Текст книги "Прошлые жизни детей. Как воспоминания о прошлых жизнях влияют на вашего ребенка"

Автор книги: Кэрол Боумэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)

Норман же понял это. Пока я находилась в трансе, он помог мне понять, что моя нынешняя жизнь была негативом жизни этого мужчины. Как музыкант, он мог полностью реализовать свой творческий потенциал, но при этом он нуждался в любовных отношениях, которые сделали бы его жизнь завершенной и сбалансированной. За ширмой незаурядного таланта люди не могли увидеть его человеческих черт или даже приблизиться к нему. Его болезнь стала экстремальным проявлением нужды в любви и заботе.

Напротив, моя жизнь была полна любви. Ее давали мне моя семья и друзья. Как мать двух маленьких детей, я отдавала всю силу и энергию заботе о них. Я задыхалась. У меня не было средств для реализации своего творческого потенциала и не было более высокой цели, кроме благополучия моей семьи. У меня не было времени развить в себе художника, исследователя или учителя с тех пор, как я вышла замуж и родила детей. В этот момент, когда передо мной развернулось мое парадоксальное прошлое, я поняла, что для того, чтобы стать гармоничной личностью, я должна развить способность к созиданию. Только это может принести мне здоровье.

Затем Норман провел меня сквозь смерть этого человека. Я могла видеть сестру, сидящую у его кровати, когда он наконец умер. Я видела всю комнату как наблюдатель – со стороны. На его худом лице появилось выражение облегчения после того, как он умер, покинул свое сухое изможденное тело. В тот же момент я ощутила, как мое собственное тело расслабилось.

Затем перспектива изменилась, и я увидела похоронную процессию сверху. Это была та же сцена, которую я наблюдала месяц назад. Я чувствовала себя как дух, покинувший тело того мужчины, парящий над толпой, наблюдающий за своими собственными похоронами. Меня глубоко тронуло то, что столько друзей пришли попрощаться со мной. Внезапно в фокусе этой картины оказалась сестра, стоящая среди толпы и утирающая слезы платком. Я ощутила к ней жалость. Мне хотелось сказать ей, что я уже не страдаю, и поблагодарить ее за любовь и заботу. По совету Нормана, я попрощалась с ней и сказала «спасибо» за ее любовь.

Разбитые мечты и ушедшие годы

Видения из этой жизни померкли. Без всякого перехода Норман предложил мне отправиться в другую прошлую жизнь. Я тут же увидела перед собой девочку одиннадцати-двенадцати лет, играющую на рояле перед небольшой аудиторией. Она была одета в серое платье с голубым отливом, белые чулки, а большой мягкий бант был повязан на ее волосах, достигающих плеч. Она давала представление. Я знала, что ее игра нравится родителям и другим чопорно одетым взрослым, которые сидели в комнате. До моего сознания донесся голос Нормана: «Что вы испытываете?»

«Я играю перед этими людьми, чтобы они смогли решить, стоит ли мне продолжать учебу в консерватории. Я знаю, что играю хорошо. Мне это легко дается. Принято решение, что я могу продолжать свое обучение. Поступить в консерваторию – большая честь. Но я чувствую грусть оттого, что должна расстаться со своими родителями. Я буду далеко от них, я буду скучать, но мне так хочется продолжать учиться музыке.

Я вижу отца, мать и младшего брата на вокзале. Все вокруг покрыто коричневой или серой копотью. Отец склоняется надо мной и целует. Мать плачет, младший брат выглядит потерянным. Я везу с собой один коричневый квадратный чемодан».

«Куда вы направляетесь? Где вы находитесь?»

«Я покидаю Польшу и отправляюсь учиться в Вену», – эти слова, внезапно сорвавшиеся с моих губ, поразили меня.

Затем я вижу себя молоденькой девушкой, идущей по коридору. Потолки очень высокие, с них свисают светильники, над дверями находятся застекленные оконца. «Здесь я обучаюсь музыке, у меня появились друзья, и я счастлива. Это мой новый дом».

В моем мозге возникает следующая сцена, но в этот раз у меня иное настроение. От счастья не осталось и следа. Я испытываю страх. «Я вижу себя в тесной квартире. Мне около двадцати пяти– тридцати лет. Рояль занимает весь угол комнаты. Дверь открывается, и в комнату входит молодой человек в берете. Я знаю, что он мой муж. Он говорит что-то быстро и взволнованно. Его тревога связана с тем, что мы – евреи. Мой муж, университетский преподаватель, высказался против немецкой полиции. Я вижу ужас в его глазах. Я знаю, что нам грозит беда. Я не хочу видеть, что произошло потом».

