355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Кэтрин Коултер » Импульс » Текст книги (страница 1)
Импульс
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 01:47

Текст книги "Импульс"


Автор книги: Кэтрин Коултер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Кэтрин КОУЛТЕР
ИМПУЛЬС

ПРОЛОГ

Журнал Маргарет

Бостон, Массачусетс

Март, 1965 год

Он был великолепным лжецом. Отменным. Будь мне даже лет тридцать, а не жалких двадцать, это, я думаю, не сыграло бы роли. Видишь ли, он был таким хорошим. Разумеется, вначале. Не в конце. В конце лгать уже не было нужды. Дядя Ральф и тетушка Джози повели меня в единственный в Нью-Милфорде французский ресторан; они так старались, чтобы все казалось мне естественным и забавным: там был именинный пирог и шампанское. И я улыбалась и благодарила их, потому что знала, как им хочется доставить мне удовольствие. И я не плакала, зная, что, стоит мне заплакать, тетушка Джози тоже не сможет сдержать слез: ведь моя мама была ее единственной сестрой. А два дня спустя, в пятницу, жарким июньским вечером, я впервые увидела его на вечеринке у Макгиллов.

Его звали Доминик Джованни. Весьма преуспевающий бизнесмен, как отозвалась о нем хозяйка дома Ронда Макгилл, чистокровный итальянец, но выглядит совсем не таким уж черным, правда? Возможно, шептала она каждому, он северный итальянец. По тому, как смотрела на него Ронда, я поняла, что Доминик мог быть чистокровным кем угодно – это вряд ли имело бы значение. Доминик был вежлив и корректен с мужчинами, при этом держась немного отчужденно, как бы сохраняя дистанцию, очарователен с женщинами, на самом деле так любезен с каждым, словно он, а не Пол Макгилл, был хозяином дома. Затем Доминик увидел меня, с этого-то все и началось. Он показался мне самым чувственным мужчиной из всех, каких я когда-либо встречала.

Раньше я никогда не вела дневник, или журнал, или как это там еще называется. Мне больше нравится «журнал». Звучит значительнее и, возможно, серьезнее.

Глупо, конечно. Мои поступки уже доказали мне, насколько мало серьезной была я сама. Но это не важно. Сегодня четырнадцатое марта, тебе одиннадцать месяцев, моя дорогая, и мы живем на старинной и бесстрастной Чарльз-стрит возле площади Луисбург, в кирпичном доме, принадлежавшем раньше моим родителям. Теперь он принадлежит мне. Нам.

Мои родители мертвы. Умерли мгновенной смертью, как мне сказали; это немного утешает, но разве может кто-то знать, сколько времени длится чье-то умирание? Они были очень богаты, а их пилот, Огюст, выпил слишком много виски, и «сессна» врезалась в виноградники на юге Франции. Это случилось в мае. А в июне мы встретились с Домиником.

Хорошо, что не существует закона, по которому можно покарать очень глупую девчонку, описывающую свою глупость. Но я не должна забывать о том, что пишу все это для себя, а не для тебя, Рафаэлла, хотя именно так может показаться на первый взгляд. Нет, просто я пишу, обращаясь к тебе. Но ты никогда не прочтешь этих строк. Так, наверное, будет проще. Я решила перенести всю эту историю на бумагу, чтобы больше не подавлять в себе злобу, ненависть к себе, к нему. Кажется, это называется катарсисом, когда все, что накопилось у кого-то внутри, выводится наружу.

Возможно, я все-таки не настолько глупа. Но я не позволю моей ненависти к нему встать между нами или как-то затронуть тебя. Ты невинна; ты заслуживаешь всего самого лучшего. Может быть, и я тоже.

Но тогда возник Доминик, и я без ума влюбилась в него с первого взгляда.

Как нелепо это звучит: влюбиться без ума, очутиться в таком состоянии, когда женщина перестает здраво мыслить и с готовностью теряет рассудок, становится жертвой, почти целиком и полностью зависящей от воли мужчины, который кажется ей идеальным. Хотя в защиту моей глупости скажу, что мне было так одиноко, как ты вряд ли можешь себе представить. Я горевала по родителям. Я любила их. Возможно, больше из чувства долга, чем от души, но, когда люди умирают такой вероломной и внезапной смертью, ты не задумываешься, какой была твоя любовь к ним.

