Текст книги "Потерянная, обретенная"

Автор книги: Катрин Шанель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Это Катрин, мадмуазель.

Я заставляю себя сосредоточиться. И вижу черные с золотом ширмы, а на них – птиц и цветы. А еще вижу хрупкую молодую женщину возле окна.

– Катрин, – говорит она чуть хрипловатым, но мелодичным голосом, так похожим на мой. – Что ж, присаживайтесь.

Я сажусь на самый краешек стула и вспоминаю, как в такой же цветущий день сестра Агнесса позвала меня в свой кабинет, чтобы поговорить о тайне моего рождения. Она тоже курила, а я так же сидела на краю стула… Но до чего эта роскошная комната далека от той монастырской кельи, до чего непохожа эта элегантная дама на сестру Агнессу с ее длинным желтым лицом и торчащими зубами!

– Может быть, я ошибаюсь, Катрин, но мне кажется, что вы меня преследуете. Мы знакомы?

Я верчу головой. Вряд ли тот факт, что эта женщина произвела меня на свет, может считаться знакомством. Ведь нас даже не представили друг другу. Тем более что у меня нет никаких доказательств, кроме собственных мистических озарений. Она сочтет меня сумасшедшей.

– Вы хотите о чем-то попросить? – продолжает мадмуазель. – Может быть, вы попали в беду? Не замешан ли тут кто-то из наших общих знакомых? Может быть, вам нужны деньги?

Я понимаю, что она имеет в виду. Я все-таки посещала курсы.

– Спасибо, нет, – говорю я и вижу, что мадмуазель приподнимает брови.

– Так в чем же дело?

Она теряет терпение.

– Не кажется ли вам… – начинаю я, готовая к тому, что на первых же словах она оборвет меня и выгонит прочь. – Не кажется ли вам, что между нами есть некоторое сходство?

Прежде чем она успевает ответить, я киваю на зеркало в простенке между окнами. Мы подходим к нему одновременно и встаем плечом к плечу. Она чуть выше меня. У нее лучше осанка. Но сходство несомненно. Чтобы сделать его еще более определенным, я убираю волосы за уши. У нас один и тот же овал лица, линия рта, упрямо выпяченный подбородок, темные глаза. Разница лишь в выражении. Несмотря на волнение, она выглядит очень уверенной в себе. А я выгляжу напуганной.

– Меня зовут Катрин Бонёр. Моя мать – девица Габриэль Бонёр. Во всяком случае, так она назвалась. Отец неизвестен. Я родилась в клинике города Рубе. Мне пятнадцать лет.

– Этого не может быть, – говорит мадмуазель Шанель. – Этого не было. Вы хитрая мошенница. Откуда вы получили эту информацию?

Я не возражаю. Зачем? Она имеет право реагировать именно так.

– Она явилась вместе с сестрой. Шел сильный дождь. Детей было двое. Они родились бездыханными. Стремительные роды – так это называется. Мальчик умер. Девочка выжила. Но мать ушла из клиники раньше, чем успела это узнать. Ее искали, но не нашли – вероятно, она указала вымышленную фамилию. Я узнала об этом от сестры Агнессы. Меня вырастили сестры-викентианки. Вы можете навести у них справки.

Как будто кто-то невидимый и всемогущий меняет выражения наших лиц. Забирает растерянность и страх с моего и отдает ей. А мне достается уверенность.

– Вас зовут Габриэль? – спрашиваю я. – У меня была статуэтка архангела Габриэля. Он был единственной моей игрушкой. Я обожала его. Все время целовала. Вы похожи на него. Только у него было доброе лицо.

Она вздрагивает всем телом, словно я дала ей пощечину.

И ничего не говорит.

– Мне пора. Спасибо за гостеприимство.

Я иду к дверям, но она окликает меня.

– Катрин! Вы… Вам, может быть, нужны деньги?

Я издаю смешок, который не нравится мне самой. Это истерический смех. Нужно уходить как можно скорее, иначе я разрыдаюсь.

– Мы уже говорили об этом. Благодарю вас. Я ни в чем не нуждаюсь.

Берусь за ручку двери. Она снова окликает меня.

– Где вы живете?

