Текст книги "Девушка из кошмаров"

Автор книги: Кендари Блейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 13

Дом как-то печально тих. Я замечаю это, как только вхожу. В нем нет ничего, связанного со мной, ни живого, ни мертвого, и почему-то от этого он представляется не столько безопасным, сколько бесплотным. Издаваемые им звуки – шорох и щелчок закрывающейся входной двери, скрип половиц – глухи и обыкновенны. А может, мне просто так кажется, потому что я ощущаю себя зависшим посреди крушения поезда. Вокруг все рушится, а я ничем не могу помочь. Томас и Кармель расстаются, Анну рвет на части. А я ни хрена не могу поделать ни с тем ни с другим.

С последней ссоры насчет похода за Анной в ад я маме и пяти слов не сказал, поэтому, когда я прохожу мимо кухонного окна и вижу ее на заднем дворе в позе лотоса перед зачуханным черемуховым деревцем, я едва не подпрыгиваю. На ней легкое летнее платье, а вокруг горят несколько белых свечей, три, насколько мне видно. Какой-то дымок, видимо от благовоний, плывет у нее над головой и исчезает. Я не узнаю ритуал, поэтому выхожу в заднюю дверь. В последнее время мама колдует в основном на коммерческой основе. Только при особых обстоятельствах она тратит время на личные дела. Поэтому извините, но, если она пытается привязать меня к дому или заклясть на непричинение самому себе вреда, я съезжаю.

Когда я подхожу, она ничего не говорит – даже не оборачивается, когда на нее падает моя тень. К подножию дерева прислонена Аннина фотография. Та самая, которую я осенью вырвал из газеты. Я всегда ношу ее с собой.

– Где ты это взяла? – спрашиваю.

– Вынула утром у тебя из бумажника, пока ты к Томасу не уехал, – отвечает она.

Голос у нее печальный и безмятежный, в нем еще звучат отголоски только что совершившегося ритуала. Руки у меня повисают плетьми. Я был готов сцапать фотографию, но воля просто вытекла у меня из пальцев.

– Что ты делаешь?

– Молюсь, – просто отвечает она, и я плюхаюсь рядом с ней на траву.

Огоньки на фитильках свечей маленькие и неподвижные, будто твердые. Виденный мной у мамы над головой дымок исходит от кусочка янтарной смолы, лежащего на плоском камне, – он тихонько горит синим и зеленым.

– А сработает? Она почувствует?

– Не знаю. Может быть. Вероятно, нет, но я надеюсь, что да. Она так далеко. За гранью.

Помалкиваю. Для меня она достаточно близко, связанная со мной достаточно сильно, чтобы найти дорогу назад.

– У нас есть зацепка, – говорю. – Атам. Возможно, нам удастся его использовать.

– Как использовать? – Голос звучит отрывисто; она бы предпочла не знать.

– Возможно, он сумеет открыть дверь. Или сам является дверью. Может, нам удастся открыть его самого. – Мотаю головой. – Томас лучше объясняет. Хотя на самом деле нет.

Мама вздыхает, глядя на Аннину фотографию. На ней это шестнадцатилетняя девушка с темно-каштановыми волосами, в белой блузке и с неуловимой улыбкой.

– Я понимаю, почему ты должен это сделать, – говорит наконец мама. – Но не могу заставить себя хотеть, чтобы ты это сделал. Понимаешь?

Киваю. На большее рассчитывать не приходится, и на самом деле я и о таком-то просить не смел. Она делает глубокий вдох и, не поворачивая головы, задувает все свечи разом, вызывая у меня улыбку. Это старинный ведьминский салонный фокус – пока я был маленький, она всегда так делала. Затем задувает янтарную смолу и тянется за снимком Анны. И возвращает его мне. Пока я убираю его в бумажник, она достает из-под колена тонкий белый конверт.

– Пришло тебе сегодняшней почтой, – говорит она. – От Гидеона.

– От Гидеона? – рассеянно откликаюсь я и беру конверт.

Странновато как-то. Обычно, если он нам что-то присылает, это оказывается громадная посылка с книгами и мамино любимое овсяное печенье в шоколаде. Но когда я вскрываю конверт и вытряхиваю на ладонь его содержимое, из него выпадает всего лишь старая размытая фотография.

Вокруг раздается восковое постукивание – мама собирает свечи. Она обращается ко мне, задает какой-то невнятный вопрос, обходя дерево, размазывая янтарный пепел по камню. Я не слышу толком, что она говорит. Я во все глаза смотрю на фотографию, которую держу в руке.

На снимке перед алтарем стоит фигура в рясе и капюшоне. За ней еще фигуры, одетые так же, в красные рясы. Это фото Гидеона, проводящего ритуал, с моим атамом в руке. Но буксовать мой мозг заставляет не это, а тот факт, что у остальных фигур на фотографии, похоже, в руках тоже мой атам. На картинке по меньшей мере пять абсолютно одинаковых ножей.

– Что это? – спрашиваю я и показываю снимок маме.

– Это Гидеон, – рассеянно отвечает она, а затем замирает, когда видит атамы.

– Я знаю, что Гидеон, – говорю. – Но они-то кто? И что это, черт подери, за штуки? – указываю я на ножи.

Мне хочется верить, что это муляжи. Подделки. Но почему? И что, если это не так? Где-то там существуют другие люди, занимающиеся тем же, что и я? Как же я не знал? Об этом я думаю в первую очередь. А затем – о том, что смотрю на людей, создавших атам. Но это не может быть правдой. По папиным словам, и Гидеоновым тоже, атам чуть ли не старше земли, на которой я стою.

Мама все еще смотрит на фотографию.

– Ты можешь это объяснить? – спрашиваю я, хотя очевидно, что она не может. – Почему он послал мне это? Без пояснений?

Она нагибается и поднимает разорванный конверт.

– Не думаю, что это он, – говорит она. – Адрес его, а вот почерк – нет.

– Когда ты последний раз с ним связывалась? – спрашиваю я, прикидывая, не случилось ли чего.

– Только вчера. У него все хорошо. И о письме он не упоминал. – Она оглядывается на дом. – Я позвоню ему и спрошу.

– Нет, – вдруг говорю я, – не делай этого. – Откашливаюсь, гадая, как объяснить свою мысль, но, когда она вздыхает, понимаю, что она уже знает. – Думаю, мне нужно туда поехать.

Возникает крохотная пауза.

– Ты просто хочешь собрать вещи и отправиться в Лондон? – Она моргает. Это не категоричное «нет», которого я ожидал. На самом деле я, кажется, никогда не видел такого любопытства в маминых глазах. Дело в картинке. Она тоже это чувствует. Пославший ее, кем бы он ни был, сделал это в качестве приманки, и она действует на нас обоих.

– Я лечу с тобой, – говорит она. – Утром закажу билеты.

– Нет, мам. – Кладу руку ей на плечо и молюсь, чтобы мне удалось ее убедить. Она не может поехать вместе со мной. Потому что некто, или нечто, хочет, чтобы туда отправился я. Все это напряжение, о котором толковал Морвран, эта буря притяжений и отталкиваний – я наконец ее чувствую. Эта фотография вовсе не фотография – это большой и толстый знак. И если я последую за ним, он приведет меня к Анне. Нутром чую.

– Смотри, – говорю, – я поеду к Гидеону. Он объяснит это и убережет меня от беды. Я знаю, он это сделает.

Она бросает взгляд на снимок, на лице ее мелькает сомнение. Она не готова позволить одной-единственной картинке изменить ее мнение о человеке, которого мы оба знаем большую часть нашей жизни. По правде говоря, я тоже к этому не готов. Гидеон все объяснит, когда я туда доберусь.

– Кто бы ни был изображен на этой фотографии, – говорит она, – по-твоему, они знают про атам? Про то, откуда он взялся?