Итак, я приехала в Нью-Милфорд погостить немного у тетушки Джози и дяди Ральфа. Они хорошие люди, но у них свои интересы. Даже, скорее, одержимость. Наверное, если бы они могли, то сорвались бы с места и полетели на Кубу, на турнир по бриджу. Я была одинока, печальна, друзей в Нью-Милфорде у меня не было. Это все слабые оправдания, не так ли? Но они сами по себе приходят в голову. Я ничего не могу с этим поделать. Было четырнадцатое июня: я встретила Доминика Джованни и влюбилась в него без ума.

Рафаэлла, я не могу описать тебе, насколько не похож он был на тех мальчиков из колледжа, с которыми я встречалась, учась в Уэллсли. Ему был тридцать один год. В его одежде чувствовались изысканность и стиль, он был утонченно-вежлив и так красив, что хотелось просто бесконечно долго смотреть на него – ничего больше, просто смотреть. У тебя его глаза – бледно-голубые и чистые, как безоблачный день. Волосы у него были черные, как ночь, не такие, как у тебя, моя дорогая, ты от бабушки Люси унаследовала прекрасный каштановый с золотистым отливом цвет волос. Доминик любовался мной, дарил мне все свое внимание. Он ухаживал за мной, и ради него я была готова на все. На все.

И он сказал, что женится на мне. Мне было двадцать лет, и я отдала ему свою девственность. Нельзя сказать, что это была большая ценность для меня, но я очень отчетливо помню этот первый раз: Доминик говорил со мной так ласково, действовал так медленно, ему не хотелось, признался он потом, чтобы я испугалась, не хотелось сделать мне больно. Он и не сделал. Все было прекрасно. Я помню, как мы с Домиником, сев в его белый открытый «сандер-берд», выехали из Нью-Милфорда и поехали на север. Доминик притянул меня к себе и положил руку мне на плечо. Затем пальцы его скользнули вниз – за корсаж платья.

Ребята, с которыми я общалась в колледже, делали так и раньше, и я находила это немного забавным, хотя и смущалась. И ничего не происходило. Но в этот раз, с Домиником, мои соски сразу затвердели, и это произошло из-за его умелых пальцев, из-за него самого. Потом Доминик улыбнулся мне и свернул с шоссе на грунтовую дорожку, ведшую в лес. Он оставил меня сидеть в машине, а сам вышел и открыл багажник. Вытащил оттуда одеяло и сказал, чтобы я шла за ним. Доминик расстелил одеяло среди целой россыпи маргариток – белых маргариток, – и снопы солнечного света проникали сквозь листья кленов. Я лежала на спине, когда Доминик велел мне приподняться. Я послушалась, и он стянул с меня трусики. Потом Доминик сел на корточки, и я увидела, что он внимательно смотрит на меня. Затем он поднялся на ноги и снял с себя всю одежду. Я первый раз в жизни видела так близко совершенно голого мужчину. Предмет его мужского достоинства был таким огромным, что я подумала: «Нет, это невозможно. Я делаю чудовищную ошибку».

Но Доминик не позволил мне долго размышлять: просто сел рядом со мной и стянул с меня платье через голову. Затем лег на спину и притянул меня к себе. Он начал говорить со мной, рассказывать, какая я милая, как дорога ему и как он будет обучать меня новым прекрасным вещам. И Доминик сделал это. Мне было не больно, когда он вошел в меня, совсем не больно. Я приняла его всего, и, войдя в меня настолько глубоко, насколько это было возможно, Доминик улыбнулся мне и попросил приподняться. Я не испытала наслаждения в тот первый раз, но мне было все равно. А ему нет. В тот день я узнала от него многое о самой себе. Я целиком и полностью доверилась ему.