Нужно солгать, проносится у меня мысль. Но вот беда, совершенно ничего не приходит в голову. К тому же я не знаю названий здешних отелей – только «Ройяль», который для меня слишком шикарен, и «Нормандия», в которой живет она. Так что я говорю правду. Ах, это уже неважно.

Я не нужна ей. Она никогда не сможет меня полюбить. Она никогда не придет.

Она приходит на следующее утро. Рано – я еще не встала. Рене причесывается у зеркала и рассуждает о том, как глупы мужчины. Ну можно ли так волноваться из-за того, что где-то в варварской стране застрелили принца! Слов нет, принца жалко, он, судя по фотографиям, был очень мил. Но это, право же, чересчур!

Издалека я слышу голосок нашей хозяйки, он приближается, журчит так сладостно, ну прямо как птичья трель.

– Как же, как же, такие милые девушки, и сразу видно, что порядочные, гости у них бывают только из самого высшего общества, то есть, я хочу сказать…

– Довольно, – решительно, но мягко говорит ей мадмуазель. – Эта дверь?

Она стоит на пороге, озаренная лучами солнца. Ее белый костюм сияет. Шляпка закрыла половину лица. Я вижу, что ее руки слегка дрожат. Она не видит меня – только стоящую у окна Рене.

– Вы… – лепечет та. – Что…

– Я хотела бы видеть Катрин, – говорит моя мать.

Рене указывает на меня. Шанель поворачивается. За ее спиной Рене выскальзывает из комнаты, прихватив с гвоздя свою шляпку. Такая робость ей не свойственна. Впрочем, я ее понимаю.

Мать присаживается на край моей постели. Сколько раз я об этом мечтала! На узкой приютской койке я часто закрывала глаза и начинала фантазировать. Придумывала себе уютный дом, неизменного друга рядом – моего братишку, и марципановые фрукты, и мамины пальцы, исколотые шитьем… Я уходила в этот мир дальше и дальше, и бог весть как смогла вернуться, чтобы нормально жить. Нормально? Да что же в этом нормального? Я всегда жила за казенный счет, воспитывалась из милосердия и по обязанности. Но теперь я стала самостоятельной, не пройдет и года, как я смогу зарабатывать и ни от кого не зависеть!

Она не нужна мне. Слишком поздно. Если б она была бедна и несчастна, я бы обняла ее и стала ей помогать, трудиться ради нее и вместе с ней. Но она богата. Эта прекрасная женщина в белом кашемировом костюме, этот кабинет, поразивший меня утонченностью обстановки, сверкающие буквы вывески отеля «Нормандия», сверкающий автомобиль…

Прежде чем я успеваю додумать до конца свои злые мысли, она порывисто обнимает меня.

Я ожидаю этого еще меньше, чем того, что она спляшет канкан – прямо здесь, в узком солнечном луче, в еще более узком промежутке между кроватями, между окном и дверью, между любовью и ненавистью…

Викентианки говорили, что я никогда не плакала. Может быть, они правы, иначе откуда бы взялось во мне столько слез, которыми я сейчас поливаю шелковую блузку мадмуазель?

– Девочка моя, мой бедный Вороненок, – шепчет она. – Как это могло произойти? Почему это произошло с нами?

Мне нечего ей ответить. Ласковое прозвище, когда-то придуманное или угаданное мною, вызывает целый поток слез. Я просто держусь за лацканы ее жилета. Ее бутоньерка щекочет мне распухший нос. Ее руки гладят мою голову. От нее пахнет табаком и душистым горошком. Ее слезы падают мне на щеки и смешиваются с моими.

– Я обидела тебя вчера, – говорит она, когда буря чувств идет на спад. – Но ты должна понять мое недоверие… Я многое должна рассказать тебе, очень многое.

Я соглашаюсь. У нас масса тем для разговоров. И полно времени – все время мира.

Теперь, когда мы встретились.

Глава 10

Но я ошиблась. Я часто ошибалась, но насчет того, что нам будет принадлежать все время мира, – сильнее, чем когда-либо.