– Да. – И Гидеон, думаю, тоже знает. По-моему, всегда знал.

– И думаешь, они знают, как его открыть – как говорил Томас?

– Да, – повторяю я.

И более того. Все сходится. Мама смотрит на деревце, на черный мазок пепла, оставшийся от ее молитвы.

– Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал, Кас, – говорит она отстраненным голосом. – Я знаю, ты хочешь ее спасти. Понимаю, ты должен. Но когда придет время, если цена окажется слишком высока, я хочу, чтобы ты вспомнил, что ты мой сын. Обещаешь?

Силюсь улыбнуться:

– Почему ты думаешь, что обязательно будет цена?

– Цена есть всегда. Так ты обещаешь?

– Обещаю.

Она мотает головой и отряхивает траву и пыль с платья, решительно отметая серьезность предыдущего момента.

– Возьми с собой Томаса и Кармель, – говорит она. – Я могу купить им билеты.

– Тут возникает проблема, – и я рассказываю ей о случившемся. На миг мне кажется, что у нее есть идея – что мне следовало бы сделать или как их помирить, – но затем она качает головой.

– Мне жаль, Кас, – говорит она и гладит меня по руке, словно это меня только что бросили.

Проходит полтора дня, а от Томаса даже эсэмэски нет. Ловлю себя на том, что проверяю телефон каждые пять минут, словно влюбленная школьница, гадая, не стоит ли ему позвонить или лучше оставить его в покое. Может, им с Кармель удалось поговорить. В таком случае не хочу им мешать. Однако если я как можно скорее не расскажу ему про фотографию, у меня башка лопнет. И про поездку в Лондон. Может, он даже ехать не захочет.

Мы с мамой возимся на кухне. Она взяла выходной от колдовских дел и решила поэкспериментировать с новой жаропрочной кастрюлькой. Затеяла какую-то курицу по сикс-биновскому рецепту – я не в восторге от идеи, но у нее такой счастливо-беззаботный и лихой вид в новом переднике с петухами, что я играю свою роль и проявлю достаточно храбрости, чтобы съесть то, что достанут из духовки. Мы избегаем разговоров о чем бы то ни было, связанном с Анной, или атамом, или адом, или Гидеоном. Кстати, наличие у нас иных тем для беседы некоторым образом утешает.

Я как раз встаю со стула, когда раздается стук в дверь. Но это не Томас. У нас в прихожей стоит Кармель. Вид у нее виноватый и несколько растерянный, но одежда по-прежнему подобрана по цветам, а прическа как всегда безупречна. И одновременно где-то в Тандер-Бее Томас представляет собой совершеннейшую развалину.

– Привет, – говорит она.

Мы с мамой переглядываемся. Непринужденность у нас получается так себе – мы просто застыли где были: я – на полпути со стула, а мама – нагнувшись над духовкой в рукавицах-прихватках.

– Можно с тобой поговорить? – спрашивает Кармель.

– Ты с Томасом поговорила?

Она отводит взгляд.

– Наверное, тебе лучше сначала с ним пообщаться.

Но стоит она так, что я невольно сдаюсь. Никогда прежде я не видел Кармель Джонс настолько не в своей тарелке. Она мнется, не зная, уйти или остаться, одна рука на дверной ручке, а вторая так стискивает ремень сумки, что тот того и гляди порвется. Мама кивает на дверь, потом на лестницу, ведущую наверх, в мою комнату, и делает мне глаза. Я вздыхаю.

– Ты как раз к обеду, Кармель, – говорит мама.

Та неуверенно улыбается:

– Спасибо, миссис Лоувуд. А что у вас на обед?

– Не знаю. Сама придумала.

– Мы спустимся через пару минут, мам, – говорю я и протискиваюсь мимо Кармель к лестнице.

Пока мы поднимаемся ко мне в комнату, в голове у меня мечутся вопросы. Что она здесь делает? Чего ей надо? Почему она не хочет поговорить с Томасом?

