Текст книги "Анна в кроваво-алом"

Автор книги: Кендари Блейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Я знаю, что ты не дура, Кармель. И если ты так умна, как о себе думаешь, то не станешь в это лезть и встретишься со мной в библиотеке через час.

Спускаюсь по крыльцу и шагаю по подъездной дорожке, незаметно жестами показывая Томасу, чтоб не парковался. Он ловит намек и притормаживает ровно настолько, чтобы я открыл дверь и запрыгнул внутрь. Затем мы уезжаем, оставив Кармель таращиться нам вслед.

– Что Кармель понадобилось у тебя дома? – спрашивает он. Ревности в его голосе отнюдь ни капли.

– Я хотел, чтобы она потерла мне спинку, а потом мы примерно час трахались, – отвечаю я и пихаю его в плечо. – Ну же, Томас. Она заскочила отдать мне задание по биологии. Мы встречаемся с ней в библиотеке, после того как переговорим с твоим дедушкой. А теперь поведай мне, что случилось вчера вечером.

– Знаешь, ты ей правда нравишься.

– Ага, ну, тебе она нравится больше, – говорю. – Так что случилось?

Он старается поверить, что Кармель меня не интересует и что я ему достаточно друг, чтобы уважать его чувства к ней. Как ни странно, и то и другое правда.

Наконец он вздыхает:

– Мы приготовили им шикарный ложный след, в точности как ты сказал. Это было нечто! Мы реально убедили их, что если они подвесят у себя над кроватями мешочки с серой, то она не сумеет напасть на них, пока они дрыхнут.

– Господи. Не переборщите с реализмом. Нам надо, чтобы они были все время заняты.

– Не переживай. Морвран делает классное шоу. Он вызвал синее пламя, прикинулся погруженным в транс, вот это вот всё. Сказал им, что будет работать над изгоняющим заклятьем, но для его завершения нужен свет следующего полнолуния. Как думаешь, хватит времени?

В норме я ответил бы «да». В конце концов, дело не в определении местонахождения Анны. Я точно знаю, где она.

– Не уверен, – отвечаю. – Я ездил туда вчера ночью, и она пинала меня как мячик по всей комнате.

– И что ты собираешься делать?

– Я разговаривал с другом моего отца. Он сказал, нам надо выяснить, что придает ей всю эту дополнительную силу. Кого-нибудь из колдунов знаешь?

Он прищуривается на меня:

– А твоя мама разве не колдунья?

– Я про черных.

Он некоторое время ерзает, затем пожимает плечами:

– Ну я, наверное. Я не очень-то, но барьеры ставить умею, стихии заставлять на себя работать и все такое. Морвран-то да, но он уже почти не практикует.

Он сворачивает налево и тормозит возле антикварной лавки. В окно виден поседевший черный пес, он прижался носом к стеклу, а хвостом лупит по полу.

Мы входим и обнаруживаем Морврана за конторкой. Он наклеивает ценник на новое кольцо, изящное винтажное украшение с большим черным камнем.

– Знаете что-нибудь про заклинания и экзорцизм? – спрашиваю.

– А то, – отвечает он, не поднимая глаз от работы. Черный пес закончил приветствовать Томаса и тяжело привалился к его бедру отдохнуть. – Когда я купил эту лавку, привидений тут обреталось как грязи. Вещи попадают сюда вместе с хозяевами, если ты понимаешь, о чем я.

Я оглядываю магазин. Разумеется. В антикварных лавках почти всегда вертится дух-другой. Мой взгляд падает на длинное овальное зеркало, установленное на заднюю часть дубового комода. Сколько лиц гляделось в него? Сколько мертвых отражений ждут внутри и перешептываются в темноте?

– Можете достать мне кое-что? – спрашиваю.

– Например?

– Мне нужны куриные лапы, круг освященных камней, изгоняющая пентаграмма и какая-нибудь гадательная приспособа.

Он бросает на меня презрительный взгляд:

– Гадательная приспособа? Конкретнее некуда.

– Я пока не знаю подробностей. Сумеете добыть или нет?

Морвран пожимает плечами:

– Могу сгонять Томаса к Верхнему с мешком, вытащить тринадцать камней из озера. Освященней не бывает. Куриные лапы у меня найдутся, а гадательная приблуда – ну, держу пари, тебе нужно какое-нибудь зеркало или, еще лучше, гадальная чаша.