При том, что относительно чувств матери ко мне я не ошиблась. Производя меня на свет, она была очень молода, чуть старше меня нынешней. Она забеременела случайно и поначалу даже не вполне понимала, что с ней происходит. Ее дружок рассеялся, словно утренний туман, когда узнал о случившемся. Врач сказал, что у нее будет двойня, и она чуть с ума не сошла. Как ей поднять двоих детей! Но предпринимать что-либо было поздно. И она решила, что все как-то устроится. Все всегда устраивается…

– Но я никогда, никогда не отдала бы вас в приют! Мы с сестрой сами выросли в приюте, и я хорошо знаю, что это такое… В двенадцать лет у меня отняли все. Мать умерла, и отец отвез меня к монахиням. Мне казалось, что меня заживо положили в могилу…

– Мне не с чем было сравнивать, – сказала я. – У меня никогда не было родителей и дома.

– Я работала, чтобы жить. Пела в кабаре, шила на заказ, служила в магазине. Мне повезло – я смогла выбиться из нищеты, стать самостоятельной, стать счастливой.

«И тут появляюсь я», – мысленно продолжила я.

Я уже поняла, что моя мать слишком сильно отличается от других людей, чтобы у нас сложились традиционные отношения, принятые в других семьях. Но разве я сама такая, как все? И разве наша ситуация вмещается хоть в какие-то рамки? Пожалуй, ничего подобного не прочитаешь даже в романе!

Я догадывалась, что мне придется много прощать мою мать, всю нашу жизнь, и я была готова ко всему, даже к тому, что она сказала мне потом.

Мне не было места в ее жизни.

Вернее, мне не было времени в ее жизни. Она убавила себе года. У нее не может быть такой взрослой дочери. Она будет уличена во лжи, ее репутация пострадает, и ее дело, ее детище, тоже может пострадать.

– Мне казалось, небольшой скандал только способствует популярности, – заметила я, и она рассмеялась своим прекрасным смехом.

– Да ты умница, Вороненок! И ты совершенно права. Но ложь о своем возрасте… Боюсь, это не то, что свет может простить. Но если ты будешь настаивать, я готова официально признать тебя, проделать все необходимые формальности, и пусть дальше хоть потоп!

Но я не хотела такой жертвы и отказалась. Если бы мне было пять или десять лет, тогда это еще имело бы смысл. Но не сейчас, когда я уже выросла. Кроме того, я чувствовала, дело еще в чем-то. Но я была еще очень неопытна, особенно в любовных делах, и решила забыть свои подозрения.

Мне была интересна жизнь моей матери, интересно все, что с ней происходило. Я хотела услышать про каждый день, проведенный ею без меня, и она, похоже, хотела того же самого, во всяком случае, сказала мне:

– Мы должны что-то придумать, чтобы ты жила поближе ко мне. Я не могу все время ездить сюда. И ты не должна здесь оставаться. Это трущоба.

Мне «Прилив» казался очень приличным местом, но матери виднее…

– У меня есть близкая подруга, мы будем жить вместе, – сказала я решительно. – Я не могу ее оставить.

– Это та прелестная девушка, что выпорхнула отсюда?

Я кивнула.

– Что ж, дружбой надо дорожить. Думаю, мы придумаем что-нибудь. Боюсь только, не будет ли она слишком много болтать…

Я поняла ее. И сказала:

– Нам нужна легенда. Может быть, мы скажем, что ты моя тетка? Или… двоюродная сестра?

Это предложение ей понравилось. Она заулыбалась.

– Мы скажем, что давно потеряли следы друг друга. Встретились случайно, и теперь я буду тебе помогать.

Она качнулась ко мне и поцеловала в щеку. Это был первый поцелуй матери, и он был дан мне в награду за ложь. Могло ли это обещать простых и понятных отношений в дальнейшем?

Думаю, вы и сами понимаете.

Через два дня мы переехали в «Нормандию». Бедняжка Рене не могла опомниться от внезапных перемен в нашей жизни. И только глазела по сторонам.

– Ну и ну! После стольких лет найти родных! И каких! Коко Шанель! С ума сойти можно.

Я тоже чувствовала некоторое головокружение. И, конечно, была очень счастлива. Хотя и понимала, что между мной и матерью все будет очень непросто. Ведь я даже не смела называть ее матерью. Даже наедине – чтобы не ошибиться при посторонних.