– И как же прошло твое большое свидание с Дереком? – спрашиваю я, закрывая дверь.

Она пожимает плечами:

– Нормально.

– Значит, оно стоило того, чтобы разбивать Томасу сердце? – выпаливаю я.

Не понимаю, почему я чувствую себя таким преданным. Отчасти мне кажется, что свидание с Дереком было лишь отмазкой и что на самом деле она никуда не ходила. Это меня бесит, и я хочу, чтобы она сказала то, за чем пришла сюда, спросила меня, останемся ли мы по-прежнему друзьями, чтобы я мог сказать ей «нет» и выгнать ее к чертовой матери из моего дома.

– Дерек не такой уж плохой, – говорит она. Невероятно. – Но дело не в нем. Вообще не в нем.

Очередное оскорбление застревает у меня на языке. Взгляд ее спокоен, и написанное у нее на лице извинение предназначено не только Томасу. Кармель пришла сюда не объясняться. Не спрашивать меня, останемся ли мы друзьями. Она пришла сказать, что мы ими и не были.

– Мама была права, – шепчу я. Меня таки бросают.

– Что?

– Ничего. Что происходит, Кармель?

Водит ногой. У нее имелись какие-то заготовки, некая торжественная речь, но теперь, когда она оказалась здесь, планы ее подводят. Слова «я никогда» и «это просто» сыплются у нее изо рта, а я прислоняюсь к комоду и жду. Прежде чем она сумеет сформулировать правильно, будет несколько фальстартов. Надо отдать ей должное – она не надувает губки и не пытается вытащить из меня наводящие вопросы, чтобы облегчить себе задачу. Кармель всегда оказывается крепче, чем я от нее ожидаю, вот почему происходящее не укладывается в голове. Наконец она смотрит мне прямо в глаза.

– Как ни скажи, все равно прозвучит эгоистично, – говорит она. – И да, это эгоистично. И мне нормально.

– О’кей, – говорю.

– Я все равно рада, что познакомилась с тобой и с Томасом. И за вычетом всех этих убийств… – она кривится, – я ни о чем не жалею.

Помалкиваю в ожидании «но». Оно надвигается.

– Но, думаю, суть в том, что я больше не хочу этим заниматься. У меня впереди целая жизнь, наполненная планами, целями и вещами, которые плохо сочетаются со смертью и покойниками. Я думала, что справлюсь на два фронта. Что смогу иметь и то и другое. Но я не могу. Поэтому делаю выбор – и ухожу.

Подбородок вскинут, она готова к бою. Ждет моего нападения. Как ни странно, мне не хочется нападать. Кармель не привязана к этому миру, как я или даже как Томас. Никто не растил ее ведьмой и не закалял ее кровью сталь бог знает сколько сотен лет назад. Она может выбирать. И несмотря на мою дружбу с Томасом, я не могу сердиться на нее за это.

– Полагаю, время сейчас более чем неудачное, – говорит она. – Учитывая все, что творится с Анной.

– Нормальное время, – говорю. – И ничего это не эгоистично. В смысле эгоистично, конечно, но… это хорошо. Что хуже – так это как ты швырнула Дерека Томасу в лицо.

Она виновато мотает головой:

– Просто это единственное, что я смогла придумать, чтобы он отстал.

– Это было жестоко, Кармель. Парень тебя любит. Ты об этом знаешь, верно? Поговори ты с ним, он бы…

– …отказался от всего? – Она улыбается. – Я ни за что его об этом не попрошу.

– Почему?

– Потому что тоже его люблю. – Она закусывает губу. Руки у нее скрещены на груди так, что почти обнимают ее. Как бы ни выглядела эта история в последний учебный день, решение далось Кармель нелегко. Она по-прежнему колеблется. Я вижу, как сомнения водоворотом кружат у нее в голове. Она хочет спросить, не совершает ли она ошибку, будет ли жалеть об этом, но боится услышать мой ответ.

– Ты же позаботишься о нем, да? – спрашивает она.

– Я буду рядом, если ему понадоблюсь. И спину прикрою.

Кармель улыбается:

– Лучше со всех сторон прикрывай. Он порой бывает страшно неловок.

Лицо ее словно сминается, и она быстро вытирает щеку, будто слезу смахивает:

– Я буду скучать по нему, Кас. Ты не представляешь, как я буду по нему скучать.

Теперь моя очередь подойти и обнять ее самым неуклюжим в ее жизни образом. Но она принимает это объятие и, кажется, всем весом опирается на мое плечо.

– Мы тоже будем скучать по тебе, Кармель, – говорю я.

Глава 14

– Томас, ты дома?

Стучу несколько раз, но когда пробую толкнуть дверь, она оказывается открыта. Сую голову внутрь – вроде в доме всё на месте. У Морврана с Томасом удивительная чистота для пары холостяков. Вот только комнатные растения у них никогда не выживают. Свищу Стелле, но не удивляюсь, когда она не выходит. Морврановой машины у дома нет, а псина всегда при нем. Закрываю за собой дверь и прохожу вглубь, через кухню. Из-за закрытой двери Томасовой комнаты доносится приглушенная музыка. Коротко стучу и поворачиваю ручку:

– Томас?

– Привет, Кас.

Не такой картины я ожидал. Он не спит, одет и деятелен – снует между захламленным письменным столом и еще более захламленной кроватью. Повсюду валяются раскрытые книги и расстелены газеты. Ноутбук тоже работает – в окружении трех переполненных пепельниц. Фу. В пальцах у Томаса зажата сигарета, и дым следует за ним томным хвостом.

– Я звонил, – говорю, заходя в комнату.

– Я телефон вырубил, – отвечает он, затягиваясь.

Руки у него дрожат, и он на меня не смотрит. Просто продолжает переворачивать страницы. Вот так выглядит Томас, пустившийся во все тяжкие, – смолит одну за другой и по уши в исследованиях. Как давно он в последний раз ел? Или спал?

– Ты бы снизил дозу, – показываю я на сигарету. Он смотрит на нее так, словно забыл про ее существование, а потом тушит в уже полной пепельнице. Действие, похоже, слегка его встряхивает, он останавливается и чешет в затылке, словно просыпающийся ото сна.

– Похоже, я много курил, – говорит он и облизывает губы. Сглатывает, его перекашивает от отвращения, и он отодвигает пепельницу подальше. – Гадость какая. Может, теперь я наконец брошу.

– Может.

– Так, и что ты тут делаешь?

Недоверчиво смотрю на него.

– Тебя проведываю, – говорю. – Четыре дня прошло. Подумал вот, зайду хотя бы, обнаружу тебя перекрасившим волосы в черный и слушающим «Стэйнд»[13]13
  «Стэйнд» (Staind) – американская рок-группа из Спрингфилда, штат Массачусетс. Тексты довольно мрачные, и музыка тяжелая, но мелодичная.


[Закрыть].

Он улыбается:

– Ну, пару дней дело висело на волоске.

– Хочешь поговорить об этом?

Ответное «нет» такое резкое, что я едва не отшатываюсь. Но затем он пожимает плечами и качает головой:

– Прости. Я собирался тебе сегодня позвонить. Честно. Просто зарылся в бумаги по самые брови в надежде додуматься до чего-нибудь полезного. Без особого успеха.

Едва не брякаю: мол, не надо так нагружать себя в такой момент, но то, как он нервно скребет башку, практически умоляет меня этого не говорить. Отвлечься хорошо, говорит этот жест. Отвлечься необходимо. Поэтому я вытаскиваю из кармана фотографию молодого Гидеона в рясе.

– А мне, по-моему, немного повезло, – говорю.

Томас берет фотографию и изучает ее.