Норман сказал: «Продолжайте».

Я свернулась на кушетке и обхватила колени руками. У меня засосало в животе. Мне приходилось выдавливать из себя слова, чтобы рассказать, что произошло потом. «Я вижу двух своих детей – маленькую девочку около двух лет и мальчика лет шести. Мы стоим вместе с другими людьми на мостовой. На мне светло-коричневое пальто. Позади нас находится высокая каменная стена. Моего мужа нет с нами. Я не знаю, куда он исчез. Они увели его. Немцы окружают нас со всех сторон. Мне страшно за себя и за своих детей».

Я начинаю плакать, рассказывая Норману о том, что вижу. Печаль волнами захлестывает меня. Мне холодно. Положение ухудшается.

«Мы стоим возле поезда. Вокруг солдаты и собаки – немецкие овчарки. Я держу маленькую дочь на руках, а сын стоит рядом и держится за мою свободную руку. Мысли путаются. Отовсюду раздаются крики. Никто не понимает, что происходит».

Я ощущаю, что происходит что-то ужасное за пределами той картины, которая стоит у меня перед глазами. Я снова начинаю плакать. Норман говорит: «Продолжайте». Но я начинаю рыдать еще надрывнее, не в состоянии ничего сказать. Однако я находилась в достаточно полном сознании, чтобы попросить Нормана дать мне бумажные салфетки, чтобы вытереть нос и глаза.

Мое тело свело от страха, и я не хотела допускать появления следующей сцены перед моим взором. Выждав, когда я выплачусь, Норман снова настоял, чтобы я продолжала.

«Я в лагере. Вокруг все серое. Я хожу отупевшая. Я не понимаю, что происходит. Я не знаю, что случилось с моими детьми и мужем. Моей семьи нет. Моей музыки нет. Мой дух сломлен. Я больше не живу. Теперь я взлетела. Я смотрю сверху вниз на обледенелую комнату с бетонными стенами. Я вижу себя лежащей на куче мертвых, неестественно изогнутых тел. Меня отравили в газовой камере».

Последние картины я описывала сухим, неэмоциональным тоном. Затем образы исчезают. «Какая потеря, – единственное, что я могу сказать напоследок. – Какая потеря».

Норман, видя, что с меня достаточно, завершил сеанс предложением возвратиться в настоящее, запомнив все, что я пережила. Убедившись в том, что я полностью возвратилась в свое тело, он поговорил еще недолго и попрощался.

Я лежала на кушетке еще несколько минут, не в силах ни о чем думать. Я была совершенно опустошена от пережитых эмоций и плача. Меня необычайно растрогали эти воспоминания, особенно те, которые относились к женщине, погибшей вместе со своей семьей во время немецкой оккупации. Я осознала, что носила тень горя этой женщины всю свою жизнь. Какое облегчение я испытала, освободившись от этого образа! Мне стало легче и светлее на душе.

Я вышла во двор и присела на крыльце. С того момента, как Норман постучал в мою дверь, прошло около трех часов, и день был в полном расцвете. Солнце стояло высоко в небе, и его лучи казались теплыми, но октябрьский воздух был прохладным и освежающим. Я думала о своей регрессии, о жизнях, оставшихся за спиной, и о новых жизнях, которые еще должны прийти. Я ощутила в полной мере, сколь счастлива я, что живу в этом теле в этот момент на Земле.

Усваивая уроки регрессий, я осознала, что воспоминания из прошлых жизней придают новое измерение моей настоящей жизни. Туманные образы из прошлых жизней, преследовавшие меня до сегодняшнего дня, сгустились и стали вполне зримыми и осязаемыми осознанными воспоминаниями. Мое представление о том, что во мне живет нечто большее, чем опыт этой жизни, подтвердилось. Теперь я знала наверняка, что какая-то часть меня пережила смерть и сделает это же в будущем. Моя вера в перевоплощения и бессмертие души превратилась из умозрительной идеи в обыденную реальность. Это подтверждение позволило мне чувствовать себя духовно здоровой и счастливой.

Через две недели после регрессии с Норманом мой отец скончался в больнице в результате банальной операции. Это стало испытанием для моего нового понимания жизни и смерти. Его внезапная смерть была ударом для всех нас. Я тут же вылетела в Нью-Йорк, а Стив с детьми отправились на следующий день туда на машине.

Я стояла возле могилы и слушала, как раввин читал из Екклезиаста: «Всему свое время и все имеет свою цель под небесами». Я думала о своих собственных похоронах и смертях, которые я видела во время регрессий, о том, как я парила над своим телом. Я спрашивала себя: «Может ли отец видеть нас сейчас? Где он? Что он сейчас чувствует?» Внезапно волоски на моих руках словно наэлектризовались, я ощутила волну энергии, прокатившуюся по всему телу. Я ощутила, что он присутствует на кладбище, и в голову пришли слова из «Тибетской Книги Мертвых», которую следовало читать человеку, лежащему на смертном одре: «О, благороднорожденный... сейчас ты переживешь Сияние и Ясный свет Чистой Реальности. Узнай его». Я представила, что мой отец слышит эти слова, и поняла, что они означают.

Затем произошло что-то странное. В тот момент, когда опускали в могилу гроб отца, с головы моего брата слетела ермолка и упала в промежуток, образовавшийся между гробом и земляной стенкой могилы. Не было никакого ветра, чтобы объяснить происшествие. Мы с удивлением переглянулись. Во взгляде каждого читался один и тот же вопрос: «Что это было?» Мы со Стивом безмолвно взглянули друг другу в глаза. Был ли это знак от отца? Кое-кто верил, что это был знак.

«Я нечто большее, чем мое тело»

В последующие месяцы, когда я мыла посуду, складывала белье, чтобы отправить его в прачечную, или возила детей по городу, образы из прошлых жизней проплывали перед моим мысленным взором. Новое понимание приходило в виде озарений и подтверждало мое представление о том, как увиденные мною прошлые жизни соотносились с моей нынешней жизнью.

В свете этого нового понимания сцены и образы моего раннего детства стали приобретать больший смысл. Моя любовь к музыке и фортепьяно, история истребления евреев нацистами, которая одновременно страшила меня и завораживала, болезнь легких, которая столь долго не отпускала меня, – все это получило объяснение. Детские игры также получили иную окраску: мои подруги и я часто прятались под лестницей в подвале, притворяясь, что мы скрываемся от нацистов. И не странным ли было то, что мы, дети, любили брать с собой консервы, притворяясь, что боимся умереть с голоду? Когда я задумываюсь об этом сейчас, связь кажется очевидной.

Наконец-то я поняла иную загадку из моего детства. Меня долгое время преследовало повторяющееся сновидение, где женщина с каштановыми волосами средней длины, одетая в светло-коричневое пальто и черную шляпку, шла по бульвару, за которым возвышалась каменная стена. Образ был столь ярким и живым, что я не могла забыть его. Я когда-то думала, что должна стать этой молодой женщиной, когда вырасту.

Этот сон повторялся многие годы и всегда был одинаков. Но когда я видела его в последний раз, за несколько недель до встречи с Норманом, что-то изменилось в нем. В тот раз я знала, что была этой женщиной. Снова во сне я видела, как иду по бульвару, точно тем же путем, но сон не прервался на обычном месте, и я подошла к нарядному дому с большим квадратным двором. Видение было графически-точным и завершенным. Я могла бы нарисовать диаграмму этого дома на следующий день. Я вошла в темную комнату в правом крыле дома. Потолок комнаты был высоким, у стен стояла массивная антикварная мебель, а окна были закрыты тяжелыми портьерами, не пропускающими солнечный свет. Я отчетливо помню патину богатых деревянных панелей.

Я подошла к трем мужчинам, одетым в военную форму. Один из них сидел за столом, тогда как двое других стояли по обе стороны от него. Я обратилась к сидящему, вежливо спросив его о местонахождении моего мужа. За вопросом последовало молчание – они вели себя так, словно меня не было в комнате. В отчаянии я ударила кулаком по столу и закричала на них по-немецки – язык, которого я не знаю в этой жизни. Они презрительно засмеялись и выставили меня за порог, употребив грубую силу. Я ушла, униженная и испуганная. Я думала: «Как я смогу сама растить детей?» Мои плечи были опущены и голова склонилась вниз.

Немецкие слова проносились у меня в голове, когда я проснулась и стала трясти Стива, чтобы рассказать ему об этом сновидении. Я пыталась повторить немецкие слова, пока те, казалось, вертелись на кончике моего языка. Но через несколько секунд они выскользнули из моей памяти. Тревога же сохранилась надолго.

Женщина, которую я видела в своем повторяющемся сновидении, была той же женщиной, которая явилась мне во время регрессии с Норманом. Очевидно, эти отрывочные воспоминания проскальзывали в сны из моего подсознания еще тогда, когда я была ребенком. До регрессии я не имела ни малейшего представления о том, что означали эти картины, являющиеся в сновидениях. После регрессии эти сны никогда не снились мне.

Прояснился еще один случай из детства. Когда мне было три или четыре года, я сидела на полу в гостиной и играла. До сегодняшнего дня я могу припомнить ощущение тепла солнечных лучей, падающих тогда из окна, и жесткий ворс шерстяного коврика под моими ногами. Мама зашла в комнату и поставила на проигрыватель пластинку с классической музыкой. Я тут же забыла про свои игрушки, красота музыки заполнила весь мой мир. Я знала эту музыку! Я могла напевать мелодию, предчувствуя каждую ноту. Я сидела и слушала. Такая радость переполняла мою душу, что я начала плакать. Я чувствовала, как я сама и окружающая меня комната становятся больше. Весь мир расширялся, и я сливалась со всем. В этот момент я поняла, что являюсь чем-то большим, чем мое тело. И хотя эта эйфория длилась всего лишь пару минут, магия этого вневременного мгновения навсегда осталась со мной.

Я нечто большее, чем мое тело. Оглядываясь назад с высоты сегодняшнего момента, после опыта, обретенного в регрессии, я понимаю, что произошло тогда. Фортепьянная музыка, которая звучала из проигрывателя, была той композицией, которую я неоднократно играла в своих предыдущих жизнях. Знакомые звуки дали толчок памяти моей души и перенесли меня в пространство того сознания, которое было гораздо старше четырехлетней девочки, играющейся на ковре. «В моем конце – мое начало... чтобы обладать сознанием, не нужно быть во времени». В детстве у меня было это переживание. И это же переживание повторилось позже, когда я сидела на берегу возле Бостона через много лет.

«Только через время можно покорить время» ^{6}

Зима пришла и ушла, и к своей огромной радости я ни разу не болела в течение самых холодных месяцев. Такое случилось со мной впервые за долгие годы. В марте пронеслась чудовищная снежная буря – столько снега за раз не выпадало на протяжении всей зимы. Пушистый снег в фут глубиной превратил горы в сказочный край, а поле для гольфа возле нашего дома стало лучшим во всем городе местом для езды на санках. Мы потеплее одевали наших детишек, и они весь день напролет катались с горки на надутых камерах от шин грузовика.

В эту ночь мы со Стивом дождались, пока дети заснут, а затем тихонько проскользнули во двор, чтобы покататься с горки. Это была прекрасная звездная ночь. Подростки разожгли огромный костер, и отблески огня играли на снегу, озаряя склон, с которого мы со Стивом спускались на импровизированных санях. Мы вдвоем ложились на одну надутую камеру и мчались по обледенелому косогору вниз, подпрыгивая на кочках и выбоинах. Нас вертело во все стороны, и мы то кричали, то хохотали от восторга. Свалившись в сугроб, я тут же вскакивала и неслась наверх, чтобы снова прокатиться на камере. Я вдыхала всей грудью морозный воздух. Внезапно я вспомнила прошлую зиму, когда я лежала больная и каждый вдох мне давался с трудом. В этот момент я поняла, что действительно исцелилась. Я прошептала молитву благодарности, направленную мигающим звездам над головой, вскочила на камеру и понеслась вниз, высоко подпрыгивая на рытвинах.

Почему я исцелилась? В этом была явная связь с моими регрессиями, с тем, что мне удалось изучить рисунок прошлой жизни и осознать, как он переходит из жизни в жизнь. Одна схема была для меня ясной. Каждый раз я умирала с пораженными легкими – мужчина, которым я была, умер от туберкулеза, женщина, которой я тоже была, погибла, когда ядовитый газ наполнил ее легкие. Каким-то образом травмы этих двух смертей отразились на моих легких, и, пока я их не сознавала, они влияли на меня. Но осознав эти две смерти при регрессии, плача от горя и боли, я смогла освободиться от травмы. Я снова дышала свободно.

Но и это еще не все. Физические травмы указывают на незавершенные дела, на уроки, которые еще следует усвоить. Регрессия в жизнь талантливого пианиста продемонстрировала мне необходимость сбалансировать свою жизнь: не забывать ни о любви и интимных отношениях, ни о реализации творческого потенциала, заложенного во мне. Понимание этого помогло мне направить свою жизнь по новому курсу.

Смерть в нацистском лагере продемонстрировала мне неоконченные дела иного плана. К тому времени, как я погибла в газовой камере, моя душа уже давно перестала чувствовать что-либо. Слезы горя по моей семье и потерянной жизни замерзли в моем теле. В следующей жизни огромное горе хлынуло под давлением к поверхности моего сознания, прорвавшись даже в детские сны. Сейчас, осознавая истину, я наконец-то смогла выплакать горе своей некогда потерянной жизни. Моя душа познала покой.

Я также знала, что на мой вопрос «Что означают перевоплощения в моей жизни?» наконец-то получен ответ. Ответ был прямым и практическим: «Повторное переживание прошлых жизней помогает освободиться от хватки прошлого и дает новый старт в настоящем».

Мне было так хорошо! Эта единственная регрессия дала мне исцеление и новую цель в жизни. Это было событие, которым я не могла не поделиться с другими. Я рассказывала о своей регрессии родным, друзьям, знакомым и незнакомым – каждому, кто хотел меня выслушать. Многие мои друзья загорелись желанием пережить то же самое и решили предпринять регрессию в прошлые жизни с Норманом Инджем.

Вот каким образом Норман Индж оказался в моей кухне одним августовским днем, где он распивал чай с Чейзом и Сарой. Оглядываясь назад, я с ясностью вижу, что невероятная смесь разных ингредиентов – искусство Нормана в регрессиях в прошлые жизни, мое собственное исцеление год назад благодаря воспоминаниям о прошлых жизнях, необъяснимые страхи моих детей – да, вся эта смесь сделала возможным то маленькое чудо, которое произошло на моей кухне.

Мои глаза широко раскрылись, жизнь изменила направление, и мое будущее определилось в тот момент, когда Норман тихим голосом начал инструктировать Чейза: «Сядь своей маме на руки, закрой глаза и расскажи мне, что ты видишь, когда слышишь те громкие звуки, которые так пугают тебя?»

Глава третья. Раздумья на детской площадке

Прошло несколько недель после того, как Чейз и Сара прошли через регрессию, когда наступила моя очередь дежурить в подготовительной школе Чейза. Я стояла на детской площадке, а вокруг носились кричащие, смеющиеся дети. Я наблюдала за одноклассниками Чейза – в основном, четырехлетними и пятилетними малышами, – играющими в лапту под яркими лучами осеннего солнца, кормящими кроликов в загоне, карабкающимися на «стенки» и «горки» и раскачивающимися на качелях. Небольшая группа ребят собралась на моторной лодке, нашедшей свое окончательное пристанище на детской площадке. Дети бегали по палубе, вертели во все стороны штурвал и призывно махали руками тем, кто собирался влезть на судно. Две девочки в ярких развевающихся пальтецах грациозно танцевали во дворе, двигаясь в такт своему внутреннему ритму.

Я стала искать глазами Чейза по всему двору. Ярко-рыжая шевелюра делала его очень приметным в любой толпе. Он взбирался вверх по лестнице с несколькими ребятами, таща за собой упирающегося маленького мальчика. Мой ум начал свою игру: если Чейз был черным солдатом во время Гражданской войны, то кем были в своих прошлых жизнях остальные дети? Вспомнят ли они? Если спросить их, кем они были раньше, расскажут ли мне ребята о своей жизни в эскимосском селении или о том, что кто-то из них был русским крестьянином или африканским пастухом?

Я обвела взглядом площадку и увидела маленькую девочку, склонившуюся возле клетки и серьезно беседующую с кроликом. Две танцующие девочки выскочили позади нее из-за дерева и захихикали. Я тут же вспомнила свое собственное детство, то, как я беседовала с воображаемыми собеседниками, одним из которых была крольчиха ростом с ребенка, по имени Бетти. Я и тогда знала, что Бетти была просто плодом фантазии, но мне доставляли истинную радость наши взаимоотношения, и я беседовала с ней, как с закадычной подругой. Мы проводили много времени вместе, исколесив на трехколесном велосипеде все окрестности. (Бетти, конечно же, сидела на багажнике.) Я вспомнила и другие детские приключения. Мои друзья и я создавали укрепления из песка на берегу Гудзона, едва успевая отражать атаки враждебных племен. Я почувствовала, как магия детских фантазий зашевелилась во мне вновь.

Чейз привлек мое внимание, когда пробегал рядом по дорожке по направлению к школе, прокричав, что пришло время слушать истории.

Направляясь в класс, я думала о том, насколько богата фантазия детей и насколько воспоминания о прошлых жизнях схожи с этими фантазиями. В обоих случаях ребенок может представлять себя другим человеком, живущим в иное время, он видит вещи, которых больше никто не видит, и говорит с несуществующими людьми. Но чем больше я думала об этом, тем отчетливее видела разницу между фантазиями и воспоминаниями. Ребенок, увлеченный фантазией, создает временную реальность, которая меняется по его воле. Он легко становится то одним, то другим персонажем – сейчас он отважный солдат, защищающий форт от яростных набегов неприятеля, а через минуту он уже становится веселым пекарем, готовящим пирожки для Царя и Царицы Мира. В этих фантазиях бросаются в глаза явные несоответствия. Это комбинация всего того, что ребенок считает правдивым в той роли, которую он берется играть, приправленная неуемным воображением и невероятной магией. В результате получается смесь фактов и вымысла.

Когда Чейз и Сара вспоминали свои прошлые жизни, они видели иную реальность – нетронутую и последовательную внутреннюю реальность, с достоверными деталями. В этих воспоминаниях чувствовался вкус истины. Никто из них не проявлял магических способностей, благодаря которым они могли спастись от любой беды. Напротив, события, которые они описывали, отличались трагичностью, той трагичностью, которой они не видели и о которой даже не могли услышать в этой своей жизни. Они не играли, не забавлялись приключениями, которые могли бы направлять и контролировать.

Я села на квадратный коврик, лежащий на полу классной комнаты, и стала слушать историю о мышонке и его мотоцикле, которую учитель рассказывал детям. Все это время я наблюдала за детьми, сидящими рядом. Некоторые слушали, затаив дыхание, не отводя глаз от учителя, другие же тихо лежали на своих квадратных ковриках, положив головы на руки. Один маленький мальчик беспрестанно вертелся на полу, дергая бахрому. Я удивилась тому, насколько разнообразные личности собрались в этом маленьком классе, и не могла не думать о том, кем были раньше эти маленькие люди и что испытали их души. Насколько это разнообразие объяснялось обстоятельствами прошлых жизней? Я присмотрелась к маленьким лицам, окружавшим меня в этой комнате. В свете этих идей их детские черты приобрели новое, более глубокое значение.

Я посмотрела на Чейза, сидящего между двумя своими лучшими друзьями – Хендсоном и Марией. Его глаза были широко раскрытыми, но усталыми. Мне стало больно при мысли о том, какие страдания он перенес, будучи солдатом, умершим от раны на поле боя вдалеке от дома и семьи. И тут же я испытала теплое чувство, подумав, какой путь преодолела его душа, чтобы попасть в эту теплую классную комнату из холода давно прошедшей битвы. Я улыбнулась про себя, затем отмахнулась от этих мыслей, так как пришло время сворачивать наши коврики и отправляться домой.

Рой идей

Несколькими днями позже мы с моей подругой Кэти Скай встретились за ланчем. У Кэти трое детей, она работает учительницей в подготовительной школе, к тому же она музыкант и писательница, обладающая живым умом. Во время моей болезни она постоянно посещала наш дом, приносила горячий суп и присматривала за детьми. Кэти уже было известно о моем необычайном выздоровлении после регрессии с Норманом. Этот ланч предоставил мне первую возможность рассказать ей, что произошло с моими детьми во время визита Нормана, а также поделиться идеями, переполняющими мой мозг.

Через полчаса, когда я наконец смогла сделать перерыв в своем рассказе, то обнаружила, что Кэти уже управилась со своей порцией, в то время как я почти не прикоснулась к еде. Она не вставила ни слова за все время моего монолога и поразила меня вопросом: «Ну, хорошо... а это безопасно?»

Безопасно? Этот вопрос никогда не приходил мне в голову. Регрессии моих детей были столь спокойными, столь мягкими и естественными, что я и подумать не могла о таящейся в них опасности. Как Чейз, так и Сара легко продвигались в своих воспоминаниях. После сеанса они казались довольными и тут же начали играть. Они никогда не смешивали события нынешней жизни с переживаниями прошлых. Сара особенно прочувствовала всю значительность происшедшего. Я энергично взмахнула вилкой и решительно заявила: «Дело в том, что их жизнь стала гораздо лучше сейчас, чем прежде. Их страхи исчезли, и экзема Чейза прошла». Кэти поняла, к чему я клоню.

Во время десерта мы с Кэти вспоминали, сколько детей наших знакомых страдают от фобий. Мы обе знали одного маленького мальчика, который испытывал страх перед водой. Его мать никак не могла уговорить его поплавать в бассейне. Может ли оказаться, что он утонул в прошлой жизни? Не пройдет ли его страх, если он просто вспомнит свою прошлую жизнь?

Я разволновалась, когда мои мысли потекли по этому пути. Ведь не только страхи и фобии, но и любые другие черты могут нести в себе информацию о прошлых жизнях. Мы заговорили о детях, наделенных редкими талантами, проявляющих странные интересы или обладающих эксцентричным характером, который удивлял их родителей. Кэти рассказала мне о трехлетней девочке из ее класса, которая сидела на земле и плакала возле маленькой ямки, которую она вырыла, а затем накрыла листьями. Когда Кэти спросила девочку, отчего та плачет, малышка ответила: «Я плачу из-за того, что мои дети умерли во время потопа». Когда Кэти спросила родителей девочки, как объяснить эти слова, они ничего не смогли ответить.

Перебирая все возможности, мы с Кэти перепрыгнули на другую идею. Как часто мы видим в семьях детей, совершенно не схожих со своими родителями? Мы обе почувствовали уникальность наших детей, когда впервые взяли их в руки, – семена индивидуальности уже тогда ощущались в этих крошечных людях. Мы могли почувствовать это. Возможно, подобная уникальность вовсе не является результатом случайной комбинации родительских генов. Возможно, ее можно также объяснить следами опыта, который перенесся из прошлых жизней в новые? Возможно, наши дети нечто гораздо большее, чем чистые таблички, на которые можно нанести все что угодно, как это пытались нам доказать ученые столько лет?

В пылу обсуждения одного из таких вопросов Кэти внезапно спохватилась и, закричав, что куда-то безнадежно опаздывает, вылетела из-за столика. Она оставила меня одну потягивать свой кофе и пытаться управиться с роем идей, гудящих в моей голове.

«Опасная территория»

Но не все восприняли мои идеи с таким же энтузиазмом, как Кэти. Остальные мои друзья, которым я рассказывала о регрессиях, оказались менее восприимчивыми. Некоторые из них принимали возможность перевоплощений и соглашались с тем, что идея кармы предлагает новое представление о высшей справедливости. Но когда они узнавали о моих идеях, что воспоминания о прошлых жизнях могут исцелять, или о том, что я позволила своим детям пройти сквозь регрессию, в них побеждал скептицизм. Они холодно намекали на то, что я, должно быть, ошиблась и что всему этому можно найти иное объяснение.

Иные просто были смущены и испытывали за меня неловкость. Им казалось, что я забыла о здравом смысле, так как идеи о возможности перевоплощения были для них чем-то сверхъестественным и столь же подозрительными, как заголовки передовиц желтой прессы. И она еще решила ставить эксперименты на собственных детях! Одна моя приятельница прямо заявила мне: «Ты вступила на опасную территорию, возможно, оттуда не будет возврата». Я стала объяснять ей, что подозревала эту истину всю свою жизнь и только сейчас сумела найти ей доказательство. Более того, «всем после регрессий стало только лучше – мне лучше, Саре лучше, Чейзу лучше». Но видя, что подругу не переубедить, я оставила эту тему.

Подобное сопротивление и нежелание поверить убедило меня в том, что необходимо найти иные доказательства – солидные доказательства из авторитетных источников. Только такие подтверждения могут в чем-то убедить скептиков. Мне очень понравилась идея проведения такого исследования. Ведь я смогу ссылаться на самых авторитетных авторов, чтобы подтвердить свою правоту сомневающимся друзьям.

Чем больше я думала об этом, тем больше мне хотелось отыскать такую книгу, которая объяснит мне самой механизм этого процесса. Безусловно, думала я, книги о регрессиях детей в прошлые жизни должны существовать. Другие люди – профессионалы с университетскими дипломами и научными степенями – должны были исследовать и документировать то, на что я случайно наткнулась. Но кто эти «другие»? Как мне найти их?