он не может двинуться с места. В том, что, вероятно, является признаком грядущего безумия, голос внутри его головы превращается в голос семейного консультанта – того достойного зависти доктора Уайта с идеальными зубами и дорогой одеждой, у которого, наверное, за всю его чертову жизнь не было проблем ни с женщинами, ни с мужчинами, если уж на то пошло, – произносящего слова, которые он никогда не осмелился бы сказать вслух: