Текст книги "Мотылёк над жемчужным пламенем (СИ)"

Автор книги: Кэрри Прай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Но это бессмыслица. Ты должен дать нам шанс. Все может получится.

Вздыхаю и качаю головой.

– Impossible, Rayka. Impossible [2].

На этих словах я продолжаю путь, но будь проклят весь этот свет, Варя снова шагает по правое плечо от меня. Я готов заорать, но только лишь смотрю на причину моей головной боли и молчаливо требую объяснений.

– Что? – по-деловому говорит она. – Если у нас полная свобода действий, то я свободна делать то, что пожелаю. И идти в школу с тем, с кем пожелаю.

Мне ничего не оставалось делать, как пойти на первый урок, иначе Варя никогда бы не отвязалась. Нужно отдать ей должное, моя потребность заметно тускнела на фоне той нервозности, которую она провоцировала.

Тарасова была из категории тех людей, на которых кончались мои полномочия. За маской невозмутимой наивности она чувствовала себя вполне комфортно: отзеркаливала негатив, пропускала мимо ушей колкости и делала вид, что не чувствует пренебрежения в ее сторону. Я столкнулся с таким впервые, ведь раньше мне составляло труда отвязаться от человека. Один мой взгляд заставлял людей шарахаться, а порой и вовсе – перекрещиваться. Но что не так с этой особой? Неужели она настолько безнадежна, что готова вцепиться в первого попавшегося, кто хоть как-то с ней заговорил? Мне приходится искать всякие причины, так как все это не вяжется с любовью. Ну или очень больной, уродливой любовью. Только обезображенная душа способна на чувства ко мне. Только исковерканное сердце способно полюбить меня.

Когда мы входим в класс, в кабинет географии, то меня сразу же окружает добрая половина однокашников. Они приветствуют меня рукопожатиями, спрашивают о здоровье и даже умудряются наперебой рассказывать последние новости, которые, отнюдь, меня не интересуют. Но вот Тарасова, она не думает сдаваться. Сквозь мельтешащую толпу мне удается увидеть, как та садится к Быкову и, рисуя в воздухе небесный ореол, губами обводит: «Свобода».

Я принимаю ее ход и, схватив за руку Верещагину, сажу ее рядом с собой, дабы исключить присутствие Вари, на тот случай если она передумает. По своей глупости девчонка решила, что мое раздражительное состояние не что иное, как заедающее чувство ревности, но как же она ошибалась.

Пользуясь ее отсутствием, я хотел выдохнуть, расслабится, но не вышло. В голове, как в улье, не прекращалось адское жужжание. Кровь в венах будто бы высыхала, провоцирую невыносимое жжение во всем теле. Адские мучения сменились болью в костях и глазах. Я был готов рвать на себе кожу, а когда ломка достигла своего пика, мне ничего не оставалось, как покинуть кабинет без объяснений.

Все было как во сне. Проезжающие машины снуют в разные стороны, словно скоростные пчелы. От яркого слезятся глаза. Черпая ртом воздух я пытаюсь понять куда держать путь. Делаю шаг за шагом в белою неизвестность. В итоге останавливаюсь и жду малейшего послабления. Легчает, но недостаточно, чтобы тронутся с места. Перед лазами возникает образ Татьяны – мамы Вари, я отмахиваюсь от нее руками, словно от призрака. Она обеспокоенно кричит, спрашивает, где ее дочь, я что-то мямлю ей в ответ, но не могу разобрать собственную речь. Не могу разделить реальность от вымысла. В конечном итоге сдаюсь и падаю на холодный снег.

* * *

– Ну как, полегчало? – смеясь, спрашивает Гера. – Я думал ты все – кони двинешь. А ты живучий, гад. Вон, как щеки порозовели.

Открываю глаза. Я за строительным складом. В расслабленной позе сижу на лавке, облокотившись головой о стену. Мне хорошо. Более чем. Погода шепчет. Благодать, мать твою. Благодать.

– Как я сюда попал? – неторопливо волочу языком. – Ни хрена не помню.

Гера улыбается. Я улыбаюсь ему в ответ.

– Вот ты кадр, Витя! Сам приполз. А доктор Гера тебя вылечил.

– Вот спасибо…

– На здоровье.