Хотя нет, наверное, полного доверия между нами не было, ведь я никогда не говорила ему, кем являюсь на самом деле, никогда не говорила, что я очень богата. Будучи единственным ребенком своих родителей, после их смерти я унаследовала так много денег, что это даже не укладывалось в моей голове. Адвокат советовал мне никогда никому не раскрывать, кто я такая, не говорить, что я – Маргарет Чемберлейн Холланд из Бостона. Конечно же, он подразумевал, что мне никогда не следует признаваться в том, каким состоянием я владею. Дядя Ральф и тетя Джози даже называли свою фамилию, Пеннингтон, а не Холланд, когда представляли меня кому-нибудь. Догадываюсь, что они беспокоились обо мне, потому что я была еще слишком молода. Я никому и не открывала правду, даже Доминику. Интересно, смогло бы это что-то изменить. Вряд ли. Доминик был кем угодно, но только не охотником за деньгами.

На исходе этого волшебного лета я уже носила тебя, Рафаэлла.

Я пришла в ужас, но Доминик, казалось, был доволен. И тут взорвалась бомба. Он был уже женат и не мог жениться на мне – по крайней мере в тот момент. Оказалось, что Доминик и его жена не жили вместе уже многие годы. Я заметила, что этих лет у него было не слишком много, а Доминик засмеялся и стал говорить, какая я замечательная, понимающая и как я не похожа на его жену. Доминик уехал, сославшись на неотложные дела, он объяснил, что должен подать ходатайство о разводе. Я осталась в Нью-Милфорде вместе с тетей, дядей и… музыкой. Но раз в несколько недель Доминик приезжал, чтобы навестить меня. Он никогда не приходил в дом. Каждый раз я встречала его в новой гостинице или мотеле в Нью-Милфорде или на его окраинах. Всякий раз Доминик доводил меня до высшей точки наслаждения, и я на время забывала все свои волнения, пока он не уезжал опять.

Все это звучит так глупо. Так надоедливо глупо и банально, но именно так все и происходило. А потом родилась ты, и Доминик снова вернулся и навестил меня в больнице в Хартфорде. Он стоял возле моей кровати и улыбался. Я никогда в жизни не забуду, что он сказал. И все-таки мне хочется записать его слова, на всякий случай, если когда-нибудь, в далеком будущем, я поддамся искушению вернуться мысленно в прошлое и придать всему романтическую окраску.

– Ты хорошо выглядишь, Маргарет, – произнес Доминик и, взяв мою руку, нежно поцеловал пальцы.

У меня как камень с души свалился, хотя Доминик и не сказал ничего значительного.

– У нас родилась дочь, Доминик.

– Да, так мне и передали.

– Ты еще не видел ее?

– Нет, в этом нет нужды.

– Может быть, не сейчас. Но теперь ты свободен? Мы можем пожениться? Я хочу, чтобы моя дочь знала своего прекрасного отца.

– Это невозможно, Маргарет. – Он выпустил мою руку и на несколько шагов отошел от кровати.

– Ты еще не развелся? – Странно, но, несмотря на свое неведение, я уже знала, что меня ждет. О да, я знала. Возможно, материнство придало мне немного проницательности, немного мудрости.

Доминик покачал головой – он все еще улыбался мне.

– Нет, – ответил он. – Нет, я не развелся и не собираюсь разводиться со своей женой, хотя она и донимает меня, пытаясь тратить денег больше, чем я зарабатываю. Ты очень молода, Маргарет. И мне было хорошо с тобой. Возможно, я женился бы на тебе, роди ты мне сына, но этого не случилось. Моя жена сейчас беременна. Странное совпадение, не правда ли? Может, она родит мне сына. Я надеюсь.

– Но она твоя дочь!

Доминик пожал плечами. Больше ничего, просто пожал плечами. А потом произнес с той же улыбкой на лице:

– В дочерях толку немного, Маргарет. Чтобы строить династии, нужны сыновья, их я всегда и хотел. Девочка может помогать заключать сделки, может пригодиться и в торговле, но сейчас все быстро меняется, и нельзя быть уверенным, что ты в состоянии контролировать собственных дочерей, заставлять их делать то, что тебе нужно. Кто знает? Возможно, через двадцать лет дочери пойдут наперекор всему, что говорили им их отцы. Нет, Маргарет, девочка для меня значит даже меньше, чем ничто. Я просто смотрела на него, оцепенев.

– Кто ты? Что ты за человек?

– Очень умный человек. – И Доминик, разжав пальцы, уронил на кровать чек на пять тысяч долларов. Я следила за тем, как чек парил в воздухе, пока не приземлился на жесткую больничную простыню. – До свидания, Маргарет. – И он ушел.