– Гадальная чаша видит будущее, – вставляет Томас. – Какой ему с нее толк?

– Гадальная чаша видит то, что нужно тебе, – поправляет его Морвран. – Что до изгоняющей пентаграммы, думаю, это перебор. Запалишь какое-нибудь защитное благовоние или травки. Этого с лихвой хватит.

– Вы же понимаете, с чем мы тут имеем дело, правда? – спрашиваю. – Она не просто призрак. Это ураган. Я лучше перестрахуюсь.

– Послушай, парень. То, о чем ты говоришь, не более чем банальный спиритический сеанс. Вызвать призрак и связать его в круге камней. Воспользоваться гадальной чашей, чтобы получить ответы на вопросы. Я прав?

Киваю. В его устах это звучит так просто. Но для того, кто заклинаниями не занимается и провел последнюю ночь в роли футбольного мяча, это практически невозможно.

– У меня в Лондоне есть друг, он сейчас занимается конкретикой. На днях я получу заклинание. В зависимости от него, мне могут понадобиться еще кое-какие товары.

Морвран пожимает плечами:

– Все равно связующее заклятье лучше всего работает на убывающей луне. Это дает тебе полторы недели. Куча времени. – Он прищуривается, глядя на меня, и становится до смешного похож на своего внука. – Что, одолевает она тебя?

– Это ненадолго.

Публичная библиотека впечатления не производит, хотя, полагаю, меня испортило то, что я рос среди собраний пыльных томов, принадлежавших отцу и его друзьям. Здесь, однако, имеется весьма неплохая подборка по местной истории, а именно это и имеет значение. Поскольку мне надо найти Кармель и утрясти всю эту бодягу с заданием по биологии, сажаю Томаса за компьютер искать по базе любые записи об Анне и ее убийстве.

Обнаруживаю Кармель у стола за стеллажами.

– Что тут делает Томас? – спрашивает она, когда я сажусь.

– Газету изучает, – пожимаю плечами я. – Так что там за задание-то?

Она нарочито улыбается:

– Таксономическая классификация.

– Гадость. И скучная притом.

– Нам надо составить таблицу от типа до вида. Даны крабы-отшельники и осьминоги. – Она хмурится. – Как будет осьминог в женском роде? Осьминогиня?

– Думаю, осьминога, – говорю я, разворачивая к себе открытый учебник.

Вполне можем начинать, хотя это последнее, чем бы мне хотелось заниматься. Я хочу копаться в новостях вместе с Томасом, выискивая нашу убитую девочку. Со своего места я вижу, как он сидит за компьютером и, подавшись к экрану, лихорадочно щелкает мышкой. Затем царапает что-то на клочке бумаги и встает.

– Кас, – слышу я голос Кармель и по тону понимаю, что она говорит уже некоторое время. Напяливаю лучшую из обаятельных улыбок:

– М-м?

– Я спросила, кого ты хочешь делать: краба-отшельника или осьминога?

– Осьминога, – говорю. – Они хороши с капелькой оливкового масла и лимоном. Слегка обжаренные.

Кармель делает лицо:

– Мерзость.

– Ничего подобного. В Греции мы с папой их все время ели.

– Ты был в Греции?

– Ага, – рассеянно отвечаю я, перелистывая параграф про беспозвоночных. – Мы жили там несколько месяцев, когда мне было года четыре. Мало что помню.

– Твой папа много путешествует? По работе, наверное?

– Ага. По крайней мере, путешествовал.

– А больше не ездит?

– Мой папа умер. – Ненавижу говорить это людям. Никогда не знаешь, как поведет себя голос при этих словах. И ненавижу их потрясенные лица, когда они не знают, что сказать в ответ. Я не смотрю на Кармель. Просто продолжаю читать про разные семейства. Она извиняется и спрашивает, как это случилось. Говорю ей, что его убили, и она ахает.

Это правильная реакция. Я должен быть тронут ее попыткой проявить сочувствие. Она не виновата, что я не испытываю ожидаемых эмоций. Просто я слишком давно вижу эти лица и слышу эти ахи. Меня больше ничего не злит в убийце отца.

Внезапно до меня доходит, что Анна – мое последнее тренировочное дело. Она невероятно сильна. Она самое трудное, с чем я сталкивался и вообще способен представить. Если одолею ее, я буду готов. Готов отомстить за отца.