И все же моя жизнь изменилась. Раньше я жила одним мгновением. Отмечая про себя: вот, я пошла, сделала, дышу, ем, пью, учусь. Для меня не было ни прошлого, ни тем более будущего. Своим появлением мать словно запустила стоявшие во мне часы. Как будто у нее одной был ключик от их механизма. Я почувствовала течение жизни, теперь у меня было прошлое, было будущее, я остро чувствовала каждую проходящую сквозь меня минуту.

Конечно, Рене еще в Париже слышала сплетни о моей матери. Модистки – завзятые сплетницы. Они просто жить без этого не могут. Но я каждый раз, когда подруга пыталась мне что-то рассказать, затыкала уши. Я хотела лично узнать все о своей матери.

Я вдруг вспомнила свое давнее увлечение модой и платьями. Вспомнила ту маленькую девочку в мастерской, кипу журналов, пахнущих плесенью, попугайскую роскошь модных нарядов тех времен. Полузабытые имена модельеров, наставления, лившиеся со страниц.

«Корсет создает женственный силуэт, позволяет женщине сохранять хорошую осанку и достоинство, снимает давление с области диафрагмы, следуя естественным изгибам женской фигуры…»

Шанель отрицает корсет и смеется над самой мыслью о том, что он помогает сохранять достоинство.

– Достоинство – внутри. Сохранять хорошую осанку помогает самодисциплина. А корсет только стискивает и уродует тело, не дает свободно двигаться и дышать. Пусть кто-нибудь из этих мужчин-модельеров поносит корсет, я на них посмотрю.

Она безжалостно развенчивает своих коллег по цеху. Это превращается в игру: я называю имя модельера – она перечисляет, почему он плох. Впрочем, некоторым достается и похвала.

– Чарльз Фредерик Уорт? В свое время был хорош, но выдохся. Его время давно ушло. Жак Дусе с его любовью к полупрозрачным тканям? Что ж, это красиво. Но только на сцене, а не в жизни. В жизни женщина, надевшая его платье, сначала получит кучу непристойных предложений, а потом воспаление легких. Все эти муслины хороши только для актрис и женщин легкого поведения. Например, Айседоры Дункан. Вы видели Айседору Дункан в Париже?

Кажется, моя мать плохо помнила, сколько мне лет.

– А я видела. Мне рассказали о ней друзья Боя. Она жила на улице де Вильер и выступала с танцевальными импровизациями перед толпой своих поклонников. Как-то меня отвели посмотреть. Сплошная жестикуляция и откровенная эротика, никакого искусства! К тому же она была нетрезва, во всяком случае, вино там лилось рекой. А один бородач, якобы художник, погладил Айседору по ягодицам. Я его не осуждаю – зад этой так называемой танцовщицы был едва прикрыт платьем от Дусе, поэтому похотливый порыв мужчины вполне понятен. Но противнее всего, что никто, даже сама Дункан, не возмутился, и все зааплодировали! Там было так принято выражать свое восхищение. Все они – и Пакен, и Пуаре, и Фортуни – творили наряды, не предназначенные для живой женщины и реальной жизни. Для восточной рабыни, томной наложницы – да. Прочь отделку! Долой перья, вон корсет!

Она смеялась, и мне было приятно поддержать разговор на интересную ей тему. Я, кажется, поняла ее сразу. Она была бунтарка и революционерка. Ей доставляло неподдельное наслаждение идти против течения. Она словно нарочно ломала устоявшиеся взгляды и находила удовольствие в том, чтобы бросать вызов стереотипам.

Для нас с Рене она сняла номер в «Нормандии»: две спальни плюс общая гостиная. К одной из спален примыкал еще маленький дамский кабинет, она досталась мне. Полагаю, этим мать хотела тонко подчеркнуть разницу между отношением ко мне и к Рене. Но кабинет был нам просто необходим – мы часто засиживались в нем вечерами. Это была уютная комната, задрапированная бледно-розовым бархатом. Все наши с матерью секреты оставались там.

Она рассказывала мне о своем детстве, почти таком же грустном и одиноком, как мое. Зависимая, слабая мать. Легкомысленный и жестокий отец. Мать всегда болела.