Я не плакала, тогда у меня не было слез. Я отчетливо помню, как взяла этот чек, посмотрела на него и затем очень медленно порвала его на мелкие клочки. Я была так рада, что не рассказала Доминику о своем богатстве, испытала такое облегчение оттого, что не открыла ему, кем являюсь на самом деле. Может быть, все это время я предчувствовала, что он так поступит со мной. Возможно, я инстинктивно хранила свою единственную тайну. Возможно…

Глава 1

Бостон, Массачусетс

Редакционная комната газеты

«Бостон трибюн»

Февраль, 1990 год

– Послушай, он сказал полиции, что сделал это, потому что они обращались с ним, как с… Что он там все время повторял?

– Они обращались с ним, как с дерьмом.

– Именно, с дерьмом. Думаю, он вдобавок еще и сумасшедшее дерьмо. Ладно, Эл, забудь об этом.

– Ни в коем случае, Раф. Здесь есть что-то еще, я это чувствую. – Эл задумчиво потер пальцем кончик носа. – Я хочу, чтобы ты пошла в тюрьму и поговорила с этим парнем. У тебя к этому талант, детка. Я смело могу доверить тебе выяснить, в чем тут дело. Ты ведь у нас почти гений, правда? Наш двадцатипятилетний репортер отдела расследований из Уоллингфорда, штат Делавэр? Всего два года работаешь в большой газете, а уже подхватила звездную болезнь? Уже задираешь нос?

Рафаэлла решила не поддаваться на провокацию.

– Телевизионщики и так уже достаточно покопались в этом. Мертвое дело. Будет похоже на то, что мы высасываем историю из пальца, гонимся за сенсацией.

– На самом деле телевизионщики просто орали, что парень психопат, и откопали случаи, происходившие по всей стране за последние пятьдесят лет.

– Они сделали больше: вытянули на свет дело Лиззи Борден. Эл, послушай, это паршивая история. Парень не слишком умен. Я его видела по телевизору и читала интервью с ним. За душу, конечно, берет, но больше тут нечего сказать. Все, что можно было сделать, уже сделано, и я не желаю с этим связываться. – Руки скрещены на груди, ноги слегка расставлены, подбородок задран вверх. Ловкое запугивание – у нее и в самом деле неплохо получалось, но Эла это не трогало. Он сам научил Раф некоторым из своих лучших приемов за два года, которые она провела в его владениях.

– У тебя нет выбора, Раф, поэтому кончай трепаться и делай что тебе говорят. Парень все еще в тюрьме. Сейчас он безопасен. Поговори с ним, поговори с его адвокатом – этот молодой человек выглядит так, как будто только вчера расстался с подростковыми прыщами. Выуди из него все, что сможешь, об этой истории. Я уверен: тут есть что-то, о чем еще никто не знает.

– Да ладно, Эл, он убил – зарубил топором – троих человек: отца, мать и дядю.

– Но не одиннадцатилетнего сводного брата. Это не кажется тебе немного странным? Загадочным?

– Просто мальчику повезло – его не было дома. Он до сих пор не объявился, не так ли? Но мы уже печатали соответствующую трактовку этой истории. Тебе подавай сенсации, а я за ними не гонюсь. Позвони лучше этому типу из «Геральд», Мори Бэйтсу, если хочешь еще крови.

– Нет, Мори напугает парня до смерти. Тогда Рафаэлла вытащила свой главный козырь.

– Полиция никогда не пропустит меня к Фредди Пито. Да и его адвокат ни за что не разрешит мне увидеться с ним. Как и окружной прокурор. Ты же знаешь, как осторожничают представители судебных органов в подобных делах. Впустить репортера, чтобы он наблюдал, как они выносят обвинительный приговор психопату? Ни за что, Эл. А тебе хорошо известно, как я работаю, – буду ломиться к ним в кабинеты и доставать их, чтобы мне разрешили увидеться с обвиняемым, может, раз шесть. Хотя если бы мне на самом деле пришлось это делать, то двух раз хватило бы за глаза.

Рафаэлла попалась на крючок. И сама себя уговорила. Но Эл решил не спешить с вытаскиванием рыбки на поверхность. Чем медленнее – тем забавнее.