Мысль об этом заставляет меня замереть. Мысль о том, чтобы вернуться в Батон-Руж, вернуться в тот дом, всегда оставалась довольно отвлеченной. Просто идея, долгосрочный план. Думаю, при всех моих попытках изучения вуду, часть меня подсознательно откладывала это на потом. В конце концов, не очень-то я продвинулся. Мне ведь по-прежнему не известно, что за тварь убила папу. Не знаю, сумею ли я вызвать ее, а ведь идти придется совершенно одному. Мамино участие даже не обсуждается. Иначе стоило столько лет прятать книги и тайком сворачивать окна на мониторе, когда она входила в комнату. Если она узнает, что я хотя бы помышляю об этом, – запрет меня до конца жизни.

Из дремы меня выводит постукивание по плечу. Томас кладет передо мной газету – хрупкую, пожелтевшую от старости. Удивительно, что ее вообще вынули из-под стекла.

– Глянь, что я отыскал, – говорит он.

Вот она, на первой странице, под заголовком «Найдена убитая девушка».

Кармель встает, чтобы получше разглядеть:

– Это…

– Она, – возбужденно выпаливает Томас. – Других статей почти нет. Полиция просто опешила. Они едва ли вообще кого-то опрашивали. – В руках у него еще одна газета, он ее листает. – В последней только некролог: Анна Корлов, любимая дочь Мальвины, была похоронена в четверг на кладбище Кивикоски.

– Я думала, ты газету изучаешь, Томас, – подает голос Кармель, и Томас пускается в сбивчивые объяснения.

Мне до балды, что он там несет. Я во все глаза смотрю на ее фотографию, изображение живой девушки, бледной, с длинными темными волосами. Она не решается улыбнуться, но глаза у нее яркие, и любопытные, и живые.

– Как жалко, – вздыхает Кармель. – Она была такая красивая.

Она протягивает руку, чтобы коснуться Анниного лица, но я смахиваю ее пальцы. Со мной что-то творится, а я не понимаю что. Девушка, на которую я смотрю, чудовище, убийца. Эта девушка по какой-то причине пощадила меня. Внимательно рассматриваю ее волосы, перехваченные лентой. В груди разливается теплое чувство, но голова холодна как лед. По-моему, я сейчас в обморок грохнусь.

– Эй, чувак, – окликает Томас и легонько встряхивает меня за плечо. – Что-то не так?

Булькаю в ответ, не зная, что сказать ему – или себе. Отвожу глаза, чтобы потянуть время, и вижу нечто, отчего у меня сжимаются зубы. У конторки библиотекаря стоят два полицейских.

Говорить Кармель и Томасу глупо. Они рефлекторно обернутся, а это вызовет подозрения. Поэтому я просто жду, быстро вырываю Аннин некролог из ветхой газеты. Игнорирую яростное шипение Кармель «Так нельзя!» и сую добычу в карман. Затем незаметно прикрываю газету книгами и школьными сумками и показываю на картинку с каракатицей.

– Как ты думаешь, эту куда?

Они оба смотрят на меня так, словно я тронулся. И это хорошо, потому что библиотекарша повернулась и показывает на нас. Копы начинают пробираться к нашему столу, так и знал.

– О чем вообще речь?

– Речь о каракатице, – мягко отвечаю я. – И прошу тебя, изобрази удивление, только не переигрывай.

Не успевает она переспросить, как топот двух мужчин, обремененных наручниками, фонариками и личным оружием, становится достаточно громким, чтобы заставить обернуться. Лица ее мне не видно, но я надеюсь, Кармель не выглядит такой униженно виноватой, как Томас. Опираюсь на него, он сглатывает и берет себя в руки.

– Привет, ребята, – с улыбкой говорит первый коп. Крепко сбитый, дружелюбный на вид парень, дюйма на три ниже меня и Кармель. Разницу в росте он компенсирует тем, что смотрит Томасу прямо в глаза. – Учитесь?

– Д-да, – заикается Томас. – Что-то случилось, офицер?

Второй коп шарит взглядом по столу, заглядывая в наши открытые учебники. Он выше напарника и более тощий, у него покрытый порами ястребиный нос и маленький подбородок. Он редкостно уродлив, но, надеюсь, не злой.

– Я офицер Ройбак, – говорит дружелюбный. – А это офицер Дэвис. Не возражаете, если мы зададим вам, ребята, несколько вопросов?

По очереди пожимаем плечами.

– Вы все знаете мальчика по имени Майк Эндовер?

– Да, – говорит Кармель.

– Да, – соглашается Томас.

– Немного, – говорю я. – Я познакомился с ним всего несколько дней назад.

Черт, это неприятно. На лбу у меня выступает пот, и я ничего не могу с этим поделать. Никогда прежде мне не доводилось проходить через такое. Никогда никого не убивал.

– Вам известно, что он пропал?

Ройбак внимательно наблюдает за нами. Томас просто кивает, я тоже.

– Но вы его нашли? – спрашивает Кармель. – С ним все в порядке?

– Нет, мы не нашли его. Но, согласно показаниям очевидцев, вы двое были среди тех, кто видел его последним. Не расскажете нам, что произошло?

– Майк не хотел оставаться на вечеринке, – непринужденно начинает Кармель. – Мы уехали, чтобы потусоваться где-нибудь еще, не знали точно где. За рулем был Уилл Розенберг. Мы как раз проехали Доусон. Очень скоро Уилл затормозил, и Майк вышел.

– Просто вышел?

– Он был расстроен из-за того, что я общаюсь с Кармель, – перебиваю я. – Уилл с Чейзом пытались сгладить ситуацию, успокоить его, но он не повелся. Заявил, что пойдет домой пешком. Что хочет побыть один.

– Ты в курсе, что Майк Эндовер жил минимум в десяти милях от района, о котором вы говорите? – говорит офицер Ройбак.

– Нет, я не знал, – отвечаю я.

– Мы пытались его остановить, – перехватывает Кармель, – но он и слушать не хотел. Ну мы и уехали. Я думала, он просто позвонит позже и мы вернемся и его подберем. Но он так и не позвонил. – Легкость ее вранья тревожит, но, по крайней мере, объясняет вину, явно написанную на наших лицах. – Он правда пропал? – спрашивает Кармель с нотками истерики. – Я думала… Я надеялась, это просто слухи.

Она спасает нас всех. Полицейские заметно смягчаются при виде ее беспокойства. Ройбак говорит нам, что Уилл и Чейз отвезли их туда, где мы высадили Майка, и что поисковая команда уже выслана. Мы предлагаем помощь, но он отмахивается: мол, предоставьте это профессионалам. Через пару часов фотография Майка будет во всех новостях. Весь город мог бы подняться и отправиться в леса с фонариками и в дождевиках прочесывать местность в поисках его следов. Но откуда-то я знаю, что этого не будет. Больше Майк Эндовер ничего не получит. Одна хилая поисковая партия и пара задающих вопросы копов. Не знаю, откуда мне это известно. Что-то в их взглядах, словно они спят на ходу. Словно ждут не дождутся, когда это кончится, чтобы плотно поужинать и задрать ноги на диван. Интересно, способны ли они учуять, что здесь происходит нечто большее, чем то, с чем они способны справиться, не вещает ли Майкова смерть на низкой частоте странного и необъяснимого, подсказывая им негромким гудением просто оставить его в покое?

Еще пара-тройка минут, офицеры Ройбак и Дэвис прощаются с нами, и мы падаем обратно в кресла.

– Это было… – начинает Томас, но не заканчивает.

У Кармель звонит мобильник, она снимает трубку. Когда она отворачивается поговорить, я слышу, как она шепчет «не знаю» и «уверена, его найдут». Вешает трубку, глаза у нее на мокром месте.

– Все в порядке? – спрашиваю.

Она держит телефон так, словно забыла о нем.

– Это Нат. Полагаю, она пытается меня утешить. Но я, знаете ли, не в настроении сегодня участвовать в девочковом кино.

– Мы можем что-нибудь сделать? – мягко спрашивает Томас.

Кармель принимается рыться в бумагах.

– Я бы просто хотела домучить эту домашку по биологии, честно, – говорит она, и я киваю.

Сейчас самое время позаниматься чем-то нормальным. Мы должны работать и учиться, чтобы в пятницу сдать зачет на пять. Потому что выдранный из газеты клочок у меня в кармане словно бы весит тысячу фунтов. Я чувствую, как Анна смотрит со своей фотографии сквозь шестьдесят лет, и не могу отделаться от желания защитить ее, спасти ее от превращения в то, чем она уже является.