– У нее была астма, и она задыхалась. Однажды утром мы нашли ее мертвой. Отца рядом не было. Он уехал куда-то на ярмарку. Помню, как я смотрела на свежий холмик. Отец приехал только через неделю и сразу стал думать, куда нас деть. Дети были ему не нужны. Дедушка с бабушкой тоже не могли нас взять, им было просто некуда. И тогда мои братья Альфонс и Люсьен уехали в деревню. Их взяли в крестьянские семьи. Это хорошо звучит: дети будут расти на воле, приучаться к полезному труду… Но на деле крестьяне обращались с приемышами хуже, чем со скотом. Братья пошли по стопам отца и просто переезжают с ярмарки на ярмарку. А девочек – меня, Джули и Антуанетт – отец отдал в сиротский приют в Обазине. Там красивые места, и монастырь выглядел прелестно, но для меня он был хуже тюрьмы, ведь я привыкла к вольготной жизни. Хуже всего были эти дортуары, где кровати…

– Стояли вплотную друг к другу, – закончила за нее я.

– Да. Остаться в одиночестве было невозможно. Я каждый день ждала, что отец за нами вернется. Мне пора было идти к первому причастию, и я была уверена, что он не пропустит этот день. Но он только прислал мне платье для первого причастия, пышное, все в оборках и кружевах, а еще вуаль и розовый веночек. Мне следовало обрадоваться, но я разревелась. Так как поняла, что означает этот дар: отец не приедет. Чтобы успокоить себя, я…

– Сочинила про него сказку? Какой он хороший и как приедет за тобой?

– Да. Я услышала, что люди, чтобы зарабатывать деньги, ездят в Америку. И говорила всем, что он уехал в Америку. Из Америки не так-то просто добраться до Обазина. Но когда он заработает в Америке много денег, он вернется. Жужу и Антуанетт меня поддерживали. Ах, я ужасно раздражала монахинь! И своими фантазиями, и тем, что все время убегала с уроков. А еще я не желала учиться домохозяйству и терпеть не могла шить.

– Ты? Не любила шить?

– Представь себе. Я постоянно теряла иголки, до крови колола пальцы и пачкала кровью шитье. А на мои швы смотреть было нельзя без слез. Монахини полагали, что я делаю это нарочно, и назначали мне епитимьи. Ах, молитвы-молитвы-молитвы! Я намолилась на всю оставшуюся жизнь. А еще монахини усаживали меня переписывать от руки Евангелие или оставляли без сладкого. Из-за последнего Жужу и Антуанетт на меня страшно дулись, ведь я не ела сладкого и всегда делила свой пирожок между ними. Монашки видели, что меня огорчает невозможность порадовать сестер, и прибегали к этому наказанию чаще, чем к другим. Ох, я терпеть не могла этих святош! И ждала дня, когда хоть кто-нибудь заберет меня из обители. У нас же было полно родственников! Все эти бабушки, дедушки, тетушки! Почему они бросили нас? Похоже, монахини тоже старательно молились, чтобы меня забрали куда-нибудь подальше, потому что тетушка Луиза наконец сжалилась и увезла нас оттуда. Правда, свободы у нее было не больше, чем в монастыре, но, по крайней мере, я делила спальню только с одной девочкой – со своей тетушкой Адриенн. Мы с ней подружились, и я считаю ее сестрой. Ты скоро ее увидишь. Но самое главное – тетушка Луиза делала шляпки. Она покупала в соседнем городе такие фетровые и соломенные заготовки, просто неотделанные шляпы, перекраивала по своему вкусу и придумывала отделку. Получалось у нее скорее дурно, чем хорошо, но, по крайней мере, оригинально, не как у всех. А еще у тетки был огромный запас любовных романов в мягких обложках, они тогда печатались в воскресных приложениях к газетам. Кажется, никто не понял, что это чтение вовсе не предназначено для юной особы, и я успела напихать себе в голову столько сентиментальной чепухи, что просто удивительно, как я не спятила окончательно!

О своей юности мама говорила мало. И я догадывалась, что там, в этой юности, было нечто, о чем ей не хотелось вспоминать. Не относилась ли к числу неприятных обстоятельств и ее встреча с моим отцом?

Меня представили сестрам матери, моим теткам Адриенн и Антуанетт. Не знаю, что она им сказала. Но ни одна из них никогда не дала понять, что знает – я дочь Шанель. Тетки называли меня «наша маленькая кузина» и были очень со мной ласковы. От меня не ускользнуло, что они восхищаются матерью и подчиняются мне. Она нарочно выписала их в Довилль, чтобы они демонстрировали ее наряды на улицах и в салонах. И они, оставив свои дела, приехали. А это что-нибудь да значит.

Моя мать умела заставить весь мир крутиться вокруг себя. Всех людей. Или почти всех, исключая Артура Кэйпела, англичанина, которого друзья называли Бой.

В воссоединении семьи он не участвовал – был в Париже. Мать ничего определенного про него не сказала. Вероятно, ее смущала необходимость обсуждать свою интимную жизнь с молодой девушкой, своей новоявленной дочерью.

– Он мой отец? – наконец отважилась спросить я.

– Нет, что ты! – вскрикнула Шанель.

Мне показалось – или в ее голосе действительно прозвучало сожаление.

Больше ни слова сказано не было. Но мне и не требовались слова. Хватило того, что я успела понять непостижимым своим чутьем. Хватило ее мыслей, что однажды прозвучали у меня в голове. Она любила его. И мучительно ревновала, всеми силами скрывая эту ревность. Она боялась его потерять – и знала, что потеря неизбежна.

Я тоже боялась. Боялась увидеть его снова. В тот короткий миг, когда я увидела свое отражение в его зрачках, я почувствовала, что падаю в бездонный колодец, ощутила головокружение и радостное замирание сердца. Но я догадывалась, что может предвещать этот миг и какие беды может сулить. И все же мы встретились, причем тогда, когда я была совсем к этому не готова. Я выходила из «Нормандии», чтобы направиться в бутик. К этому времени я уже носила костюм из мастерской Шанель и ее же шляпку. На мое прежнее платье мать уронила слезу и попросила его выбросить. Я решилась возразить:

– Но оно новое. Я сшила его прямо перед отъездом из Парижа. Я не могу выбрасывать такие вещи.

Мать посмотрела на меня с интересом.

– Я понимаю, – согласилась она. – Старое платье – как старый друг. Но друг должен быть хорошим. А этот оттенок зеленого не красит ни тебя, ни меня. Нам стоит избегать таких цветов… Да и покроя тоже. Послушай меня, и все будет хорошо.

Она была права. Примерив принесенный из мастерской костюм, я просто ахнула. Мне всегда казалось, что моя внешность оставляет желать много лучшего. Но, увидев свою мать, усомнилась в этом. Мы были похожи, только она красива, а я нет. Как такое могло получиться? Разумеется, дело было в обаянии. Но важную роль играл и фасон платья. Новый наряд был для меня идеален, подчеркивал достоинства фигуры и скрывал недостатки. Я даже перестала сутулиться и научилась лихо заламывать шляпку. И вот в таком виде я встретила у «Нормандии» Боя – он только что подъехал в автомобиле.

– Малютка… – произнес он. – Малютка Катрин…

Его лицо вдруг стало печальным. Я не знаю, что он подумал. Вероятнее всего, предположил, что я влилась в ряды девушек легкого поведения или попала на содержание к какому-нибудь средней руки коммерсанту. Видеть это выражение на его лице было невыносимо, поэтому я поспешила в двух словах объяснить произошедшее.

– Я так рад за тебя! – воскликнул он. – Это же чудо – быть совсем одной на свете и вдруг найти родственников, вот так, случайно. Считаю себя тоже причастным к этому чудесному случаю. Теперь вы в некотором роде моя родственница. И какая хорошенькая! Да ты красотка, малютка Катрин!

Я улыбалась. Мне было приятно его восхищение и то, как просто он объяснил наши нынешние отношения. Да, это он умел. Он был настоящим светским человеком, который может говорить о чем угодно, для всего найти слова и не показаться ни грубым, ни вульгарным. В этом я уловила сходство между ним и моей матерью.

Они оба были сильными. От них прямо-таки исходила сила. Может быть, потому он и не хотел на ней жениться, а вовсе не из сословных соображений.

Вот какие мысли возникали у меня в голове, когда я думала о них обоих. Впрочем, я была еще слишком молода, чтобы хорошо разбираться в отношениях мужчины и женщины. И просто принимала восхищение Боя, оно доставляло мне радость.

– Я подвезу тебя? – предложил он.

Мне не хватило ума отказаться. И мы вместе подъехали к бутику на Гонто-Бирон. Хотя я вообще не должна была туда идти, раз уж появился Бой.

Моя мать стояла у дверей. Ее поза, как всегда, была непринужденной и изящной. И только по повороту головы, по тому, как нетерпеливо она теребила перчатку, можно было понять, что она взволнована. Только увидев ее лицо, я поняла, как она ждет и любит его. Она поворачивала за ним голову, словно цветок за солнцем. А меня словно и не увидела. Когда же заметила, что Бой в автомобиле не один, по ее лицу скользнула досада. Она не могла при мне броситься ему на шею и покрыть его лицо поцелуями. Она должна была принять нас обоих в своем изящном кабинете и некоторое время поддерживать светскую беседу со своим любовником и «двоюродной сестрой», говорить ему об обстоятельствах счастливой встречи и тому подобные глупости.

Ни одному человеку в мире не может быть приятно, если его на кого-то променяли. Тем более ребенку. И тем более, если речь идет о его матери. Правда, наши обстоятельства были уникальными.

И я простила ее. Не сразу, но простила.

Такова уж она была. Выше вопросов морали. Очень щепетильная во всем, что касалось внешних приличий, очень сдержанная, она порой делала или говорила что-то, что казалось мне не вполне этичным, а иногда и просто циничным.

Один случай произошел незадолго до этой встречи. Мы ужинали вместе, и Шанель была в приподнятом настроении. Ее дела шли в гору. Ей удалось заполучить в качестве клиентки саму баронессу Анри де Ротшильд. У этой баронессы, дамы отвратительного нрава, случился скандал с ее модельером Полем Пуаре, у которого характер тоже был не сахар.

– Представь, дорогая, баронесса решает обновить свой гардероб для курортного сезона. Она звонит Пуаре и намекает, что слишком хороша, чтобы являться к нему лично. Для Пуаре это не новость, он всю жизнь проработал с аристократками, которые шаг боятся сделать, чтобы не споткнуться, не переутомиться, не загореть на солнце, не простудиться на ветру. И он посылает на дом к баронессе своих лучших моделей, чтобы те продемонстрировали ей наряды. Баронесса, как и положено женщинам в стиле Пуаре, средь бела дня валяется в постели, вокруг на кушетках – светские бездельники, прожигатели жизни, альфонсы и прочие приближенные молодые люди. И вот картина: девушки дефилируют вокруг ложа баронессы, она лорнирует наряды, а хлыщи, ничуть не стесняясь, отпускают шутки относительно телосложения барышень. Конечно, Пуаре разгневался и отказал баронессе в своих услугах. Но она не из тех женщин, что прощают обиду! Узнала у знакомых, кого из конкурентов Пуаре ненавидит больше всего. Разумеется, ей назвали мое имя – господин Пуаре давным-давно вынес мне вердикт: ни на что не годна. И вот теперь ему остается только локти кусать. А баронесса не просто обновила у меня гардероб, но и посылает ко мне своих приятельниц и родственниц. А это же золотые горы!

Я чувствую, что Шанель ждет от меня отклика, и отвечаю:

– Господин Пуаре поступил благородно, вступившись за своих моделей.

Вероятно, я говорю что-то не то, поскольку вижу, как матовая белизна ее лица заливается розовым.

Помолчав, она говорит:

– Бесспорно.

И чуть позже:

– Я сообщила баронессе, что демонстрации моделей и примерки провожу только у себя в салоне.

Я понимаю, что она имеет в виду. В ее присутствии баронесса не посмеет быть грубой с манекенщицами. Люди ведут себя возле Шанель так, как хочет она.

Ее беда в том, что она способна любить и уважать только тех людей, которые сопротивляются ее воле. И я решаю про себя, что если это единственная возможность завоевать ее любовь – я пойду на это.

Оставался еще один вопрос, который меня беспокоил. Это были деньги.

В Париже, распоряжаясь нашими невеликими финансами, я чувствовала себя если не состоятельной, то вполне обеспеченной. У меня не бывало внезапных желаний, как у Рене, я не сходила с ума по безделушкам, отличалась умеренностью в еде; кроме того, я была сама себе хозяйка. То же самое я чувствовала в «Приливе». Но теперь, переехав в роскошный номер «Нормандии», я ощущала себя очень бедной. И не знала, что могу себе позволить, а что нет. Я жила на деньги матери, а не на свои.

Ох, как же я завидовала Рене! Она в который раз поразила меня легкостью своего нрава. Рене не задумывалась о нашем положении и о том, на чьи средства мы тут живем. Все происходящее эта парижская девчонка, дочь актрисы, воспринимала как подарок судьбы. Теперь, когда нам не надо было думать об оплате отеля, она спустила все деньги на новое нарядное платье и была совершенно счастлива. Зная, как она воспитана, я не решалась ее в чем-либо упрекнуть.

И все же мне следовало подумать о будущем. Скоро нам придется вернуться в Париж, мне – к учебе, Рене – к работе. Захочет ли мать видеть меня там? И как будут строиться наши отношения?

Я было заикнулась о возвращении в Париж, но Шанель воспротивилась:

– Ты такая бледная, Вороненок. Подожди, погрейся еще на солнце, подыши морским воздухом. Мы уедем осенью, все вместе, я тебе обещаю.

На этот раз я решила покориться.

– Но мне не по карману такая жизнь!

– Не думай об этом, – приказала моя деспотичная мать. – Ты не будешь ни в чем нуждаться, пока я жива. Можешь бросить учебу, если она тебе тяжела. Я найду для тебя занятие, поверь.

Что я должна была сделать? Заплакать от счастья? Благодарить? Расцеловать ее? Я не чувствовала радости. Жить на чужие деньги – значит не иметь денег вовсе. Ведь я не могла ими распоряжаться по своему усмотрению.

Но я только сказала:

– Мне бы хотелось продолжить учебу.

Она кивнула, как мне показалось, одобрительно.

Вернувшись в «Нормандию», я увидела, что Рене собирает вещи.

– Куда ты?

– В Париж. Мой отпуск подходит к концу. Если не вернусь к назначенному дню, хозяйка мастерской меня вышвырнет. А у меня так и не нашлось богатой кузины…

Вот это да! Я обняла Рене за плечи.

– Послушай, тебе незачем возвращаться в Париж.

– Пусти! – Рене вырвалась. – Я знаю, что ты обо мне думаешь! Но у меня тоже есть гордость. Я не хочу быть приживалкой.

– И я тоже, – сказала я.

Она замерла.

– Мы вернемся в Париж вместе. Хочешь? Но только осенью. А сейчас… Может быть, тебе попробовать поискать работу в Довилле?

Это и в самом деле была отличная мысль. Когда я спросила у матери, в каких мастерских Рене стоит поискать работу, она улыбнулась:

– Пусть работает у меня. А если захочет, может еще подрабатывать манекеном. Я моделирую туалеты только на манекенах, иначе у меня не получается.

Когда я впервые увидела, как работает Шанель, это меня потрясло. Я вспомнила, как однажды встретила в Париже художника. Он расставил на улице мольберт и рисовал какой-то уголок здания. Весь мир словно исчез для него, кроме этого уголка, палитры и холста. На лице было выражение абсолютной сосредоточенности. И в то же время я не раз видела маляров, которые красили стены. Они насвистывали, смотрели по сторонам, зевали и почесывались, не переставая махать кистью.

Я видела, как работают обычные портнихи. Та же мадам Роже, которая шила нам платья. Ее работа отличалась от работы моей матери так же, как труд маляра от вдохновенного труда художника. Я была счастлива смотреть на Шанель. И рада, что Рене так удачно пристроена. И лишь иногда чувствовала пустоту, словно на месте выпавшего молочного зуба. Только про зуб забываешь, и потом вырастает новый… А нового брата у меня появиться не могло…