– Не проблема, мы можем обстряпать все дельце очень тихо, Бенни Мастерсон мне кое-чем обязан, Раф. Я уже говорил с ним. Если будешь вести себя незаметно, действительно незаметно, он закроет на все глаза. И поможет тебе пройти внутрь.

– Лейтенант Мастерсон должен быть обязан кому-то жизнью, чтобы пропустить представителя прессы увидеться с Фредди Пито. Он может запросто лишиться пенсии, его по стенке размажут отсюда до самой Флориды. Он страшно рискует. Господи, да всем, кто в это впутается, включая Фредди, придется давать обет молчания.

Эл Холбин, ответственный секретарь газеты «Бостон трибюн», был упрямее Рафаэллы, и она это знала, да и журналистской практики у него было на четверть века побольше, чем у нее.

Он махнул сигарой в сторону метранпажа «Трибюн» Клайва Оливера, сидевшего в центре огромной, гудевшей множеством голосов редакционной комнаты в окружении помощников и репортеров. За столом, недалеко от них, назревала драка между двумя спортивными обозревателями, а от полицейского репортера к редактору колонки кулинарных рецептов в воздухе перелетала банка из-под кока-колы.

– Я уже говорил с Клайвом. Он чертыхался, но я сказал ему, что запрещаю взваливать на тебя какие-либо задания, пока сам лично не сниму запрет. – Эл вытащил из ящика стола сложенный листок бумаги. – Вот твой новый личный пароль. Не показывай это ни одной…

– Ладно, Эл, ты же прекрасно знаешь, что я и так никогда никому не показываю.

– Да, конечно, но в этот раз будь особенно внимательна. Я хочу, чтобы все это держалось в глубокой тайне. Ни одна живая душа не должна знать о твоем расследовании.

– Единственное, что будет держаться в тайне, это то, что именно я пишу. А задание наверняка уже сегодня станет достоянием всей редакции, может, даже в отделе объявлений уже знают о нем. – Она развернула листок, взглянула на него и рассмеялась: – «Раффл»? Это что, мой пароль? Откуда ты его взял?

Эл изобразил на лице обаятельную улыбку, ту самую, которая шесть месяцев назад соблазнила Милли Арчер, репортера с телевидения.

– Это мой любимый сорт чипсов. Смотри, Раф, а вдруг в этом задании скрывается еще один твой «Пулитцер»? Кто знает?

Рафаэлла засмеялась:

– Интересно, кто из репортеров, работающих в крупных газетах, выигрывал «Пулитцера» в последнее время? Нет, не говори мне. У тебя все примеры уже наготове, разве не так?

– Естественно. Вспомни репортеров из Чикаго: они прокрутили ту аферу и открыли подпольный бар, не ставя в известность полицию. Это было так красиво, и… – Эл помолчал, в его глазах появилось задумчивое выражение. – Как бы то ни было, будем надеяться, ты что-нибудь откопаешь. Подумай, как это приятно. Помнишь свои ощущения, когда ты расколола группу неонацистов для «Уоллингфорд дейли ньюс»?

Конечно, это было приятно.

– Да, мне повезло, что я осталась жива и эти подонки не натолкали мне в горло повязок со свастиками.

И наконец:

– Ладно, Эл, ты победил. Я встречусь с тем парнем и поговорю с ним. Попробую убедить его не говорить обо мне ни слова никому, включая собственного адвоката. Может, действительно удастся сделать все тихо. Я даже постараюсь, чтобы информация не просочилась вниз, в отдел объявлений. Унюхал ли твой гениальный нос что-нибудь конкретное мне в помощь?

Эл всегда лгал не краснея. Лгал своей матери, своим женщинам и своим репортерам. Так и сейчас он поспешно покачал головой с самым простодушным выражением на лице.