Еще какое-то время я просто наслаждаюсь жизнью: солнцем, небом, ветерком. Пытаюсь вспомнить как пришел сюда, но не выходит. Не понимаю, видел ли маму Вари или снова был окутан ядовитым дурманом, что путает мое сознание. Не знаю. Не хочу знать. Мне хочется пить, и только.

Спустя минут тридцать я полностью взбодрен. Хочу вернуться домой, но Гера меня останавливает.

– Эй, хитрец, а плата?

Его вопрос ставит меня в ступор. У меня нет денег.

– Послушай, позже принесу. Я пуст.

– Так и знал… Не делай людям добра…

– Завязывай, Гера. Я все отдам.

Мой мерзкий знакомый строит задумчивое лицо, а потом его взгляд устремляется за мою спину.

– А может она отдаст? – говорит он, и я оборачиваюсь.

Несносная Тарасова снова нашла меня и теперь стоит вкопанная сапогами в снег, виновато поджав губешки. Проклятье. Мое личное проклятье.

– Не ввязывай ее, – предупредительно говорю я.

Маленькие глазенки Геры округляются. Он демонстрирует серые зубы.

– Ох, у Вити появилась подружка? Что ж, я удивлен. Ладно, иди, не заставляй даму ждать, но знай, – его лицо тут же мрачнеет, – если денег не будет, кто-то может пострадать.

Он смотрит на Варю. Я не боюсь, ведь уверен, что верну ему деньги. На следующей неделе я пойду на рынок и отплачу засранцу вдвойне.

– Счастливо.

Прощаюсь с Герой и подхожу к подружке.

– А я уже успел позабыть, как уродливо на тебе сидит эта шапка, – иронизирую и развожу руки в стороны. – Я рад тебе, любимая.

Лицо Вари отображает все признаки беспокойства.

– Где ты был? – начинает она. – Я думала тебе стало плохо. Почему ты сбежал с урока? И кто этот парень?

– Парень? – придуриваюсь я и смотрю по сторонам. – Какой парень?

Она ударяет меня в плечо. Совсем не больно и смешно.

– Перестань кривляться, Звягин! Что с тобой происходит?! Ты ведешь себя неадекватно! Куда ты вечно пропадаешь?! С кем общаешься?! Боже, да как только…

Варя слабо лупит меня по груди, что-то тявкает, но мне все равно. Мое настроение на зависть прекрасное. Улыбка не спадает с лица. Только вот моя доставучая кричит на всю улицу, отчего я нахожу единственный способ ее заткнуть – целую.

Благодать.

[1] Freedom, stupid – Свобода, глупая.

[2] Impossible, Rayka. Impossible – Это невозможно, Райка. Невозможно. Крылатая фраза из к/ф «Цирк» 1936 года.

Глава#15. Варя

Твой поцелуй ожогом на губах,

Но, дьявол, не был одержимым.

Мне для тебя во век не стать любимой,

Никто не станет для меня любимым.

В отличие от Звягина мне абсолютно не спится. Несмотря на проведенное вместе время, а провели мы его прекрасно, мне тревожно на душе.

Витя не перестает меня удивлять. Сначала он нервничал, злился, выходил из себя, а потом и вовсе сбежал с урока, но когда я его обнаружила, по чистой случайности, то настроение парня зашкаливало. Он был непривычно весел. Чересчур весел. Витя сам предложил прогуляться, даже прождал несколько часов, пока я накатаюсь на ржавом кораблике в местном парке, что не могло не радовать. Мы болтались по городу до самого вечера и разговаривали на самые легкие темы, баловались, шутили, но я чувствовала какой-то подвох. Доля неискренности была в его действиях.

И поцелуй. Он мне запомнился, быть может навсегда, но меня покидает мысль, что он был фальшивым. Пустым. Ненастоящим.

Еще одна причина моей тревоги заключалась в родителях. Я была уверена, что получу множество угрожающих звонков или встречусь с ними в школе, но нет. Им будто бы плевать, что я отсутствую в их жизни. Теперь, небось, радуются, что одной проблемой стало меньше. Теперь не придется стыдится собственной дочери и ее странного хобби. Мама давным-давно сожгла бы мой блокнотик, если бы я не таскала его с собой повсюду.

Мама, мама, никогда бы не подумала, что заскучаю по твоим крикам.

Тусклый свет от монитора. Тишина. Витя спит блаженным сном, а я сижу на скрипучем табурете и разглядываю кусок пластилина, что подарила мне сестренка. Тот день стал переломным. Именно тогда меня посетила мысль, что нужно меняться. Что нужно перестать быть той, кем хочет видеть меня моя мать и стать собой. Но стала ли я собой? Если так, то почему не чувствую гармонии? Почему хочу плакать?

– Не спится?

Я вздрагиваю, когда слышу сонный голос.

– Прости, не хотела тебя разбудить.

– Сколько в тебе сил, Тарасова? Мы гуляли весь день.

– Да нет у меня никаких сил…

Витя молчит. И я молчу. В этой тишине нет ничего кроме грусти и недосказанности. Мне хочется поделится с ним переживаниями, но он не поймет, только посмеется. Мне хочется признаться в чувствах, сказать, как стал мне дорог, но он разозлится и снова обидит. И я молчу.

– В чем дело? – спрашивает он и садится на край кровати. Его светлые волосы взлохмачены, веки слегка прикрыты, щеки румянятся, словно парень пьян. – Расскажешь?

– Спасибо тебе.

– За что? – удивляется он.

– За то что принял.

Витя хмурится.

– Если кому и стоит говорить «спасибо», так это мне…

– Прости, – перебиваю я.

– За что? Тарасова, ты не на исповеди.

– Я прощу у тебя прощения, за то что сейчас скажу.

Даже сквозь темноту замечаю, как он напрягается.

– Я, кажется, тебя…

– Не смей произносить этого.

– …люблю.

Я ничего не смогла с собой поделать, слезы покатились по моему лицу. Внутри все сжалось. Стало невероятно стыдно.

Витя взял мое лицо и повернул к себе.

– Выкинь эти мысли из своей головы, поняла?

Когда я посмотрела в его глаза, то сердце заколотилось с бешеной силой, вся грудная клетка пульсировала. На шее выступил пот. Я с трудом разжала губы.

– Больно.

– Знаю.

Наплевав на чувство собственного достоинства, я обхватила руками его лицо и прильнула к нему губами, а он заключил меня в самые крепкие объятья, о которых я только могла мечтать. Не отверг. Не прогнал. Ответил.

Теперь я говорила «спасибо» судьбе. Такое короткое мгновение, но такое прекрасное. Мою голову заполнил розовый туман. Но как только моя жадная душа потребовала большего, Звягин откинул меня. Приказал не прикасаться. Я споткнулась об невидимую грань и привела его в бешенство. И снова слезы.

Розовая дымка сменилась черной.

– Что со мной не так? – спрашиваю я, отвернувшись к стенке.

– Дело не в тебе, Варя, – психует он. – Не в тебе.

Утыкаюсь носом в уже мокрую подушку.

– Ты говоришь, как он, перед тем как бросить.

– Не смей сравнивать меня со своим ублюдком. В отличие от него, я тебе не использую.

– А что ты делаешь?

Он затрудняется ответит. Часто дышит. Нужно быть полной идиоткой, чтобы не почувствовать этот холод.

– Пообещай, что завтра же вернешься домой.

Обещаю и не лгу. Я сбила руки до крови, пока стучалась в закрытые двери. Он не открыл. И не откроет. Только из чувств к нему я не имею права быть навязчивой. Сдаюсь. Я отступаю.

Смягчившись, Звягин прижимает меня к себе.

– Все правильно, Варя. Правильно, – приговаривает он, глядя мои волосы. – Все правильно, родная.

Глава#16. Витя

Варя покинула мою квартиру и пропала на целых две недели. Я думал что это время станет самым счастливым, но сильно ошибался. Или привычка, или что-то другое манипулировало мной и провоцировало новое недомогание. Сильное и невыносимое. Я не мог найти себе места, безостановочно расхаживал по комнате да и кусок в горло не лез. Только на работе я мог немного отвлечься, но когда возвращался домой все становилось по-прежнему – мысли, ломка, чувство вины. Я некрасиво поступил с Тарасовой, когда грубо отверг, хоть тем самым проявил заботу, но это не меняло сути. Я сделал ей больно. Теперь больно мне.

Люди часто смотрели на меня равнодушными глазами, но вот Варя смотрела влюбленными. Я всегда знал, чем могу заполнить эту пустоту внутри себя, но после знакомства с ней научился отвлекаться от наркотиков. Пусть на жалкое время, но все же. Мне стыдно признаться самому себе, но сейчас я более чем пуст. Прозрачен. И едва ли очередная доза наполнит меня, как это было прежде.

Не меняя горизонтального положения я все думал о жизни, чтобы не думать о ней. Когда ты молод, красив, здоров, тебе хватает глупости полагать, будто звезды, птички и добрые люди будут окружать тебя всю твою жизнь. Но если ты потаскан, болен, слаб и мерзок самому себе, то, глядя на все прекрасное, чувствуешь себя лишним в этом мире. Добрые люди, цветы, улыбки – фальшь. Завтра ты сдохнешь от передозировки, а добрые люди не перестанут улыбаться и даже цветов не принесут.

С самого детства меня не покидает ощущение подмены, что я проживаю чужую жизнь, ведь то, что требует мое тело, совершенно отвергает душа. Помню, как мелким мальчуганом, засыпал под крики алкоголиков, которыми кишила наша квартира, и мечтал проснуться другим человеком, но этого не случалось. Вечно пьяный отец и бессознательная мать – первое, что я видел, когда открывал глаза. Каждый божий день, как день сурка. Так длилось несколько лет.

Но в какой-то момент мою скуку и отчаяние разбавили наркотики. Мне было девять или десять, и тогда я посмотрел на свою жизнь с другого ракурса. Все началось с марихуаны. С убедительным лицом моя мать утверждала, что это не вреднее сигареты и волноваться о здоровье не стоит. До сих пор не понимаю, зачем пичкала меня всем этим. Я же не боялся эксперементировать, и вслед за травкой пришел героин.

Мне казалось, что я самый счастливый подросток на этой чертовой земле, ведь позабыл о болях и стал чувствовать себя отлично. Все симптомы испарялись, как только тоненькая игла касалась вены. Голова наполнялась розовым туманом, который уносил меня в беззаботные мечты. Сложно описать ту эйфорию, но она незабываема. Я был готов лишиться рук и ног, чтобы снова побывать в этом состоянии. Тогда я не понимал, что зависимость наступит мгновенно и моя жизнь навсегда разрушится.

Но всему предназначено заканчиваться. За райским кайфом последовала череда ломок и срывов. Туман в голове стал черным. Еще ребенком, мне было сложно понять, почему так больно, почему я плачу и почему хочу убить. И не только себя, а весь белый свет – неважно ребенок ли ты или старушка. Я жил от дозы до дозы и не помнил промежутков. Мой жизненный график напоминал пунктирную линию.

Бессонными ночами, разрывая зубами подушки я не мог не предположить, что может быть хуже, но судьба сделала укол в самое сердце. В тот день мама попросила нагреть ей ванну. Она была не в себе. Кричала. Ее тело неестественно выворачивалось, и я как никто ее понимал. Будучи разумным подростком я знал, что нельзя опускать кипятильник в воду, если в ней лежит твоя мать, но сущность что жила в нас думала иначе. Сгорая от ломки мама призналась, что я неизлечимо болен. Еще в утробе она наградила меня сей болезнью, но денег на аборт не нашла. Да и наркотой она делилась не из благих побуждений – все думала что сдохну. Черная правда из уст матери убило последнее, что делало меня человечным. Не моргнув глазом я вручил ей включенный нагреватель и та сгорела заживо.

На похоронах я не плакал. Да и какие там похороны? Муниципальные службы закопали ее как бомжа, под номером «029-А», в то время как отец находился в месячном запое. Впрочем, ее отсутствие он обнаружил не сразу. Помню, как кричал всю ночь ее имя и просил принести воды, мешая мне спать. Пройдет несколько лет прежде ем я осознаю черноту своего поступка. Мать говорила, что жить мне год-два, но я, проклятье, живу до сих пор. С тех пор не прошло ни дня, чтобы я не пожалел о содеянном, а с недавнего времени ошибки прошлого преследуют меня во сне и наяву.

Я пробовал бросить наркотики, но продержался только неделю. С тех пор я больше не пробовал. Да и какой в этом смысл? Смерть – вот мое будущее. И только такая же потасканная душа помогла мне обрести маленькую надежду.

Варя.

Я не испытывал к ней чувств, меня скорее удивляла ее самоотверженность и принятие меня, ведь даже мать меня не приняла. Мой эгоизм взял вверх. Мне хотелось прожить последние деньки будучи любимым кем-то. Бесчеловечно, знаю.

В аду давно пригрели место для меня.

Я привязался, правда. Тогда я понял, что сильно заигрался. И Варя ушла, а на смену ей вернулся голод. И вместо того, чтобы написать ей или позвонить, я снова берусь за иглу, дабы приблизится к тому, что уже неизбежно. Мне было суждено родится уродом. Мразью. Мертвецом. Но как бы не была обезображена моя душа, с ней я так не поступлю.

Все по старой схеме – ложка, инсулинка, жгут.

Кто-то долбится в дверь, скорее всего отец соизволил вернуться домой, но мне не до него. Мне нужно забыться. Уснуть и не проснуться.

Все по старой схеме – инсулинка, вена, жгут.

Но когда дверь в комнату распахивается, то я замираю. Очередная пощечина судьбы больнее прежних.

– Витя? – ошарашенно щебечет, вовсе не отец.

Она не должна была знать. Видит бог я не хотел, чтобы так было…

Глава#17. Варя

Однажды попробовав это, ты уже никогда не станешь прежним. В твоей памяти навсегда закрепится тот миг, когда ты был невероятно счастлив, одурманен, по волшебству окрылен, и ты будешь непроизвольно стремится к этому неповторимому чувству, пусть даже знаю, что оно погубит тебя.

Любовь – самый коварный наркотик.

Стоя у обшарпанной двери Звягина я с горечью осознала, что стала зависимой. Нехватка – это не грустный термин из медицинского справочниками, это настоящая кара, которое превращает тебя в существо крайне беспомощное. И если первую неделю мне удавалось держаться, питаться кислыми мыслями, что Витя самый обычный парень, типичный эгоист, который не подарит мне ничего, кроме гнетущей боли и обид разочарования, то к концу второй я окончательно оголодала. Сны, будто я разговариваю с ним, прикасаюсь к его руке, губам, иногда просто смотрю в глаза-льдинки, вымотали меня. Мое тело выкручивало от острого недомогания. Было трудно дышать. Каждый новый солнечный день, наполненный пением глупых птиц казался мне отвратительным. Я ждала ночи, как маленький шанс на то, что смогу его увидеть. Пусть нереального, но такого жизненно-недостающего.

Озарение, что муки не закончатся, а реальность слишком сладка, чтобы ее отталкивать, пришло только сегодня. Наплевав на безответность моего холодного Звягина я эгоистично прихожу туда, где буду чувствовать себя удовлетворённо – к нему домой. Для того чтобы просто быть рядом. Пусть даже в нескольких метрах, пусть без возможности поговорить или дотронуться, но рядом. Дышать одним воздухом – уже бальзам для изнемогающего сердца. Уже таблетка. Уже успокоительное.

Неустанно долблюсь в дверь, но Звягин и не думает открывать. Весьма предсказуемо. Он проигнорировал все мои звонки и сообщения, словно на расстоянии почувствовал неладное. Еще бы, я устала сама от самой себя, так что говорит про парня, который считает одиночество лучшим состоянием.

–Если ты по плате за свет пришла, то можешь смело бросать эту затею, – бурчит пожилая соседка, зажав сигарету губами. – Хозяин квартиры скорее продаст печень сына, чем даст тебе копейку. Дохлый номер.

– Я не за деньгами. Мне нужен Витя, – бесконтрольно, произношу это с особой грустью. – Скорее всего он вышел в магазин. Подожду его здесь.

Соседка вскидывает седыми бровями и выпускает густой дым.

– Почему же? – она закашливается. – Дома он.

Я нервничаю, сильно нервничаю и едва держусь, чтобы не вырвать сигарету из ее рук. И с чего я решила, что подобная отрава способна меня успокоить?

– Правда? –отвлекаюсь я. – Тогда почему не открывает?

– А ты ручку дерни, не стесняйся, – советует женщина. – У них вечно не заперто. И верно, ведь воровать поди нечего, – смеется она и прячется за не менее непотребной дверью.

– Спасибо.

Влажная ладонь касается ручки, как и прорицала соседка – ворота отворились. В нос сразу же ударил тяжелый, едкий запах, но не алкоголя, а дешевого табака. Мне следовало открыть все окна, прежде чем извинится за внезапное появление, но мучительная потребность посмотреть в его глаза взяла вверх над всеми желаниями.

Из комнаты Вити доносилась тихая музыка – он был здесь. Поправив волосы и набрав полную грудь воздуха я толкнула межкомнатную дверь, но когда та распахнулась – мир поплыл перед глазами.

Сидя на полу и облокотившись спиной о радиатор, Витя пытался сделать себе больно. Именно больно, потому что по-другому мой мозг не мог охарактеризовать увиденную картину. Шприц. Игла. Кровавая точка.

Дурнота подступила к горлу.

– Витя? – мямлю я, ища рукой опору. Мне нехорошо, хоть еще не поняла, что здесь происходит.

Почему уже боюсь? Почему так страшно?

Парень поднимает стеклянные глаза. На лице отображается усталость и разочарование. Он не прячется, даже не пытается, но явно не рад нашей встрече.

Почему же так страшно?

– Зря ты пришла, – выдыхает Витя, откидывает инструмент в сторону, запрокидывает голову и закрывает глаза.

Сердце колотится в горле. Произнести хоть слово, сейчас кажется чем-то невозможным.

– Страшный и опасный Витя временно обезврежен, – шепчет он. – Тебе не о чем переживать. Я буквально слышу как ты дрожишь.

На ватных ногах перебираю до кровати и боязливо сажусь на самый краешек.

– Что это, Витя?

Уголок его губ ползет вверх.

– А на что это похоже?

– На инъекцию.

– Верно. А на инъекцию чего?

Меня коробит его оптимизм. Казалось, парень проводит игру в шарады. Но мне было не до смеха. Вовсе нет.

– Ну же, Варя, – неторопливо помогает Звягин. – Я могу сам назвать это, если ты не можешь. Быть может ты вообще таких слов не знаешь.

Витя придерживает пальцами руку, но глаз не открывает. Его грудь редко вздымается при дыхании, он максимально расслаблен. Ему тяжело держать голову, словно та окаменела, он клюет подбородком и резко возвращается в прежнее положение. Все это выглядит неестественно. Пугающе. Мерзко.

– Если у тебя все, ты не могла бы меня оставить? Ау, Варвара?

Самые страшные предположения лезут в голову, но я боюсь их озвучивать. Даже думать об этом страшно, что там говорить.

– Ты чем-то болен, так? – парадоксально, но в моем вопросе звучит некая надежда. – Это лекарство, Витя? Прошу, скажи мне, что это обычное лекарство.

– Хорошо. Это обычное лекарство, – отвечает он сухо. – Сироп от кашля. Самый обычный внутривенный сироп.

– Нет…

Я охаю и прикладываю пальцы к губам. По телу пробегает волна мурашек. Таких острых, что я невольно содрогаюсь.

– Да, Варя. Да, – не спеша бормочет он. – Твои милый Витя заболел. Уже давненько. Он заболел смертью…

– Не говори так.

–…и скоро сдохнет.

– Витя, пожалуйста.

Между нашими фразами секунды времени, производить диалог максимально сложно. И дело не в камне, что стоит поперек горла, а и в затяжных паузах. Звягин не здесь. Не со мной. Он возвращается лишь на время, чтобы ответит на вопрос и снова уходит в забвение.

– Ты под кайфом, – уточнив, сглатываю я. Горячая слеза скатывается по щеке и попадает на дрожащие губы. – Что это? Наркотики?

Веки Звягина распахиваются. В его глазах нет ничего, кроме нездорового блеска. Парень словно поражен моей глупостью.

– Героин, – цедит он и закашливается. – Героин от кашля.

Мое дыхание прерывается. Внутри меня все сжимается, как от сильного удара в грудь. Ловлю себя на ядовитой мысли, что это признание страшнее всех тех, что приходилось мне слышать. Страх цепенеющий, парализующий конечности. Казалось, будто мне поставили смертельный диагноз и позволили прожить несколько дней, чтобы простится с родными. Но ведь умирала не я. Почему же так страшно?

– Ты разочарованна? – со смешком спрашивает Витя. – Шокирована? Думала обвенчаемся в церкви и умрем в один день? – он разводит руками и выставляет нижнюю губу. – Дульки. Нам не по пути, милая. Всегда было не по пути.

– Как это возможно? Как?

Звягин иронично морщится.

– Я ведь не в космос слетал, милая, всего лишь вмазался. Это проще, чем тебе кажется.

– Тебе смешно? Что тебя веселит, придурок? – взрываюсь я. Мне едва удается сдерживать слезы. Так больно, так больно.

– Но не плакать же нам? Хотя, плачь если хочешь, – он снова запрокидывает голову и закрывает глаза. – А я пока посплю, если ты не возражаешь.

Равнодушие – его маска.

– Ты не посмеешь, – что-то внутри меня лопается, я падаю на колени рядом с ним и трясу за плечи. – Объясняйся передо мной! Объясняйся, скотина! Я хочу слышать тебя! Говори, ублюдок! Сейчас же!

В этот момент какая-то часть моего сердца возненавидела его. Это чувство навсегда сохранилось на незначительном отрезке, но оставался другой – большой и принадлежащий только ему.

– Да нечего тут объяснять, Варька, – облизнув сухие губы, шепчет Витя. – Я – наркоман, ты – нет. Ты любишь наркомана, а я тебя – нет… Понимаю, уравнение нелогичное, зато решение вполне: сотрем наше знакомство из памяти и будем жить дальше. Бамс, и как будто не было ничего.

Сжав челюсть, я отвешиваю ему пощечину.

– Сотрем из памяти?! – кричу я. – Ты, подонок, появился в моей жизни, перевернул все с ног на голову, а теперь «сотрем из памяти»? Как у тебя только язык на такое повернулся!

– Признаюсь, с трудом. Сейчас все неохота.

– Боже, – качаю головой. – Боже! Не тебе решать, как мне поступать! Ты обязан рассказать мне правду! Слышишь?! Ты обязан, Звягин!

– Ты не хочешь этого слышать.

– Заткнись! – еще одна пощечина.

– Так говорить или заткнуться?

Я снова замахиваюсь, но ослабленная рука опускается. В этот момент пощечина нужна именно мне. Переварить такое за минуты невозможно. Невозможно за недели.

– Ладно, я расскажу тебе, – то улыбается, то кривится Витя. – Все расскажу. Но только при одном условии, Тарасова… Ты уйдешь навсегда.

Следующее согласие станет для меня невероятно легким.

– Договорились, – рычу я.

Не меняя позы, абсолютно не торопясь, Звягин посвящает меня в свое детство. Безобразное и дикое. Поистине чудовищно. Его рассказ красит чернотой в сердце, но каждое следующее признание не оставляет на нем живого места. Уже на самом начале мне хочется сбежать, но я остаюсь и позволяю оставлять на себе ожог за ожогом. Истинная причина смерти его матери вводит меня состояние обморока, а новость о беспощадной болезни – убивает. Теперь мне стало ясно, чего я так сильно боялась, за несколько часов мне пришлось пережить маленькую смерть. Но ожила ли я? Едва ли.

– Понимаю тебя, новость так себе, сразу может шокировать, но я уже привык. Смирился, – шепчет Витя. – У тебя будет куча времени, чтобы это переварить, а в итоге – забыть. Теперь ты все знаешь, Варя, и должна уйти.

Теперь передо мной лежит несчастный человек, которого я люблю, которого ненавижу. Эта черная правда сравнима с безумием, но Витя не лгал. Каждое признание давалось парню с трудом, но высказавшись – ему становилось легче. Даже представить боюсь, как он нес этот груз на протяжении нескольких лет.

– Уйди, Варька. Вали, блин, – выгибается он, явно не желая, чтобы за ним наблюдали. Все это выглядит ужасно. Дико. – Я устал. Я чертовки устал. Оставь меня в покое. Уходи.

Находясь в полной прострации, я покидаю комнату Вити, но уйти не решаюсь. Боюсь остаться, боюсь оставить, просто боюсь жить дальше. Ухожу на кухню, оставляю свет выключенным, запираю за собой дверь, сажусь за стол, ногтями вонзаюсь в голову и даю волю эмоциям. Рву на себе волосы, рыдаю, но все беззвучно. Кричу от боли, но беззвучно. Надрывая горло проклинаю нашу знакомство и свои ядовитые чувства, но не произношу ни звука.

Я должна была догадаться. Должна была. Его поведение, странные замашки, замкнутость и отрешенность – очевидные подсказки, которые, за линзой розовый очков, мне так и не удалось разглядеть. И даже сейчас я не могу его оставить. Мне хочется помочь ему; хочется поддержать, сказать, что мы справимся, болезнь отступит, а зависимость будет побеждена. Мне очень хочется, но почему я в это не верю?

Сейчас не представляется возможным понять, чего я хочу – помочь ему или себе? Удовлетворить свою любовь или спасти дорогого человека. Не знаю. Я ничего не знаю. Мне верно бежать отсюда, но попросту нет сил.

И снова рыдаю. Беззвучно.

«Он поступил бесчеловечно. Он предал. Растоптал…» – последняя мысль с которой, спустя час, я проваливаюсь в сон.

* * *

Я просыпаюсь от шума воды в ванной. Часы на микроволновой печи показывали 4:07. На секунду мне показалось, что я нахожусь дома, обиженные на недавний побег родители не спешат отвести меня в комнату, оттого всячески игнорируют мое присутствие. Но эти секунды испаряются вместе с сонливостью. Реальность рушится на меня ледяным потоком. Таким же потоком начинают литься слезы. Так больно, так больно.

Выйдя из кухни, я встречаю Звягина. На сей раз не лунатика. Он стоит склонившись над ванной, из бортов которой вот-вот хлынет вода. Стоит молча, слегка шатается. Я невольно всхлипываю, и Витя оборачивается на звук, всматривается в мое заплаканное лицо и пренебрежительно кривится:

– Ты что нюни распустила, а? – рычит, как зверь. – Пореветь сюда пришла? Противно от тебя! Вали отсюда, сказал! Пошла!

Резко отворачивается, берется за переносицу. Мне заметно, как трясутся его плечи, но явно не от смеха.

– Ты должна меня боятся, Варя… Я сам себя боюсь. Ты должна меня ненавидеть! Ты…

– Уже ненавижу, – хрипло перебиваю я. – Всем сердцем ненавижу.

Витя на грани истерики, но он держится.

– Вот и правильно. Забудь меня. Мне уже нечем не поможешь.

Я до боли сжимаю кулаки. До крови закусываю губу. Вроде бы ранить нечего, но он продолжает кромсать мое сердце. Я не вру, меня как ту ванну переполняет до краев жгучая ненависть.

– Прости меня… Я не хотел…

– Какая же ты мразь, – вылетает на выдохе. – Бессердечная мразь.

Сквозь носки просачивается холодная вода, она стремительно растекается по квартире и впитывается в ковры.

– Прости меня. Все не должно было быть так…

Содрогаясь от ненависти надеваю шапку и куртку, хочу как можно быстрее уйти из этой квартиры, убежать от этого человека, но останавливаюсь у самой двери.

– Прости меня. Варя. Прости.

Моя голова запрокидывается к потолку, из груди вырывается сдавленный стон. Я бегу на Звягина, вонзаюсь когтями в плечи, рву волосы, бью по спине, кусаюсь, кричу что есть мочи. Мне хочется навредить ему, сделать как можно больнее, но даже собравшаяся под ногтями кровь не приносит должного облегчения.

– За что, Звягин?! За что ты так со мной?

Витя не пытается сопротивляться, он крепко обнимает меня и валит на мокрый пол. Целует в лоб, нос, глаза, а я брыкаюсь. Шапка сползает на лицо, куртка тяжелеет впитав воду, но я продолжаю пинать его по ногам, впиваться зубами в плечи. Витя крепко прижимает мою голову, отчего я вовсе не могу пошевелится. Гладит, как истеричного ребенка и приговаривает:

– Тише, тише. Спокойно.

– За что, Витя? За что? – сипло шепчу я, глотая слезы.

– Тише, тише.

– Ненавижу…