Не думаю, что дальше выпадет много времени для нормальности.

Глава 12

Просыпаюсь весь в поту. Сон. Сон, где нечто нависает надо мной. Нечто с кривыми зубами и скрюченными в когти пальцами. Дыхание этого нечто пахнет так, словно оно жрало людей десятилетиями, а с зубной щеткой не знакомо. Сердце бухает у меня в груди. Лезу под подушку за папиным атамом, и на секунду, готов поклясться, пальцы смыкаются на кресте, обмотанном шершавой змеей. Но вот рукоять ножа на месте, в целости и сохранности в кожаных ножнах. Гребаные кошмары.

Сердце постепенно успокаивается. Глянув на пол, вижу Тибальта, он таращится на меня с распушенным хвостом. Небось усатый спал у меня на груди, а я, проснувшись, его катапультировал. Не помню, а жаль – такую ржаку пропустил.

Прикидываю, не лечь ли обратно, но нет. Во всем теле поселилось это раздражающее, напряженное ощущение. Пусть я устал, но на самом деле мне хочется подзаняться легкой атлетикой – ядро толкнуть и пробежать пару кругов с препятствиями. Должно быть, на улице сильный ветер – старый дом скрипит и стонет от самого фундамента, половицы ходят как фишки домино, их звук напоминает быстрые шаги.

Часы у кровати показывают 3:47. На секунду не могу сообразить, какой сегодня день недели. Но суббота же. Значит, мне, по крайней мере, не надо утром в школу. Ночи начинают сливаться в одну. С момента нашего приезда сюда я нормально спал ночью раза три, не больше.

Не думая, выбираюсь из кровати, натягиваю джинсы и футболку, засовываю атам в задний карман и спускаюсь вниз. Останавливаюсь только обуться и стянуть ключи от маминой машины с кофейного столика. Затем качу по темным улицам в свете растущей луны. Я знаю, куда направляюсь, хотя не могу вспомнить, как принял это решение.

Паркуюсь у конца Анниной заросшей подъездной дорожки и вылезаю из машины, по-прежнему ощущая себя наполовину лунатиком. Вызванное кошмаром напряжение в конечностях ни на йоту не ослабло. Я даже не слышу звука собственных шагов по скрипучим ступеням крыльца, не чувствую пальцев, поворачивающих дверную ручку. Затем я делаю шаг внутрь – и падаю.

Прихожей как не бывало. Вместо нее я пролетаю футов восемь и приземляюсь вниз лицом на шершавый холодный земляной пол. Несколько глубоких вдохов возвращают жизнь легким, и я рефлекторно подбираю ноги. В голове ни одной мысли, кроме «Что за хрень». Когда мозг наконец включается обратно, я жду в полуприседе и поигрываю бедренными мышцами. Повезло, что обе ноги целы, – но где я, черт подери, нахожусь? Тело, накачанное адреналином, готово сорваться с места в любую секунду. Куда бы я ни угодил, здесь темно и воняет. Стараюсь дышать неглубоко, чтобы не впасть в панику, да и не вдохнуть лишнего. Воняет сыростью и гнилью. Либо здесь очень много чего сдохло, либо оно сдохло где-то еще и было перетащено сюда.

При этой мысли тянусь за ножом, моей бритвенно-острой гарантией безопасности, и попутно озираюсь. Знакомый потусторонне-серый свет этого дома. Он просачивается, надо полагать, сквозь щели в половицах. Теперь, когда глаза привыкли, различаю стены и пол, частью земляные, частью из грубо обработанного камня. Сознание быстро прокручивает, как я поднимаюсь на крыльцо и вхожу в дверь. Как я очутился в подвале?

– Анна? – негромко окликаю я, и земля под ногами шевелится. Для устойчивости опираюсь на стену, но поверхность под моей ладонью оказывается не земляной. Она неприятно мягкая. И влажная. И дышит.

Труп Майка Эндовера наполовину погружен в стену. Моя рука упирается ему в живот. Глаза у Майка закрыты, словно он спит. Кожа его кажется более темной и дряблой, чем прежде. Он гниет, и, судя по положению между камней, дом постепенно его забирает. Он его переваривает.

Отхожу на несколько шагов. Лучше бы он мне этого не рассказывал.

Мое внимание привлекает негромкое шарканье. Оборачиваюсь и вижу ковыляющую ко мне фигуру. Существо покачивается и мотается словно пьяное. Потрясение от нарушенного одиночества быстро сменяется тяжестью в животе. Это человек, и он сочится гноем и выпитым пойлом. Одежда у него грязная, старый продранный френч и штаны с дырами на коленях. Прежде чем я успеваю убраться с его дороги, по лицу его промелькивает страх. Шея поворачивается на плечах словно крышка от бутылки. Я слышу долгий хруст его позвоночника, и он оседает на землю у моих ног.

Таращусь на него, гадая, просыпался ли я вообще. И тут почему-то у меня в черепушке раздается отцовский голос: «Не бойся темноты, Кас. Но и не позволяй говорить тебе, что все, что есть в темноте, так же есть и на свету. Это не так».

Спасибо, папа. Из множества зловещих жемчужин мудрости, которыми ты со мной поделился, эта как раз кстати.

Но он был прав. Ну, по крайней мере, насчет последней части. Кровь грохочет в ушах, и я отчетливо ощущаю яремную вену у себя на шее. И тут раздается голос Анны.

– Хочешь посмотреть, что я делаю? – спрашивает она, но не успеваю я ответить, как она окружает меня трупами. Их больше, чем я могу сосчитать, они раскиданы по полу как мусор и громоздятся кучами до потолка, руки и ноги сплетены в чудовищную косицу. Вонь страшная. Краем глаза улавливаю движение, но, вглядевшись пристальней, соображаю, что это шевелятся поедающие тела черви. Они извиваются под кожей и заставляют ее трепетать самым невозможным образом. Только одно у этих тел движется по собственной воле: глаза, заплывшие слизью и белесые, лениво ворочаются в глазницах, словно пытаются разглядеть, что с ними происходит, но сил на это у них уже не хватает.

– Анна, – повторяю я негромко.

– Эти еще не худшие, – шипит она.

Шутит, наверное. С некоторыми из этих покойников были проделаны жуткие вещи. У одних не хватает конечностей, у других отсутствуют все зубы. Иные покрыты засохшей кровью, вытекшей из сотен запекшихся порезов. И слишком много молодых. Лица как у меня или даже моложе, с оторванными щеками и плесенью на зубах. Оглянувшись назад, обнаруживаю, что глаза у Майка открыты, и понимаю, что надо отсюда выбираться. Будь проклята охота за привидениями, к черту фамильное наследие, я не останусь в набитом трупами подвале больше ни минуты.

Клаустрофобия мне не свойственна, но в данный момент приходится очень громко себе об этом напоминать. И тут я замечаю то, что заметить раньше у меня не хватало времени. Здесь есть лестница, ведущая на первый этаж. Не знаю, как Анна устроила, что я шагнул прямо в подвал, но мне до лампочки. Я просто хочу вернуться в прихожую. А как только я там окажусь, хочу забыть о том, что обитает у меня под ногами.

Пробираюсь к лестнице – и вот тут-то она посылает воду. Вода хлещет и поднимается отовсюду – льется из трещин в стенах, просачивается прямо сквозь пол. Она грязная, слизи не меньше, чем жидкости, и через несколько секунд она подбирается уже мне к поясу. Паника накрывает, когда мимо проплывает тело бродяги со сломанной шеей. Я не хочу плавать с ними. Я не хочу думать обо всем, что находится под водой, а воображение уже подсовывает нечто совсем глупое – типа трупы в основании куч внезапно разевают челюсти и выползают из-под завалов, словно крокодилы, торопящиеся схватить меня за ноги. Отталкиваю бродягу, подскакивающего на волнах словно червивое яблоко, и с удивлением слышу, как с моих собственных губ срывается слабый стон. Меня сейчас вырвет.

Добираюсь до ступенек, как раз когда колонна трупов шатается и обрушивается с тошнотворным плеском.

– Анна, прекрати!

Я кашляю, стараясь не наглотаться зеленой воды. Кажется, мне не выбраться. Одежда тяжелая, как в кошмаре, и я слишком медленно ползу вверх по ступеням. Наконец хлопаю ладонью по сухому полу и выдергиваю себя на первый этаж.