– Это Гидеон, – добавляю я, ведь он вряд ли его узнает. Он видел всего пару фотографий Гидеона в уже весьма пожилом возрасте.

– Ножи, – говорит Томас. – Они все выглядят в точности как твой.

– Насколько мне известно, один из них и есть мой. Думаю, здесь мы видим людей, создавших мой атам. Нутром чую.

– Ты так считаешь? Где ты это взял?

– Кто-то прислал ее мне с Гидеонова адреса.

Томас снова внимательно разглядывает снимок. В процессе он замечает нечто, отчего брови у него подпрыгивают на пару дюймов.

– Что такое? – спрашиваю я, когда он принимается сновать по комнате, шаря в стопках газет и кучах книг.

– Не знаю, – отзывается он, – просто у меня такое ощущение, что я такое где-то видел. – Листает пачку фотокопий, пачкая пальцы черными чернилами. – Есть! – Вытаскивает скрепленный бумажной лентой сверток, разворачивает страницы, и наконец глаза его вспыхивают. – Взгляни на рясы, – показывает он мне. – Узор в виде кельтского креста на концах веревочного пояса повторяется и на вороте. И на фотографии так же.

Перед глазами у меня ксерокопия с ксерокопии, но он прав. Рясы те же. И как-то мне не верится, что кто угодно может купить такие на ярмарке, в стиле эпохи Возрождения. Это штучная работа. И носит их только конкретная группа избранных, очевидно называющая себя орденом Биодаг Дубха.

– Откуда это у тебя? – спрашиваю.

– У одного из старых дедушкиных друзей изумительная оккультная библиотека. Он копирует все, что получает, и посылает по факсу мне. Это он подобрал из старого выпуска «Фортеан таймс»[14]14
  «Фортеан таймс» (Fortean Times) – американский журнал о паранормальных явлениях.


[Закрыть].

Он забирает листки обратно и зачитывает, произнося гэльские слова фонетически, что скорее всего в корне неверно:

– «Орден Биодаг Дубха. Орден Черного Кинжала. Предположительно представлял собой группу, владевшую неким предметом, который ее члены называли «скрытым оружием». – Он делает паузу и выразительно смотрит на мой рюкзак, где лежит атам. – Точно неизвестно, что это было за оружие, но считается, что орден выковал его самостоятельно в эпоху своего создания, по приблизительным оценкам, между третьим и первым веками до нашей эры. В чем именно заключается сила оружия, тоже неизвестно; однако некоторые документы намекают на использование черного кинжала в уничтожении озерных чудищ, аналогичных нынешней Нэсси. – Он делает лицо и закатывает глаза. – Неизвестно, являются ли черный кинжал и скрытое оружие одним и тем же артефактом». – Он пролистывает оставшиеся страницы, выискивая продолжение статьи, но там пусто.

– В жизни не слышали ничего более мутного.

– Паршивая статейка. Обычно у них гораздо лучше. Видно, какой-то сотрудник-однодневка писал. – Он швыряет факс на кровать. – Но признай, если выбросить часть про лохнесское чудовище, то некая тень чего-то там прослеживается. Ссылки на неведомое оружие, возможно скрытый кинжал, и две совпадающие фотографии… В смысле давай думать. Это же точки, надо только их соединить.

Орден Биодаг Дубха. Так, что ли? Это они создали атам? И почему такие штуки всегда должны называться орденом Чего-то-там?

– А кстати, многое ли тебе известно о Гидеоне Палмере? – спрашивает Томас.

– Он друг моего отца. Мне он как дедушка, – пожимаю плечами я.

Томасов тон мне не нравится. Он слишком подозрителен, а после этой фотографии моей подозрительности на всех хватит.

– Слушай, давай не будем делать поспешных выводов. Снимок мог взяться откуда угодно. Гидеон участвовал в оккультных делах с детства.

– Но это же твой атам, нет? – спрашивает Томас, снова разглядывая фотографию, чтобы убедиться, что не ошибся.

– Не знаю. Трудно разобрать, – отвечаю я, хотя это не так.

– На самом деле ты так не думаешь, – говорит он, вламываясь ко мне в голову. – Ты пытаешься себя разубедить.

Может, и пытаюсь. Может, мне не хочется знать о причастности Гидеона ко всему этому.

– Послушай, – говорю, – это не играет роли. Мы можем спросить его лично. – Томас поднимает глаза. – Мама готова раскошелиться на два билета в Лондон. Хочешь поехать?

– Нагнать страху на древний тайный друидический орден, который явно хочет, чтобы ты узнал о его существовании? – насмешливо отзывается Томас.

Взгляд его цепляется за пачку сигарет, но после секундного колебания он просто резко проводит ладонью по лицу. Когда он убирает руку, глаза у него усталые, словно отвлекающая внимание маска сползает, а его больше не волнует как и что.

– Почему нет? – говорит он. – Уверен, мы их сделаем.

– Не понимаю, почему ты не хочешь, чтобы я говорила ему о твоем приезде, – бухтит мама, заталкивая очередную пару носков мне в чемодан.

Бедняга уже забит под завязку, а она все не унимается. Мне потребовалось десять минут, чтобы убедить ее вынуть мешочки с розмарином, потому что запах может встревожить таможенных собак.

– Хочу сделать ему сюрприз.

Это правда. Я хочу получить преимущество, потому что с тех пор, как я увидел тот снимок, такое ощущение, что у него оно было всю дорогу. Я готов доверить Гидеону свою жизнь. И всегда доверял, и папа тоже. Он ни разу не причинил мне вреда и не поставил в ситуацию, когда вред был бы возможен. Я это знаю. Или я просто дурак?

– Сюрприз, – говорит мама тем специальным тоном, каким мамы повторяют сказанное нами, лишь бы последнее слово осталось за ними.

Она встревожена. У нее опять эта морщинка между бровями, а еда в последние несколько дней просто восхитительна. Меня пичкают всеми моими любимыми блюдами, словно это мой последний шанс их отведать. Руки ее выкручивают из моих носков воздух, и она вздыхает, закрывая и застегивая мой чемодан.

Вылет у нас через четыре часа. Потом пересадка в Торонто, а в Хитроу мы должны сесть в десять вечера по лондонскому времени. Последние полтора часа Томас заваливает меня эсэмэсками, спрашивая, что надо брать, – можно подумать, я знаю. Я не был в Лондоне и не навещал Гидеона с четырехлетнего возраста. И все воспоминания об этом весьма расплывчаты и фрагментарны.

– Ой, – вдруг говорит мама, – чуть не забыла. – Снова расстегивает чемодан и смотрит на меня, выжидательно протянув руку.

– Что?

Она улыбается:

– Тезей Кассио, ты не можешь лететь с ним в кармане.

– Точно, – говорю я и лезу за атамом.

Глупейшая же ошибка, сознание будто нарочно ее делало. При мысли о том, что нужно рискнуть и положить мой нож в проверяемый багаж, мне делается более чем не по себе.

– А ты точно не можешь наложить на него какие-нибудь чары? – спрашиваю я, и шутки в этом вопросе только половина. – Сделать его невидимым для металлодетекторов?

– Нет, увы, – отвечает она.

Я протягиваю ей клинок и, стиснув зубы, наблюдаю, как она запихивает его поглубже, в самую середину, и прикрывает одеждой.

– Гидеон присмотрит за тобой, – шепчет она и повторяет: – Гидеон присмотрит за тобой, – словно заклинание.

Сомнения вьются вокруг нее словно рой ос, но она по-прежнему держит себя в руках. До меня доходит, что своим упрямством, своим нежеланием отказаться от Анны я привязал ее к этому делу прочнее чем веревкой.

– Мам, – начинаю я и осекаюсь.

– Что, Кас?

«Я вернусь» – вот что я хочу сказать. Но это не игра, и мне не следует раздавать такие обещания.