Пять минут спустя, все еще находясь не в самом радужном настроении, Рафаэлла Холланд запихала в огромную матерчатую сумку тетрадь, заточенные карандаши и зонтик, помахала на прощание Баззу Эдамсу, еще одному репортеру из отдела расследований газеты «Трибюн», и отправилась в городскую тюрьму, чтобы взять интервью у двадцатитрехлетнего юноши по имени Фредди Пито: тот в приступе ярости, причину которой не удалось пока выяснить, уничтожил почти всю свою семью. Его крайне неопытный адвокат собирался настаивать на временном помешательстве Фредди – не слишком-то умный ход. Даже Рафаэлла знала, что Фредди купил этот топор всего за пару дней до того, как прикончил свою семью. Умышленное убийство в чистом виде. Он не был сумасшедшим, по крайней мере таким, каким хотел представить его адвокат. Фредди Пито просто дожидался момента, когда вся семья соберется вместе и он сможет высказать родственничкам все, что о них думает, а после зарубить их. Именно так считали полицейские, окружной прокурор и пресса. Всеобщее мнение разделял и Логан Мэнсфилд, который был отнюдь не глуп и метил на должность помощника окружного прокурора. Логан со всеми подробностями объяснял ей свою точку зрения во время их любовной прелюдии. Во время разговора Рафаэлла буквально кипела – но отнюдь не от страсти.

Эл наблюдал, как девушка лавирует между столами, репортерами и ассистентами, направляясь к широким стеклянным дверям редакционной комнаты. Она шла, стуча каблучками, ее просторный английский дождевик мелькал уже где-то совсем близко к выходу. Эл откинулся на спинку вращающегося кожаного кресла, положив голову на потрепанную коричневую подушку – целых пять лет он не позволял мистеру Дэнфорту, владельцу «Бостон трибюн», заменить ее на что-то более пристойное, – и закрыл глаза. Эл знал, что, если в сообщении этой пожилой женщины – по телефону она отказалась назвать себя – была хоть крупица правды, Рафаэлла обнаружит ее. Он постоянно отпускал шутки по поводу ее «Пулитцера», но работа, которую она проделала, выследив логово неонацистов, на самом деле сильно впечатляла. Когда объявили о вручении ей премии «Пулитцер», мистер Дэнфорт тут же позвонил Элу. Спустя месяц Рафаэлла уже работала в «Трибюн». Разве можно было представить, что воинствующая банда скрывается за вывеской кондитерской на шумной торговой улице в Делавэре? Хайль, мистер Лазарь Смит! Расследование Рафаэллы подняло настоящую бурю, не затихавшую еще долгие месяцы.

Да, если в этом деле что-нибудь скрывается, она, несомненно, выяснит, что именно. Раф – цепкая натура, и, что намного важнее, у нее талант приспосабливать свои манеры, поведение и даже внешность к любой ситуации, к любому человеку, невзирая на различия и несоответствия в возрасте или общественном положении. Она выяснит, почему Фредди почти обезглавил своего отца, три раза двинул с размаху топором в грудь матери и был недалек от того, чтобы отрубить дяде обе руки.

Элу просто надо было дождаться, пока Раф сама решит, что ей хочется распутать это дело. Он на самом деле раззадорил и разозлил ее, Раф потребуется несколько часов, чтобы прийти в себя. Все это время она будет бороться с искушением отдубасить его как следует. Затем, прикинул Эл, она часам к одиннадцати спустится в камеру. Раф – хороший журналист, а под его руководством станет настоящим асом в этой профессии. И она все будет держать в тайне. Никому не придется расплачиваться за то, что репортеру разрешили свидание с заключенным. На этот раз ничего не случится. Элу приходилось все всегда разнюхивать; Раф же нутром чувствовала, где зарыта собака. На этот раз нюху Эла немного помог анонимный звонок.

Если Раф вернется ни с чем, он даст ей ниточку – но не раньше. Эл догадывался, что звонила соседка. Раф разыщет эту соседку; об этом можно было не волноваться.

Эл зажег сигару и бросил взгляд на заметку, написанную Джином Мэллори, самым молодым в редакции политическим аналитиком. Речь шла о кризисе бюджета, грозящем погубить карьеру губернатора. Скучновато, но очень складно. К статье был приложен написанный от руки список с именами информаторов. Аккуратист Джин, типичный подготовишка. Эл не понимал, что нашла в нем Раф. Джин был флегматиком, она же вспыхивала как порох. Эл не мог представить их вдвоем в постели. Наверное, Раф уже засыпает, а Джин все еще перечитывает памятку о том, что надо делать во время любовной прелюдии. Элу что-то рассказывали о романе Раф с парнем из конторы окружного прокурора. Возможно, тот подает больше надежд.