Облегчение длится буквально полсекунды. Затем я вспискиваю как цыпленок и бросаюсь прочь от двери в подвал, ожидая, что вот сейчас вода и мертвые руки высунутся оттуда и утянут меня обратно. Но в подвале сухо. Серый свет льется вниз, и мне видны лестница и несколько квадратных футов пола. Ни капли воды. Пусто. Выглядит как любой погреб, где хранятся консервы. На одежде тоже ни единого мокрого пятнышка, отчего я чувствую себя еще глупее.

Чертова Анна. Ненавижу эти манипуляции с пространством-временем, галлюцинации – не важно. К этому невозможно привыкнуть.

Встаю и отряхиваю рубашку, хотя отряхивать нечего, и оглядываюсь. Я в бывшей кухне. Тут имеется пыльная черная плита и стол с тремя стульями. Очень хотелось бы присесть, но дверцы шкафчиков принимаются распахиваться и закрываться сами собой, ящики ездят туда-сюда, а стены начинают кровоточить. Хлопают двери и бьются тарелки. Анна ведет себя как банальный полтергейст. Вот стыдоба-то.

Чувство безопасности разглаживает кожу. Полтергейстов я не боюсь. Пожимаю плечами и выхожу из кухни в гостиную, к утешительно знакомому дивану в пыльном чехле. Плюхаюсь на него с, надеюсь, убедительно храбрым видом. Не важно, что руки у меня до сих пор трясутся.

– Убирайся! – орет Анна прямо у меня за плечом.

Заглядываю через спинку дивана – вот она, моя богиня смерти: волосы змеятся во все стороны громадным черным облаком, зубы скрежещут так, что живые десны уже закровили бы. Порыв вскочить с атамом на изготовку заставляет сердце сделать двойной удар. Но нутром я чую, что она не хочет убивать меня сейчас. Иначе зачем бы она тратила время на массовое труп-шоу внизу? Выдаю ей самую наглую ухмылку.

– А если не уберусь? – спрашиваю.

– Ты пришел убить меня, – рычит она, явно решив игнорировать мой вопрос. – Но ты не можешь.

– И что из этого тебя действительно злит?

Темная кровь сочится сквозь ее глаза и кожу. Она ужасна, отвратительна – она убийца. И сдается мне, с ней я в полной безопасности.

– Я найду способ, Анна, – обещаю я. – Должен быть способ убить тебя, отослать прочь.

– Я не хочу прочь, – говорит она. Все тело ее сжимается, и тьма растворяется внутри. И вот передо мной стоит Анна Корлов, девушка с газетной фотографии. – Но я заслужила, чтобы меня убили.

– В тот раз нет, – говорю я, не то чтобы не соглашаясь.

Потому что, подозреваю, те трупы в подвале не просто продукт ее воображения. Думаю, что где-то там Майка Эндовера медленно пожирают стены этого дома, хотя я и не могу этого видеть.

Она трясет рукой, около запястья застряли черные вены. Она встряхивает кистью сильнее, прикрыв глаза, и они исчезают. До меня вдруг доходит, что я смотрю не просто на призрак. Я смотрю на призрак и на нечто, что было с призраком сделано. Это две разные вещи.

– Тебе приходится бороться с этим, да? – мягко спрашиваю я.

В глазах у нее удивление.

– Вначале я вообще не могла с этим справиться. Это была не я. Я была безумна, заперта внутри как в ловушке. Это был просто ужас, творивший страшные вещи, а я смотрела, сжавшись в комочек в уголке нашего общего сознания.

Она наклоняет голову набок, и волосы мягко спадают по плечу. Не могу думать о них как об одной личности. Богиня и эта девочка. Я вижу ее, выглядывающую из собственных глаз так, словно они просто окна, тихую и напуганную, в белом платье.

– А теперь наша кожа срослась, – продолжает она. – Я – это она. Я – это оно.

– Нет, – говорю я и в момент произнесения понимаю, что это правда. – Ты носишь ее как маску. Ты можешь ее снять. Ты сделала это, чтобы пощадить меня.

Встаю и обхожу диван. Она кажется такой хрупкой по сравнению с тем, чем она была, но Анна не отступает и не отводит взгляда. Она не боится. Она грустная и любопытная, как девушка на фотографии. Интересно, какой она была в жизни? Смешливой? Умной? Невозможно думать о том, что осталось от той девочки шестьдесят лет и бог знает сколько убийств спустя.

