Текст книги "Шепот тьмы"

Автор книги: Келли Эндрю

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

21

Колтон Прайс был не из тех, кто признается, что боится.

Он был не из тех, кто просыпается в поту после ночного кошмара, с сильно бьющимся сердцем в груди. Он никогда не оставлял свет включенным, не боялся неосвещенных углов своей комнаты. Он не прятался на кухне в ловушке, созданной его призраками.

До сегодняшнего дня. Одетый в одни фланелевые пижамные штаны, в темноте он босыми ногами ступал по кафелю. Было раннее утро. В этот раз он не был уверен во времени. Проснулся он резко, без будильника, без привычки, и, спотыкаясь, вылез из постели; луна преследовала его от окна к окну, пока он шел по коридору и спускался по лестнице.

Колтон пережил ночной ужас, ясный и отчетливый, и теперь – проснувшись, с колотящимся сердцем – чувствовал себя так, словно время выбило его из колеи. Дрожащими руками он попробовал прийти в себя с помощью стакана воды из холодильника.

Во сне он оказался в ловушке подо льдом. На другой стороне была Лейн. Ее руки были прижаты к стеклянному полу. Ее глаза были широкими и черными. Не взгляд Лейн, а что-то другое. Он кричал, ледяная вода забивала его легкие. Холодными пальцами она тянула его прочь, вниз, на дно, где, как он знал, он найдет Лиама. Глаза открыты. Вратарские щитки заросли водорослями. Он ждал, пока полицейский сонар определит его местоположение.

Теперь он не спал. На кухне зажегся свет, прогоняя темноту. Часы показывали два тринадцать. Его отец обычно переводил все часы в доме на пять минут вперед. Это, как любил говорить Кристиан Прайс, была отличная практика, чтобы не опаздывать.

В семье Прайсов опоздание было легкомыслием. Уродливой безалаберностью.

А уродство было неприемлемо.

Колтон опоздал в Уолден-Понд в то утро, когда умер Лиам. Стояла середина марта, время года уже начало меняться. Из-за солнца лед стал блестящим от испарины. На мелководье образовались лужицы воды, окрашенные в коричневый цвет илом. Слишком поздно, чтобы кататься на коньках. Слишком тепло, чтобы пытаться. Он все равно умолял Лиама пойти с ним. Он был в подержанной экипировке, с подержанной клюшкой, следуя за подержанной мечтой, пробуя свои силы в юношеской хоккейной лиге, как это делал Лиам, когда был в его возрасте. Накануне за ужином отец велел Колтону есть брокколи, сидеть прямо, больше работать над своими ассистами, если он надеется попасть в команду. Как Лиам, как Лиам, как Лиам.

Знак у пруда стоял наискосок, воткнутый в уже оттаявшую землю. Сегодня катания не будет.

Было одиннадцать сорок пять, когда Лиама Прайса вытащили из-подо льда. Было одиннадцать пятьдесят восемь, когда объявили время смерти.

Теперь часы показывали два пятнадцать. Он вытащил телефон из кармана. Два десять. Он не доверял своим глазам. Вокруг него время ускользало и колебалось.

Оно проносилось мимо в виде тонких серебристых рыбок, слишком быстрых, чтобы их можно было поймать. Его кожа была холодной. По рукам пробегали мурашки. Он тонул. Всегда тонет.

Он открыл телефон и набрал номер Лейн.

Кости в его руках словно раздробили молотком.

Телефон у его уха, гудки все идут. За пределами желтой зоны света тени тесно прижимались друг к другу. Когда он был маленьким мальчиком и все еще боялся монстров под кроватью, он выбегал из ванной.

Он запрыгивал на матрас прямо в центр, не приближаясь к краю кровати, чтобы не бояться, что что-то схватит его за лодыжки. На верхней койке Лиам перегибался через край и бил Колтона подушкой.

– Господи боже. Не будь таким ребенком, Си Джей. Монстров не существует.

Теперь он знал лучше. Истина текла по его венам. Он закрыл глаза. Приготовился к голосовой почте.

Вместо этого Колтон услышал мягкое «Алло». Он выдохнул.

– Прайс? Алло?

– Я здесь, – сказал он. – Ты спала?