Брэммертон, Массачусетс

Тот же вечер

– Еще вина, Джин?

Джин Мэллори отрицательно покачал головой, слегка улыбаясь:

– Нет, с меня хватит. Завтра нам обоим рано вставать, Рафаэлла. – Задумчиво катая в пальцах шарик из хлебного мякиша, он произнес: – Я слышал, что тебе поручили заниматься делом Пито. В редакции только и разговоров, что о вашей стычке с мистером Холбином. Нет, не расстраивайся, Рафаэлла. Никто, кроме меня, не знает, о чем вы спорили. Я… ну, я просто случайно услышал, как мистер Холбин назвал имя этого парня и предупредил тебя, что это секретно. Я никому не скажу ни слова, обещаю. Просто меня удивило, что мистер Холбин решил поручить это задание тебе, а не Баззу Эдамсу. Грязная история, все уверены, что парень виновен, а ты…

– Что я, Джин?

– Знаешь, тебя воспитывали не для того, чтобы ты копалась во всяких помойках вроде этого дела. И кроме того, Рафаэлла, твой отчим – как-никак Чарльз Уинстон Ратледж Третий!

Рафаэлла одним глотком допила остатки вина, чтобы заставить себя промолчать. Но напряжение не исчезло.

– А тебя, – спросила она мягко, – тебя что, воспитывали для помойки?

– Разумеется, нет, но это все-таки мужское занятие – идти в грязную тюрьму, договариваться со всеми этими охранниками и потом еще разговаривать с этим маньяком. В бюджете мистера Холбина не учтен гонорар за это задание. Он даже не упомянул о заметке во время планерки.

– Его зовут Эл. Я слышала, как он не раз просил тебя называть его просто по имени. Да, он не стал вносить гонорар за эту заметку в бюджет, поскольку хочет сохранить все в тайне. Не мне объяснять тебе, как это важно для дела. Однако Салли, уборщице, уже все известно. Каким образом она узнала – не имею ни малейшего понятия. Она оставила записку на моем столе: «У него не язык, а помело».

– И все равно мистер Холбин должен был упомянуть об этой заметке на планерке, и он не должен был поручать это задание тебе.

Рафаэлле с трудом удалось не рассвирепеть окончательно и не наброситься на Джина. Она не понимала, что с ним творится, почему он весь вечер ведет себя как заносчивый болван-аристократ. Раньше за ним такого не водилось. Джин заинтересовал Рафаэллу исключительно своей прямолинейностью. Красивый блондин – типичный представитель сливок американского общества, с накачанным в результате ежедневных тренировок стройным телом, – Джин работал в штате «Трибюн» всего пару месяцев.

Рафаэлла постаралась с осторожностью выбирать слова.

– Я способна справиться с любым заданием, которое предложит Эл. И мой пол не имеет никакого значения. Да и мое происхождение тоже. Ты что, серьезно считаешь, что можешь интервьюировать мужчин лучше, чем женщин?

– Нет, конечно же, но с женщинами-психопатками я не так в себе уверен.

В этом Джин был прав.

– Пожалуй, насчет мужчин-психопатов я тоже не так уверена. Но мне ведь удалось расколоть господина Лазаря Смита, если ты помнишь. Это дело меня очень заинтересовало, Джин, я, конечно, имею в виду, историю с Фредди Пито. – Рафаэлла забыла о своем раздражении и села, опершись подбородком о сплетенные пальцы рук. – Эл все правильно рассчитал: он сначала довел меня до бешенства, я готова была его растерзать на месте. Но вместо этого я вызубрила наизусть биографию Фредди, прочитала все, что имелось на него в нашей картотеке, а потом отправилась на свидание с ним. Вначале он совсем не хотел говорить. Сидел угрюмый, с отсутствующим взглядом. Я билась целых десять минут, пока мне удалось выудить из парня каких-то пять слов. Завтра испробую на нем сестринский подход. Может, тогда он отнесется ко мне с большим доверием. Очень надеюсь. Но к сожалению, я могу рассчитывать только на две встречи с ним, не больше.

– Все равно мне не нравится, что тебе приходится иметь дело с отбросами общества.

Рафаэлла налила себе кофе. От него она делалась как-то терпимее.