И тут я вспоминаю, что всерьез рассержен. Машу рукой в сторону кухни и двери в подвал:

– А это что за чертовщина была?

– Я думала, тебе следует знать, с чем ты имеешь дело.

– Что? Непослушная девчонка закатила истерику на кухне? – Сужаю глаза. – Ты пыталась меня отпугнуть. Предполагалось, что это маленькое печальное представление заставит меня пуститься наутёк.

– Маленькое печальное представление? – передразнивает она меня. – Держу пари, ты едва не обмочился.

Открываю рот и быстро его захлопываю. Она едва не рассмешила меня, а я бы пока предпочел дуться. Только не буквально. О черт. Смеюсь.

Анна моргает и мимолетно улыбается. Сама пытается не засмеяться.

– Я была… – колеблется. – Я была на тебя сердита.

– За что?

– За то, что пытался меня убить, – говорит она, и тут уж мы оба ржем.

– И это после того, как ты так старалась не убить меня. – Улыбаюсь. – Полагаю, это показалось ужасно грубым.

Я смеюсь вместе с ней. Мы беседуем. Что это, некий выверт стокгольмского синдрома?

– Почему ты здесь? Ты снова пришел попытаться меня убить?

– Как ни странно, нет. Я… Мне приснился плохой сон. Мне надо было с кем-то поговорить. – Запускаю пятерню в волосы. Сто лет не испытывал такой неловкости. Может, и вовсе никогда. – И, наверное, я просто решил – ну, Анна наверняка не спит. И вот я тут.

Она негромко фыркает. Затем хмурится:

– Что я могу тебе сказать? О чем мы можем говорить? Я так давно удалилась от мира.

Пожимаю плечами. Следующие слова срываются у меня прежде, чем я понимаю, что происходит:

– Ну, я и сам никогда особенно к этому миру не принадлежал.

Стискиваю зубы и упираюсь взглядом в пол. Просто не верится, как меня развезло. Жалуюсь девчонке, жестоко убитой в шестнадцать лет! Она заперта в доме, полном трупов, а мне надо ходить в школу и быть троянцем; мне надо есть приготовленное мамой жареное арахисовое масло и бутерброды с сыром и…

– Ты общаешься с мертвыми, – мягко говорит она. Глаза у нее ясные и – не могу поверить – светятся сочувствием. – Ты начал общаться с нами с тех пор как…

– …с тех пор как погиб мой отец. А до того он общался с вами, и я пошел по его стопам. Мой мир – смерть. Все остальное – школа и друзья – просто вещи, которые путаются под ногами по пути к следующему привидению.

Я никогда не говорил этого раньше. Никогда не позволял себе думать так дольше секунды. Я поддерживал в себе целеустремленность и таким образом ухитрялся не особенно думать о жизни, о живых, как бы мама ни подталкивала меня развлекаться, гулять, поступать в колледж.

– Тебе никогда не бывало грустно? – спрашивает она.

– Не часто. Ведь со мной иная сила, понимаешь? У меня есть цель.

Сую руку в задний карман и вытаскиваю атам, вынимая его из ножен. Клинок блестит в сером свете. Нечто в крови у меня, в крови у моего отца и его предков делает его больше, чем просто ножом.

– Я единственный человек на свете, кто это может. Разве это не значит, что таково мое предназначение?

Стоило словам вылететь, как я тут же о них жалею. Они лишают меня всякого выбора. Анна скрещивает бледные руки на груди. Движением головы перебрасывает волосы через плечо, и странно видеть, как они лежат там обычными темными прядями. Я так и жду, что они шевельнутся, поднимутся в воздух, увлекаемые невидимым течением.

– Как-то несправедливо не иметь выбора, – говорит она, словно читая мои мысли. – Но и бесконечный выбор на деле не легче. Когда я была живая, никак не могла решить, чем хочу заниматься, кем хочу стать. Мне нравилось фотографировать – хотела снимать для газеты. Обожала готовить – хотела переехать в Ванкувер и открыть ресторан. У меня был миллион различных желаний, но ни одно из них не пересиливало остальные. В итоге они бы, наверное, парализовали меня. Так и осталась бы здесь управлять пансионом.