– Нет. – Она больше ничего не сказала. Колтон слышал, как щелкают клавиши ее компьютера, щелкают, щелкают. Он опустился на пол, поджав колени.

– Я не опоздаю на самолет, – сказала она, – если ты об этом беспокоишься.

– Что? О. Нет, дело не в этом.

– Хорошо.

Снова щелчки. Страницы зашуршали.

– Просто… – Он запнулся, чувствуя себя в высшей степени нелепо. – Не могла бы ты сказать мне, который час?

Его встретила тишина. Затем:

– Сейчас два часа ночи.

– Я имею в виду, конкретно. С точностью до минуты.

Еще одна пауза.

– Сейчас четверть третьего.

– Точно?

– Точно.

– Спасибо. – Он откинул голову назад к шкафу, часть напряжения ушла из него. На другом конце Лейн продолжила печатать.

Некоторое время он молча слушал, как она работает. За пределами кухни фойе было черным, как пустота.

– Над чем ты работаешь?

– Это не твое дело.

– Защищаешься, – заметил он.

– Не только у тебя есть секреты. – Последовала пауза, и она добавила: – Это входит в мой чек-лист, ты знаешь.

– У тебя есть чек-лист?

– Есть. Я называю его «Причины, по которым Колтон Прайс, вероятно, хранит зубы в кухонном ящике».

– Какая-то антисанитария. – Улыбка проскользнула по его лицу, без предупреждения. – Мне нельзя звонить тебе посреди ночи, чтобы узнать который час?

– В этом есть что-то от Уэса Крейвена, – сказала она. – Я жду, когда ты скажешь мне выглянуть в окно.

– Твое окно? – Он выставил ногу. Ступня уперлась в шкаф перед ним. – Что за твоим окном?

– Ты, очевидно. Возможно, с охотничьим ножом.

Нож в сторону, он хотел бы, чтобы это было правдой. Он хотел бы быть где угодно, только не здесь, в этом пустом мавзолее. Подержанный сын в покинутом доме. Он хотел бы оказаться в кампусе, рука об руку возле ее общежития, как это было в тот вечер, когда он провожал ее домой. Он хотел бы видеть, что она делает, как сидит за столом или лежит в постели. Работает ли она при свете люстры или под настольной лампой. Была ли она в пижаме или в рубашке из переработанного материала.

– Когда Ромео так делал, это считалось романтичным, – сказал он.

Еще одна пауза. Затем:

– Ромео и Джульетта умерли.

– Верно подмечено. – Колтон хотел снова спросить ее о времени, но сейчас он был достаточно бодр, чтобы понять, насколько это покажется странным. Как иррационально. – Я думаю, это мило, то, что ты делаешь, – сказал он. – Поездка в Чикаго, чтобы увидеть Шиллера. Это ужасная идея, но это здорово. Не многие люди так поступили бы.

Наступила тишина. Затем она тихо сказала:

– Я знаю, каково это – проснуться на больничной койке и узнать, что вся твоя жизнь перевернулась с ног на голову, пока ты был без сознания. Никто не должен проходить через это в одиночку.

Он закрыл глаза и ничего не ответил. Следующие несколько минут он сидел с телефоном, уткнувшись в плечо, и слушал, как она работает.

– Прайс, – услышал он ее слова, уже не в первый раз. – Колтон. Ты спишь?

– Нет, – ответил он через некоторое время. – Нет, я все еще здесь.

– Мы должны приехать в аэропорт рано утром. Я должна попытаться хотя бы немного поспать.

– Подожди. – Его сердце колотилось о ребра. Он подумал о том, как хлопнул руками по льду. Холод, режущий кости. Его брат с ослабевшими руками, медленно исчезающий из виду. – Уэнздей, подожди секунду. Останься и поговори со мной.

На мгновение он подумал, что уже слишком поздно. Он подумал, что она ушла. Но потом услышал ее резкий вдох на другом конце провода.

– Хорошо, – сказала она. – Я останусь. Но не бесплатно.

– Справедливо. – Он снова устроился рядом со шкафами. – Во сколько мне это обойдется?

Он услышал скрип стула, затем скрип пружин, когда она забралась в кровать. Его горло было словно наждачная бумага. В животе бушевала лава. Он уперся ноющим кулаком в прохладную плитку пола.

Шепотом она сказала:

– Ты должен рассказать мне еще три правды.

– Сейчас я не могу вспомнить ни одной. – Он закрыл глаза от натиска своих призраков.

– Тогда три вещи, которые тебе не нравятся.

Он задумался.

– Я не люблю кофе, – сказал он после того, как прошло несколько секунд.

– Ты серьезно?

– Такой же серьезный, как сердечный приступ. Который, по совпадению, произойдет на шестьдесят процентов вероятнее, если вы пьете кофеин каждый день.

– Колтон.

– Что?

– Я на протяжении нескольких недель приносила тебе кофе по утрам.

– И я его не пил.

– Я думала, ты делаешь это из грубости, – сказала она. – Я собираюсь послать тебе счет; кофе был не из дешевых. Что второе?

– Мне не нравится, что ты больше не приходишь ко мне домой. – Когда он размышлял над этим, на его лице появилась легкая улыбка. После этого Делейн замолчала, и ему стало интересно, о чем она думает. Он хотел спросить, но потом испугался, что ответ ему не понравится. Вместо этого он сказал: – Третья – я ненавижу хранить столько секретов.

Прошло достаточно времени, прежде чем она ответила, – достаточно времени, чтобы он пожалел, что вообще сказал это. Колтон не хотел, чтобы она расстраивалась из-за него. Не хотел снова ссориться.

– Я читала о некромантии, – наконец прошептала Лейн так тихо, что ее едва можно было расслышать. – Когда ты позвонил.

– Как и все.

– Думаешь, это реально? Я имею в виду, я знаю, что это реально как концепция, но как ты думаешь, есть ли люди, которые могут манипулировать мертвыми?

Он знал, почему она спрашивает. Знал, какой ход мыслей привел ее к этому вопросу. Это был естественный ход развития событий, учитывая то, чему она стала свидетелем на лугу. Нейт Шиллер, снова собравший себя в кучу у ее ног. Он подумал о маленькой Делейн Майерс-Петров, склонившейся над ним, ее рукавички были полны камней. «Вставай, вода слишком холодная для плавания».

– Я не знаю, – соврал он. – Но я провел достаточно часов в других мирах, чтобы знать, что реальность, как правило, безгранична.

– Так ты говоришь, что это возможно.

– Я говорю, что все возможно, – сказал он. Только так он мог не солгать ей.

22

Как выяснилось, у Колтона Прайса был очень длинный список того, что ему не нравилось. Он не любил многолюдные места, сообщил он Делейн, когда забирал ее на арендованной машине в дымке осеннего рассвета. Ему не нравился запах воздуха из вентиляции туннелей, добавил он, когда они мчались по туннелю Каллахан, а мимо проносились желтые огни. Ему не нравились сиденья, у которых было мало места для ног. Ему не нравилось соседство с незнакомыми людьми, общественный транспорт или туалеты, в которые он едва мог протиснуть плечи. Самолеты, утверждал он, разуваясь на линии безопасности и заканчивая этот список.

– Они запихивают тебя в крошечную металлическую коробку весом девяносто тысяч фунтов, – сказал он, убирая свой кожаный ремень в пластиковый лоток для вещей на линии котроля. – Затем поднимают тебя в небо на высоту тридцать тысяч футов. Это безумно даже с математической точки зрения. Здравствуйте. Вы выглядите, как очень разумный человек. Могу я не снимать часы?

По другую сторону ленты сотрудница администрации транспортной безопасности не выглядела ни на йоту разумной. Однако, как отметила Делейн, была ужасно уставшей от вопросов пассажиров.

– Нет, – сказала она, не поднимая глаз.

– Просто мне не совсем удобно снимать их, – не успокаивался Колтон.

Сотрудница уставилась на него. Колтон шаркнул носками по полу. На конвейере подносы с вещами, сложенные в высокие стопки, начали беспорядочно громоздиться.

– Просто сними часы, Прайс, – сказала Делейн.

Когда они добрались до выхода на посадку, оба были немного раздражены, до взлета оставалось всего десять минут. Заняв место у окна, Делейн пристегнулась и наблюдала, как Колтон делает то же самое. Он был одет в джинсы и рубашку кроя реглан, его лицо было скрыто под кепкой Whalers. Даже в таком виде он резко отличался от Делейн с ее лавандовыми космическими пучками и безразмерным пуловером, истрепанными черными легинсами, исчезающими в сапогах из джодпура.

Вчера ночью он продержал ее у телефона почти час, пока она не наклонила голову вперед и телефон не выскользнул у нее из рук. В какой-то момент он, видимо, повесил трубку. Когда она проснулась от того, что Адья стояла над ней, оказалось, что батарея ее телефона почти села, а имплант все еще включен, заглушая звуком тупую боль от перенапряжения в голове.

– Это семейная реликвия? – спросила она, подтягивая под себя ноги.

Колтон поднял взгляд, протирая подлокотник антибактериальной салфеткой – он не любит микробов, сказал он ей в очереди на посадку, после того как мужчина, находившийся поблизости от них, чихнул шесть раз подряд.

– Какая реликвия?

– Часы.

– О. – Он взял часы в свободную руку. – Нет.

Больше он ничего не сказал. Он вообще ничего не говорил, пока они не поднялись в воздух и не погасла лампочка, уведомляющая, что ремни безопасности можно расстегнуть.

– В этом самолете слишком много людей. – Он натянул кепку на глаза. – Я чувствую, как меня начинает тошнить.

Лейн подняла взгляд от книги, которую она взяла в киоске в терминале.

– Ты не думаешь, что, возможно, иногда у тебя есть склонность придавать вещам большее значение, чем это необходимо?

Он наклонил подбородок так, что один темный глаз выглядывал из-под кепки. Колтон не ответил на ее вопрос. Вместо этого он сказал с предельной торжественностью:

– Если я простужусь, это будет твоя вина. Меня заставили отправиться в эту поездку против моей воли.

– Я очень сомневаюсь, что в мире есть хоть один человек, который может заставить тебя сделать что-то против твоей воли, – сказала она и вернулась к своей книге.

– Ты будешь удивлена, – ответил он. Затем, спустя полминуты добавил: – Я собираюсь спать.

За окном облака проносились мимо нее в развевающиеся на ветру нити. На большую часть часа она погрузилась в чтение главы. Когда она подняла голову, то обнаружила, что Колтон не спит и наблюдает за ней. Он не начал разговор. Он не отворачивался.

Отчаянно нуждаясь в том, чтобы чем-то занять руки, она потянулась к бумажному пакету на заднем сиденье, складывая его в неуклюжего лебедя-оригами. Проверив аэродинамику, она подбросила его в воздух. Он пролетел через подлокотник и приземлился прямо на колени Колтона. Его взгляд упал на ее творение неправильной формы.

– Я тут подумала, – сказала она.

– Да? – Он поднял лебедя, рассматривая его со всех сторон. – О чем?

– У меня есть одно воспоминание, из детства. Я не знаю, имеет ли оно отношение к делу.

– Расскажи мне, – сказал он, не теряя ни секунды.

– Когда я была маленькой девочкой, родители брали меня с собой на Уолденский пруд, чтобы я бросала камни по воде. У моего отца это отлично получалось. Он всегда находил самые лучшие камешки для броска. Они добирались до середины пруда. А мой просто тонул. Уходил прямо на дно. – Она подняла на него взгляд и заметила, что он совершенно неподвижен. Что-то неопознаваемое мелькнуло в его взгляде. – Однажды утром мы пришли туда рано, раньше всех. Я хотела собрать все лучшие камешки, чтобы у него не было шанса, поэтому выбежала из машины. Мои родители были в ярости, потому что за неделю до этого там утонули два мальчика.

Колтон сглотнул. Лебедь сидел, зажатый между его пальцами в смертельной хватке.

– Я успела набрать целую кучу камней, прежде чем нашла тело, – продолжала она. – Это был мальчик. Он лежал наполовину в воде, наполовину в грязи, и я сначала подумала, что он мне привиделся.

Солнечный свет заглянул в окно в виде золотого блика, и она на мгновение увидела себя отраженной в нем. Она посмотрела вниз на кончики своих пальцев. Ноготь указательного пальца был почти до крови содран. В проходе мимо прогрохотала тележка с закусками.

– Продолжай, – сказал Колтон.

– Ты подумаешь, что я сошла с ума.

– Не подумаю.

Она закрыла глаза. Было слишком тяжело смотреть на него. Холодный, выбивающийся из сил Колтон, с его улыбкой, похожей на нож. Она была уверена, что он осуждает ее – маленькую стеклянную Делейни, голова которой забита грезами. Но все эти годы спустя она по-прежнему могла вспомнить каждую деталь того прохладного мартовского утра. Она держалась за них, как держатся за мечту. Фрагментарно и в красках.

– Он был мертв, – прошептала она. – Я была так уверена в этом. Но когда позвала его, он закричал. Когда я сказала ему двигаться, он послушался. Когда я протянула ему руку, он взял ее. Он был будто ледяной. Я никогда не чувствовала такого холода.

– Что случилось?

– Он исчез. – Она открыла глаза, чтобы найти его пристальный взгляд. – В одну минуту он был там, а в следующую его поглотило небо. Когда родители прибежали, его уже не было. Они подумали, что я играла в какую-то игру. Но это была не игра. Я видела его. Я чувствовала его. А потом…

Она замолчала, опасаясь. То, как он смотрел на нее – солнечный свет окрасил его глаза в редкий медово-карий цвет – вызвало в ее груди какое-то забавное волнение. В кои-то веки он выглядел как парень, а не как нечто слишком острое, чтобы к нему прикасаться.

– Когда Нейт возвращался к жизни, – продолжила она, – Адья сказала, что последовала за ним прямо ко мне. Я всегда думала, что, возможно, мне это привиделось, но что, если я такая и есть? Что, если я из тех людей, которые смотрят на тени и видят мертвецов?

– А что, если это так? – спросил Колтон, стараясь выглядеть беззаботным.

Она не хотела думать о том, что это может означать. Каждая мелочь казалась ей увеличенной, переходящей в слишком резкий фокус – гул двигателя, тепло солнца на ее коже, Колтон, поднявший бумажного лебедя и осторожно положивший его на потертый нейлон ее колена. Он так и оставил его, проводя кончиком пальца по бумажному вееру хвоста.

– Это ужасный лебедь, – сказал он.

– На самом деле это идеальный лебедь. Еще я могу сделать лягушку.

– Впечатляет.

– У моей мамы домашнее обучение было основано на ремеслах, – сказала она, когда он подтолкнул лебедя достаточно сильно, чтобы тот захлопал однобокими крыльями. – Вместо того чтобы учить вычитание, я по понедельникам занималась макраме, а по средам – акварелью. Это было немного забавно.

– Это не звучит забавно, – сказал он. – Это звучит мило.

– На данный момент это огнеопасно. – Прядь волос выбилась из одного пучка, и она старалась уложить ее на место. – Она ничего не выбрасывает. Весь дом забит всякими поделками, которые она заставляла нас с папой делать вместе с ней на протяжении многих лет.

– Мои родители развелись, – вызвался Колтон после еще одной минуты возни с лебедем. – Ни один из них не смог остаться в Бостоне, поэтому до окончания университета я буду жить в доме один.

– О.

Она подумала о скудном декоре, о дверях, закрытых, как в гробницах. Подумала, что, возможно, в доме идет ремонт, а не то, что там вообще никто не живет. Никто, кроме Колтона. Рядом с ней его карие глаза были скрыты под кепкой.

– У новой жены моего отца есть склонность сжигать кредитные карты, – сказал он. – Когда открывают новую, они не всегда обновляют планы платежей. В тот первый вечер, когда ты пришла, мне отключили электричество.

Он сказал это так непринужденно. Как будто это было обычным делом, о котором можно забыть.

И вдруг она все поняла. Стена из свечей. Его попытки отшить ее у двери.

– Боже, – вздохнула она. – Почему ты ничего не сказал?

– Чтобы избавить себя от унижения, – скривился он в неуклюжей улыбке.

– Ты позволил мне смеяться над тобой, – сказала она. – Теперь я чувствую себя дурой.

Над головой зажегся индикатор, оповещающий, что необходимо пристегнуть ремни безопасности. Через звуковую систему донесся неразборчивый голос пилота.

– Что он сказал?

– Он сказал, что мы скоро начнем приземляться.

Колтон убрал руку, позволяя лебедю вспорхнуть к ней на колени.

– Ты еще можешь передумать, знаешь. Ты не обязана это делать.

– Но я должна, – сказала она. – Есть причина, по которой Нейт нашел меня. Я не знаю, что это, и я не знаю, ждет ли меня ответ в Чикаго, но я должна попробовать. Всю мою жизнь люди определяли меня только по одному признаку. Я пришла в Годбоул, потому что хотела посмотреть, есть ли там другая версия меня. Может быть, это она.

– Девушка, которая не может сложить симметричного лебедя? – нахмурился Колтон.

– Я должна довести это до конца, – сказала она, игнорируя его.

– А что, если тебе не понравится то, что ты найдешь?

– Я не знаю, – призналась она. – Думаю, я разберусь с этим, когда приеду туда.

23

Поездка в больницу была очень долгой, мешали постоянные пробки. Ужасный, ползущий темп заставил Колтона искренне подумать о том, чтобы открыть пассажирскую дверь и выброситься на пути встречного транспорта. Устроившись на заднем сиденье черного легкового автомобиля, они с Лейн сидели, прижавшись друг к другу коленями, а мимо проползал город из холодных бетонных блоков и многоквартирных «Грейстоунов».

Ему не следовало ехать. Он уже чувствовал, как последствия его действий берут свое. Мигрень распустилась за его глазами. Мелкие ушибы разрывали его сухожилия. Каждый раз, когда ему казалось, что он стал нечувствительным к боли, она усиливалась. Ему было интересно, сколько еще он сможет продержаться, прежде чем его тело сдастся.

Он ничего не мог поделать. Шел туда, куда она вела, как бумажный змей на ниточке. Он был безнадежно пойман, закручен в ее ветвях. Его леска запуталась. Позвоночник сломался. Парус был весь в клочьях. Не было никакого способа освободиться.

Рядом с ним Лейн смотрела в окно широкими, немигающими глазами. Ему нравилось, как она рассматривает город, нахмурив губы, крутит на пальце плетеное кольцо, словно талисман. Он наблюдал за ней последние несколько кварталов. Ее волосы были собраны в два пучка, огромных и нелепых. Один из них распустился после сна, в котором она пребывала в последний час полета.

Когда они, наконец, подъехали к своей остановке, солнце на небе было большим и круглым, Колтон пропустил семь телефонных звонков подряд. В желудке у него был свинец. Грудь сдавило. Апостол скоро будет искать его, а он находился совсем не в том месте и делал именно то, о чем его предупреждали. Он не хотел думать о последствиях.

Они остановились у кофейного киоска перед входом в больницу, и он заказал горячий латте.

– Я думала, ты не пьешь кофе, – нахмурилась Лейн, когда Колтон надевал капхолдер на стакан.

– Это не для меня, – сказал Колтон, убирая сдачу в карман. Он посмотрел на часы, когда они направились ко входу для посетителей. Половина десятого. Его телефон завибрировал в кармане. Он проигнорировал его.

Вестибюль больницы был строгим и мрачным, освещенным жужжащими флуоресцентными лампами. Он всегда ненавидел больницы. Он ненавидел то, как время останавливается. То, как все выглядят немного потерянными. И то, что в любой момент, скорее всего, кто-то умирал.

Но эта больница?

Он ненавидел эту больницу, потому что в ней находилось нечто старое, холодное и безымянное.

Чудовище, засунутое в тело мальчика.

Он снова посмотрел на часы. Рядом с ним Лейн возилась с манжетой своего рукава. В аэропорту она переоделась из толстовки во что-то вроде клетчатого фартука и блузки на пуговицах.

– Тебе нужно быть где-то еще? – спросила она, посмотрев на него.

– Нет, – ответил он. – Почему спрашиваешь?

– Ты уже в шестой раз проверяешь свои часы.

– Хочу убедиться, что оно не остановилось.

– Оно? – сморщила нос она.

– Время. – Он щелкнул по кончику ее носа. – Очевидно же. Почему ты сменила одежду?

– Я хотела хорошо выглядеть. – Она снова одернула рукава.

– Понял. – Он опустился на ступеньку рядом с ней, картонный капхолдер слабо защищал его руку от обжигающего латте. – Ты хочешь произвести впечатление на своего дружка-нежить.

Она резко остановилась.

– Боже, Колтон. Ты можешь не быть таким…

– Уже вернулись? – Голос, раздавшийся со стойки регистрации, был громким и кленово-сладким. Колтон воспользовался возможностью уклониться от раздувающегося гнева Лейн. Обогнув ее и ее гнев, он пронес латте мимо стойки. За перегородкой из плексигласа сидела белокурая медсестра в синей униформе. Ее улыбка растянулась, когда она взяла предложенный напиток.

– Вы не забыли!

– Я бы не смог. – Он почувствовал на своем лице взгляд Лейн. – Хотел заглянуть и проведать нашего мальчика. Как он?

Лейн продолжала впиваться в него пристальным взглядом. Убийственный удар. Он не смотрел на нее.

– Он то приходит в себя, то отключается, – призналась медсестра. – Формально сейчас не часы посещений, но вы можете зайти. Я не скажу об этом. Его мать сейчас там. Подождите, я вас провожу.

Он поблагодарил ее и взял Лейн за руку, ведя девушку через широкие открытые двери в коридор для пациентов. Она давала понять о своем недовольстве короткими, скованными шагами, так что он был вынужден тащить ее за собой. Тяжелый шаг усугублялся ревматической болью в костях. Не раз он подумывал о том, чтобы подхватить ее на руки и пронести оставшуюся часть пути.

– Ты можешь идти нормально? – спросил он, таща ее за очередной поворот, – или мне нужно положить тебя на раскладушку и покатить? Ятак и сделаю.

Воздух здесь казался разреженным. Температура была на несколько градусов ниже. Над головой бежали тонкие белые полоски света. Приведенные в движение, они мерцали одна за другой, гудящие от напряжения. Обвиняющий взгляд Лейн окрасился в кадмиевый зеленый цвет.

– Ты уже был у него, – выдохнула она.

– Да. – Они были на полпути через переход. Отражение Лейн ненадолго появилось в широких стеклянных панелях. По выражению ее лица Колтон понял, что она всерьез раздумывает над тем, чтобы ударить его в челюсть. Он не стал ее винить.

Они прошли мимо ряда пустых комнат, маленьких и неосвещенных, отделенных от коридора толстым стеклом. Время от времени мимо них проходил очередной человек. Иногда в костюме, иногда в стерильно белом лабораторном халате. Всегда слишком погруженные в свой планшет, папку или телефон, чтобы обратить внимание на двух ссорящихся студентов.

– Просто ты поднял такой шум из-за того, что я хочу приехать в Чикаго, – сказала Лейн, вырывая свою руку из его. Он разжал пальцы, перед глазами заплясали звезды. Глубокая подкожная боль впилась в его кости.

– Я действительно так поступил, – согласился он.

Лейн скорчила гримасу, от которой могло бы скиснуть молоко.

– Ты не думал, что это важная информация? Как будто я могла… Эй!

Он резко остановился, и Лейн налетела на него с негодованием, граничащим с насилием. Он жестом остановил ее и указал вперед. За окном комнаты сидела одинокая женщина, склонив голову и закрыв глаза. Она была худой и выглядела хрупкой, ее волосы были коротко острижены.

Лейн почувствовал раздражение.

– Это его мама?

– Думаю, да.

В воздухе стоял странный запах. В нем было что-то металлическое – серное и странное. Сквозь тишину пробился звук. Не поворот больничной тележки, не толчок колеса, а скрип чего-то старого. Внезапная паника охватила его.

Он совершает ошибку, позволяя ей войти в эту комнату. Но у него не было выбора.

– Послушай меня, – сказал он. – Тебе нужно быть осторожной там. Ты не знала Шиллера раньше. Я знал. Мальчик в той комнате? На нем лицо Шиллера, но это не тот парень, с которым я вступал в клуб.

Немного правды, резкой, как вырвать зуб. Его мизинец, засунутый в карман пиджака, вывернулся из сустава с треском. Он подавил стон. Позади него Лейн повернула шею в сторону, оглядывая зал ожидания. Она не выглядела испуганной. Она выглядела решительной.

– Как это возможно? – мягко спросила она.

– Потому что, – сказал он со скрежетом, – люди не возвращаются из мертвых случайно. Натаниэль Шиллер умер пять недель назад. Когда он ушел, то оставил после себя пустое тело. А теперь в него заползло что-то другое.