– Мы оба репортеры. И нам постоянно приходится иметь дело со всевозможными отбросами, включая редакционный кофе. Вот ты, например, общаешься с политиками – кажется, что может быть рискованнее?

– По крайней мере все они умеют читать и писать.

– И тем они опаснее.

– Что сказал тебе этот парень?

«Ага, – подумала Рафаэлла, – ты хочешь выведать всю подноготную, лицемер».

– Пока мне приходится держать рот на замке. Даже с тобой. Так хочет Эл.

Теперь у Рафаэллы не осталось ни малейших сомнений – за этот вечер Джин возненавидел ее. Ей захотелось рассмеяться. Раньше он хмурился, стоило ей раз чертыхнуться. И еще Рафаэлла вдруг осознала, что обычно, находясь в его обществе, она всегда старалась следить за тем, какими словами выражается. Рафаэлла бросила взгляд на Джина – рот его кривился в недовольной гримасе. Она начинала думать, что, пожалуй, сильно ошибалась в нем. Никакой он не интеллектуал, обыкновенный зануда и сноб.

Слава Богу, что она не стала спать с ним. Наверное, он с утра пораньше начал бы пилить ее, обвиняя в том, что Рафаэлла скомпрометировала его. Подобная мысль заставила Рафаэллу улыбнуться. Ей вспомнилась записка, прикрепленная к стене женского туалета в редакции «Трибюн»:

«СТАНЬ ДЕВСТВЕННИЦЕЙ МЕСЯЦА. ОСТАВАЙСЯ ЗДОРОВОЙ».

Все еще продолжая улыбаться, Рафаэлла произнесла:

– Ты прав, Джин. Завтра и правда рано вставать. Она поднялась и направилась к шкафу в прихожей, надеясь, что он последует за ней. Джин так и сделал. Рафаэлла подала ему отороченный мехом плащ и отступила на шаг назад. Какое-то мгновение Джин смотрел на нее, затем пожелал спокойной ночи и вышел.

Даже не поцеловал на сон грядущий. Похоже, их отношения с Джином Мэллори зашли в тупик. Что же, не такая большая потеря для них обоих, особенно когда все случается так молниеносно.

Рафаэлла методично заперла все замки на двери; задвинула глубокий засов и натянула две дверные цепочки. Может, это и лишнее в Брэммертоне, штат Массачусетс, но не стоит забывать, что Рафаэлла – незамужняя женщина и живет одна. Она прошла в гостиную, обставленную разношерстной мебелью – «Ар нуво с барахолки», как любовно называла ее обстановку мать, – и подошла к большому окну. На улице было тихо; снег толстой пеленой покрыл тротуары, блестя в свете фонарей.

Здесь, в Брэммертоне, тихо было всегда. Небольшой городок в каких-то двадцати милях на юго-запад от Бостона, по соседству с Брейнтри, всегда считался типичной рабочей провинцией. Сейчас рядом с Брэммертоном уже ничего не было: бумажная фабрика еще в конце семидесятых переехала на другое место. Исчезли даже пьяные на улицах, распевавшие во все горло субботними вечерами. Брэммертон совсем не такой, как Бостон: в городке нет и никогда не было ни одного университета, население составляли в основном пенсионеры и работники социальной сферы.

Рафаэлла погасила свет и легла в постель. Она очень любила эти пятнадцать – двадцать минут, перед тем как заснуть. Размышляла о том, что произошло за день, решала, что предстоит сделать на следующий день, и частенько утром само собой являлось правильное решение какой-нибудь возникшей проблемы.

На этот раз Рафаэлла не стала тратить время на Джина Мэллори.

Все ее мысли были сосредоточены на Фредди Пито и на том, о чем он умолчал сегодня утром, разговаривая с ней. Возможно, нос Зла снова его не подвел, потому что сейчас внутри у нее все как-то подозрительно сжималось, а это был верный признак того, что дела обстоят не так, как кажется на первый взгляд. Рафаэлла внимательно прочитала полицейский рапорт и отчеты психиатров. Она заставила себя просмотреть протокол медика судебной экспертизы и фотографии троих мертвых членов семьи, сделанные криминалистической лабораторией. И сейчас она думала как раз о них. О той информации, которая в них содержалась, и, что намного важнее, об информации, которой в них не было.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю