Текст книги "Гортензия в маленьком черном платье"

Автор книги: Катрин Панколь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Странное зрелище являла собой эта дуэль двух стариков. Он в инвалидном кресле, парализованный, со скрюченными ногами, и он корчился, желая что-то сказать, что-то рычал, а она, тяжелая, грузная, стоящая на последней ступеньке стремянки, теребящая сумку из красного нейлона, отказывалась спускать ее вниз.

Они уже знали, кто победит, но не хотели слишком сдаваться, поскольку дух этой битвы был последней живой, горячей страстью, которая им осталась.

* * *

Она его видела! Она видела его!

Она припарковала машину за университетом. Разговаривала через стекло со студентом, который бежал за ней от улицы Пастера. Она пыталась въехать на паркинг, он постучал в окно. Она остановилась, открыла. Это было неудачное место и неудачное время, ей нужно было читать лекцию, но он очень просил его выслушать. «Садитесь, – сказала она, сгребая бумаги и книги с соседнего сиденья, сбрасывая их назад, на подстилку Дю Геклена, который недовольно заворчал. – Прости, дружище! У нас образовалась компания».

Падал мелкий дождь, пронизывая до костей, порывы ветра выворачивали наизнанку зонтики, гоняли по улицам бумажки и пакеты. Студент пригладил рукой волосы, дул на озябшие пальцы, на носу висела капля.

Его звали Жереми, а поговорить он хотел о своем дипломе. Увидев Дю Геклена, он сперва слегка отпрянул в испуге. Но потом сел на переднее сиденье, прижавшись к дверце, чтобы быть подальше от Дю Геклена. Парню было двадцать пять лет, плечи сгорблены, щеки в маленьких прыщиках, бритые виски. «Он, видимо, рано облысеет», – проскочила у Жозефины невольная мысль. Она тут же вспомнила Антуана: вот кто ужасно боялся, что у него выпадут волосы. Он утверждал, что есть три роковых возраста, способствующих облысению: двадцать, сорок и шестьдесят лет. Потом можно уже не волноваться. Он признавался ей, что облысение – проблема номер один для мужчин. Поважнее, чем любовь.

– Что случилось, Жереми?

– У меня не получается, мадам. Не получается.

Он писал свой диплом о развлечениях в средние века, о хорошем питании, праздниках, танцах, песнях, сексуальном наслаждении, контроле церкви, о практиках, которые считались развратными, а следовательно, сатанинскими. Он начал эту работу с удовольствием, самоуверенно и нахально развлекая читателя скабрезными анекдотами, муссировал тему сексуального страха, который внушала женщина и ее генитальный аппарат: «Он холодный, влажный, а матка испытывает странное наслаждение, напоминающее чувства змеи, которая в поисках тепла заползает спящему человеку в рот. Сексуальная мощь женщин внушает опасение. Избыток влажности в женском теле дает ей неограниченные способности к сексуальному акту. Она не может быть утолена, ее вожделение постоянно возобновляется. Говорят, кстати, что женщина – единственная самка в животном мире, которая желает сексуальных отношений после оплодотворения». Чувствовалось, что он наслаждается темой. Но, увы, он изрядно растерял свою самоуверенность перед лицом трудностей, которые появились на его пути.

Жозефина просмотрела его доклад. Слишком много анекдотов, никакого плана, явный недостаток знаний и стиля.

– Это набор слов. Вы теряете нить, поскольку у вас нет четко выраженной позиции. Когда вы рассказали все анекдоты, вам стало не о чем писать.

– Об этом я и хотел с вами поговорить.

– Ну, вы нашли не очень-то подходящее время, у меня через пять минут лекция!

– Ну пожалуйста, мадам Кортес!

Он посмотрел на нее грустными глазами бродячего пса с большой дороги. На шее у него были красные пятна, следы экземы, и он машинально почесывался, прикрывая при этом глаза, словно это доставляло ему удовольствие.

– Может быть, встретимся после лекции?

– Мы не сможем поговорить, будет столько народу…

– Ну тогда договоримся на следующий раз…

Она поискала в сумке еженедельник, нашла его и, поворачивая голову к молодому человеку, заметила красный минивэн, который был припаркован на стоянке. Минивэн с картинкой на левом боку. Почему эта машина привлекла ее внимание? Может быть, она подумала о том, что говорят о красных машинах: они чаще, чем другие, попадают в аварии? А может, ее заинтересовала картинка: голова охотничьей собаки? И где сейчас ее мобильный? Похоже, в сумке его нет. Она теряла его уже третий раз за две недели! И всегда находила почти что с сожалением. Как будто она не желала быть обнаруженной. Как будто хотела, чтобы все оставили ее в покое.

Ей необходимо побродяжничать. Подальше от Парижа, от Зоэ. Подальше от Лондона, от Филиппа, от Ширли. Имея с собой в качестве спутника только старого доброго Дю Геклена.

Хотя Жозефина внимательно слушала студента, она тем не менее заметила, что из машины вышел человек, хлопнул дверцей и решительным шагом направился в ее сторону. С трудом разбирая реплики Жереми, она наметила в еженедельнике время встречи, подумав при этом, что минивэн ужасно забрызган грязью: «Да, да, мы можем увидеться в следующий вторник. Встретимся в кафетерии, я перечитаю ваш текст и смогу с вами поговорить более подробно и основательно». Жереми кивал: «Да, вы очень мне поможете, а то я начинаю утрачивать веру в себя, я, видно, начал слишком быстро…» – «Слишком быстро и слишком дерзко», – добавила она, улыбнувшись.

Человек приближался, она смотрела, как он идет навстречу ветру, слегка наклоняясь вперед, уткнув нос в воротник пальто… Он двигался словно в замедленной съемке. Она не видела ни его глаз, ни лица, но знала, что это он.

Ей захотелось закричать, поднять руку, защищаясь. Он сейчас разобьет стекло машины, это точно. Жозефина задохнулась от ужаса.

– Что с вами, мадам? Вы вся дрожите…

– Нет-нет, все нормально.

Человек прошел мимо. Так близко, что задел рукой дверцу, но на сидящих в машине даже не посмотрел. Она заметила лишь рукав из грубой промасленной ткани, затем спину, плечи, руки в толстых перчатках. Он был высокого роста, двигался легко и энергично. В его походке была почти кошачья упругая легкость, в движениях – уверенность человека, которого не остановишь приказом или угрозой. Она не увидела его лица и не поняла, сколько ему примерно лет.

Посмотрев на часы, Жозефина вскрикнула: «Боже, я опаздываю на лекцию! А мне еще надо сделать один телефонный звонок. Вы можете предупредить всех, что я скоро приду?»

Жереми вышел из машины, рассыпаясь в благодарностях: «Мерси, мадам, мерси, мадам. Вы знаете, вам удалось меня успокоить». Она перевела дух, дождалась, когда сердце перестанет бешено биться, и тоже вышла из машины. Вокруг завывал апрельский ветер.

Первое, что она сделала, – записала номера той машины. Табличка была забрызгана грязью, владелец мог нарваться на штраф от дорожной полиции. Номера были старые, заканчивались на 89. Департамент Йонн. Префектура Осер. Субпрефектура Санс. В 1234 году в Сансе Людовик Святой женился на Маргарите Провансальской. Еще там скрывался папа Александр III с 1162 по 1165 год.

Она с удивлением отметила, что собака на рисунке довольно симпатичная, с красивой умной мордой и длинными коричневыми ушами, висящими, как перчатки. Казалось даже, что она улыбается.

Она спросит у Гарибальди, кто владелец этой машины. Она с Гарибальди практически никогда не виделась, но знала, что может на него рассчитывать. Их словно связала невидимая нить после смерти Ирис и Лефлок-Пиньеля^*. Они вместе прошли с инспектором через все это расследование. Сперва не доверяли друг другу, потом доверились и наконец стали даже почти друзьями. Она иногда видела его имя в заметках на полосе криминальной хроники и тогда отправляла ему коротенькую смску: «Браво, вы просто молодец!» Он всегда отвечал: «Спасибо. А вы как поживаете?» Это был одинокий, молчаливый человек. Но достаточно было ему услышать в трубке произнесенное Жозефиной: «Алло! Это я», чтобы его голос теплел и с невыразимой нежностью отвечал: «Мадам Кортес, как раз сегодня утром я о вас думал…» Это, скорее всего, было преувеличением, но ее радовала мысль, что он вспоминает ее добрым словом, бреясь перед зеркалом.

Она обернулась, убедилась, что тот человек ушел, подошла к автомобилю, обошла его вокруг. В кузове насыпана земля, колеса в грязи, стекла засаленные. Не похоже, чтобы владелец сдувал с него пылинки и начищал по воскресеньям под звуки радио.

Она сделала вид, что в ботинок попал камешек, сняла его, стала вытряхивать, опершись на дверцу машины. Украдкой заглянула в кабину. Заметила там кучу разных вещей: инструменты, бумаги, мешки кукурузы, пшеницы, подсолнечных семечек, саперную лопатку, резиновые сапоги, карманный фонарик, швейцарский перочинный нож, клубки шпагата, пластиковые пакеты, секаторы, кепку-бейсболку, веревку, старые тряпки, разноцветные проводки, батарейки, соломинки, пакеты с зерном для птиц, скатерть, кувалду, а в нише для перчаток – шурупы, винты, каталог сельскохозяйственных товаров «Санглиер» и такой же каталог фирмы «Брикоман». Этот человек, видимо, фермер. Живет в деревне или небольшом поселке. Обрабатывает землю, выращивает скот. Почему он следит за ней? Может быть, он шпионит для кого-то другого? Или же… это городской житель, и он просто в целях маскировки воспользовался этой грязной рабочей машиной?

А может быть, он ее украл?

Она заглянула с другой стороны. Еще какие-то мотки проволоки, упаковки пива, шампунь, конфеты «Крема» и… завернутое в ярко-зеленую тряпку охотничье ружье.

Она не помнила, как в тот день читала лекцию, она была как сомнамбула. Слова слетали с ее губ, но в их смысл она не вдумывалась. Она не была уверена, что вообще говорит что-то, голос висел в воздухе. И она слушала его, удивляясь: откуда он, зачем.

Тема лекции была: «Женское начало в Романе о Розе”».

Она смотрела на третий ряд аудитории, скороговоркой выпаливая текст лекции. Студенты усердно записывали. А человек был на месте, как обычно.

– Играя на пристрастии женщин к моде, с женоненавистническим пылом утрируя это пристрастие, «Роман о Розе» муссирует, облекая в аллегорические формы, угрожающее намерение некоторой части женщин поглотить, пожрать мир мужчин. Как утверждает автор рондо, датирующегося этим временем, жадные, алчные модницы тринадцатого века изнывали от желания получить кусочек кожи возлюбленного – «un tronson de vo pel» – и приколоть его к своему платью.

Когда она произнесла слова «un tronson de vo pel», ей показалось, что человек как-то отреагировал, оживился. Показалась ли ему эта идея нелепой или, наоборот, ему захотелось отрезать и пришпилить к одежде кусок кожи своей любовницы?

Она украдкой наблюдала за ним.

Ей было не так страшно, как при его предыдущих появлениях, как будто, заглянув внутрь его минивэна, она получила некоторое преимущество.

«Да, но ружье… Конечно, все так, но ружье…» – пронзила непрошеная мысль.

Потом, как обычно, ближе к концу лекции, человек отделился от стены, выпрямился, тихо приоткрыл дверь и выскользнул в коридор. Жозефина решила, что найдет предлог, чтобы попросить одного из студентов проводить ее до машины.

И потом переночует в Лионе. Не было у нее сил сейчас на долгую дорогу домой. Надо только предупредить Зоэ.

И мобильник еще тоже надо найти. Наверное, он завалился за подстилку Дю Геклена. Или застрял между ящиком для перчаток и передним сиденьем.

Какая разница? Она ни от кого не ждала звонка.

Она выехала с университетского паркинга и отправилась в маленькую гостиницу в центре Лиона, уже знакомую и привычную ей. Пансион «Менессон» – так называлась гостиница – представлял собой узкий трехэтажный дом с высоким цокольным этажом. Пятнадцать комнат, вылизанных до блеска, зеленые кретоновые занавески на окнах, волнующий запах шоколадных пирожных на лестницах. Старомодное заведение, принадлежащее мадам Менессон, которая симпатизировала Жозефине и оставляла для нее комнату на первом этаже с окнами на улицу.

А еще мадам Менессон любила Дю Геклена. И он отвечал ей взаимностью. Прижимался к ее ногам, от избытка чувств высовывал язык, изображал изголодавшегося пса, тяжело дыша ловил на лету печенюшку. Она наклонялась, гладила его и ласкала, он ронял слюни от удовольствия.

Этот ритуал повторялся при каждой их встрече.

Каждый раз она ставила ему миску с водичкой в ванной и складывала остатки обеда постояльцев еще в одну миску – красивую, глиняную. Дю Геклен налетал на миску, как только открывалась дверь, тормозил на секунду, вдыхал аппетитный аромат и потом, урча и чавкая, поглощал все содержимое. Потом валился на пол, поворачивался на спину и раскидывал ноги с грацией расчлененной лягушки.

В этот вечер, зайдя в комнату, Жозефина зажгла только ночничок с розовым абажуром, стоящий в комнате у кровати. Сняла туфли, улеглась на кровать, повторяя про себя: «Я видела этого человека! Я видела этого человека! Наконец-то! Я узнаю, кто он такой, состоит ли на учете в полиции, сидел ли в тюрьме, или же это обычный мирный гражданин». Останется только узнать, почему же он преследует ее. Но вид у него не страшный, честно говоря.

Да, но… имеется еще и охотничье ружье у него в минивэне.

Она лежала на постели в каком-то тревожном полусне-полубреду, глядя в окно через задернутые занавески на огни города, слушая хриплое мерное дыхание Дю Геклена, который, насытившись, уснул, шаги постояльцев, возвращающихся в свои комнаты, – голоса окликали друг друга, назначали встречи в кафе или по дороге – и тут ее пронзила мысль: этот человек ничего о ней не знал.

– Он ничего обо мне не знает, это очевидно!

Он знает, как ее зовут, знает, что она читает лекции по Средним векам в Лионском университете, что пишет романы, возможно, он видел их на тумбочке возле кровати у своей жены, дочери или матери, но ничего другого он не знает. Почему тогда он так подолгу слушает ее лекции, стоя недвижимо у двери?

Есть еще какое-то обстоятельство.

Которого она не знает.

А еще есть это охотничье ружье в его машине, завернутое в ярко-зеленую тряпку.

* * *

Она встала. Села на батарею под окном, положила сверху ноги, раздвинула шторы, обняла колени руками. Свет ночных фонарей разрисовывал ночь длинными, тревожными линиями. Время где-то половина десятого. Улица была пустынна. На темном небе – ни звездочки. Сегодня она не станет говорить с отцом, она будет гадать по книге. Попробует растолковать послание из слов.

Она соскучилась по Филиппу.

Она не говорила с ним об этом человеке.

Она вообще с ним в последнее время почти не говорила.

Она одна-одинешенька против этого человека, который преследует ее.

Проснулся Дю Геклен. Подошел, положил свою тяжелую голову ей на колени. Давил изо всех сил, словно настаивая: «А я-то здесь, ты меня-то не забывай!» Она погладила его по морде, поцеловала в нос: «Знаю-знаю, знаю все, что ты сказал бы мне, если бы умел говорить».

Он деликатно лизнул ей руку, словно прося позволения, провел шершавым языком по пальцам, принялся облизывать бурно и настойчиво, даже навязчиво, поскольку она никак не реагировала. «Мне не нравится, когда ты молчишь, – казалось, говорил он, – ну пошуми, ну закричи, не сиди так, не копи мрачные мысли. В тишине все делается страшным и ужасным».

Она легонько шлепнула его по спине и сказала: «Да-да, я поняла, но как тебе это объяснить? Я знаю, что ты все поймешь, у тебя ведь были в твоей собачьей жизни и голод, и боль, и сражения. Я не забыла, что подобрала тебя, когда ты бродил по улицам Парижа, ночью, прогуливаясь в компании Лефлок-Пиньеля, помнишь? Я сначала испугалась тебя, до того ты был уродливый!»

При воспоминании о Лефлок-Пиньеле Жозефина аж подпрыгнула. «Ты что, дурочка, – успокоила она себя тотчас же. – Он не может тебя преследовать, он давно умер, а вот его сообщник, не помню уже, как там его звали? У него было трудное для запоминания имя, Ван ден Чего-то там».

Ван ден Брок.

На процессе Ван ден Брок получил десять лет тюрьмы как сообщник в убийстве Ирис Дюпен. Он отрицал обвинения в подстрекательстве к убийству, уверял, что был всего лишь свидетелем безумия, охватившего человека, который, действительно, был его другом. Это было пять лет назад. Он еще не должен был выйти из тюрьмы. «А почему бы нет? – вдруг задумалась Жозефина. – Ведь его могли оправдать условно-досрочно. Нет, нет! Я бы его узнала! И к чему ему бродить среди студентов? Никакого смысла».

Ночью все становится страшным и ужасным. Тени становятся длинными, выпускают когти. «Что так уж изменилось в этой розовой комнатке, что я сижу и дрожу от страха? И что это за страх? Тот, что родом из Лондона? Будь честной, Жозефина, не лги себе. Ложь – плохой советчик. Она увлечет тебя в опасные подземелья, а потом удерет от тебя с ехидным улюлюканьем».

Легкий белый дымок заклубился возле вентиляционного отверстия в комнате, пролетел перед ее глазами и растворился в воздухе.

Она соскучилась по Филиппу.

Она позвонила на вахту, спросила у мадам Менессон, не находила ли та ее телефон. Возможно, она сегодня утром забыла его на стойке.

– Опять вы телефон потеряли! Да вы нарочно это делаете, мадам Кортес! – смеясь, воскликнула мадам Менессон.

– Я положу его во внутренний карман сумки и не стану больше бросать где попало.

– Уж конечно! А то у вас это превращается в какую-то манию!

Жозефина нервно хохотнула и повесила трубку.

* * *

Потеряет-потеряет. Снова обязательно потеряет.

Она не хотела, чтобы английский номер высвечивался на ее экране. Когда Жозефина его видела, она не отвечала. Ей нечего было сказать. Бесполезно добавлять к этому слова.

Уголки ее губ потянулись вниз, словно к ним привесили гирьки, она едва сдержала слезы. Она одна-одинешенька. Или чувствует себя одинокой.

Какая, в сущности, разница?

Это случилось несколько недель назад в Лондоне.

Близился день рождения Филиппа. Она купила два билета на музыкальную комедию «Книга мормона», о которой говорил весь Лондон. Девять премий «Тони», в том числе в категории «Лучший мюзикл». Она заботливо спрятала их в кошелек рядом с фунтами и евро. Но Жозефине хотелось сделать Филиппу еще один сюрприз. Подарить ему репродукцию рисунка Люсьена Фрейда. Она была выпущена ограниченным тиражом. Безумная прихоть, это точно. Это безумие она читала в глазах Филиппа каждое утро, каждый вечер он уносил его в свой сон. Безумная прихоть возникла, когда он читал каталог живописи, попивая старый тягучий виски. Он ткнул пальцем в страницу каталога, задержал его на мгновение, пожал плечами, глубоко вздохнул и перевернул страницу.

Жозефина заметила это и в душе возрадовалась: «Теперь я придумала, что подарю ему на день рождения! Ничего, что придется разбить копилочку! Пропади они пропадом, и скупцы, и скупердяи!”[23]23
  Мольер, «Скупой». Пер. Н. Немчиновой.


[Закрыть]»

Жозефина прошлась по лондонским галереям в поисках нужного рисунка.

Она шла, счастливая и радостная. Солнышко, холодное февральское солнце, ласкало ее затылок, щеки, запястья. Она нахваливала себя вполголоса: «Ну кто еще, кроме меня, может читать в мечтах Филиппа, угадывать его секретные желания?»

Только влюбленная женщина расшифровывает знаки: взгляды, вздохи, дрогнувшее веко, сжавшийся кулак. Влюбленная женщина всегда начеку.

Ей надо было навести справки, найти в журналах название и адрес галереи, где выставлены эти рисунки. Кропотливая работа влюбленного муравьишки. Как же это прекрасно, как прекрасно – любить и быть любимой! Она шла вприпрыжку, краснела от стыда за себя, но не могла удержаться и опять чуть подпрыгивала.

«Вчера ночью под вышитым балдахином нашей кровати он сотворил из меня неутомимую потаскуху, которая изнемогла от страсти, обессилела от ласк, но все равно была готова вновь прильнуть к нему и целовать, и покусывать его кожу, увлекая в новую пучину страсти. Недорого стоит такая моя любовь, если мой подарок не будет безумством расточительности!» – пропела она, вспоминая строки из «Песни песней»:

На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя; искала я его и не нашла его. Встретили меня стражи, обходящие город: «Не видали ли вы того, которого любит душа моя?» Но едва я отошла от них, как нашла того, которого любит душа моя, ухватилась за него, и не отпустила его…

И она хихикала в воротник пальто, мороз щипал ее за щеки и за нос так, что хотелось чихнуть.

Она остановилась у галереи «Блейн/Саутерн» на углу Ганновер-сквер и Ганновер-стрит. Там продавались рисунки Люсьена Фрейда. И главное, тот самый, изображающий мрачную комнату, в которой стоят маленький столик и узкая железная кровать с медными шашечками, на которой в беспорядке разбросаны подушки, а на смятом постельном белье угадывается отпечаток обнаженного тела. Она колебалась между ним и изображением тощего пса с грустным, несколько пристыженным взглядом. Он был такой трогательный, внушал сострадание, так и просил: «Ну погладьте меня!»

Но он был уже продан.

– Его купила какая-то женщина. Она тоже, как вы, выбирала между этими двумя, – сообщила ей сотрудница галереи. – Надо признать, они оба хороши, хотя такие разные…

– Это не страшно, – сказала Жозефина. – Тогда я куплю комнату.

Собака была, возможно, милее, нежнее… но кровать шептала: «Я пойду за тобой на край света, мне нравится твоя мужественная уверенность в себе, твой безусловный авторитет».

– А вы могли бы мне красиво упаковать ее? Я приду за ней завтра.

И она вышла, легкая, красивая, и пошла под прозрачным английским солнцем.

Она напевала, чтобы немного развеять счастье.

Но едва я отошла от них, как нашла того, которого любит душа моя, ухватилась за него, и не отпустила его…

Ее чуть не раздавил красный автобус, который поворачивал вровень с тротуаром, он душераздирающе засигналил, аж уши заложило. «Ох, простите меня, я задумалась, – пробормотала она, извиняясь перед прохожим, который обозвал ее сумасшедшей. – Вы просто не понимаете! Знаете Песнь песней”?»

Она изо всех сил старалась не покраснеть во время ужина, когда Филипп рассказывал о Люсьене Фрейде Александру и французским друзьям, приехавшим из Парижа. Он сказал в заключение, что его безумство коллекционера отошло в прошлое, что сейчас перед ним стоят более серьезные задачи. Он выпалил это быстро, на одном дыхании, и Жозефина поняла, что на самом деле он кривит душой.

Каждый внес свою лепту, высказавшись на тему о том, что цены на картины достигли воистину непомерных размеров. Спекуляция стала подлинным бедствием, везде деньги, золото, о самом искусстве уже никто не думает. Ну и что тут поделать, действительно, стоит заняться чем-нибудь другим.

– Вы можете себе представить, сколько обедов для голодных я могу финансировать за деньги, равные стоимости одного такого рисунка? – спросил Филипп. Голос его должен был звучать легко и иронично, но в нем все равно угадывалась грусть.

На следующий день Жозефина вернулась в галерею. Она проходила мимо банка «Барклайс» и тут заметила Ширли. Та шла, глядя под ноги, с пакетом в руке.

– Ширли! – закричала Жозефина, размахивая руками.

– Жозефина… – подняв голову, не сразу ответила Ширли. – Что ты тут делаешь?

– Пойдем попьем чайку? Мне только надо успеть в галерею.

Она показала пальцем на вывеску «Блейн/Саутерн».

Ширли пробормотала: «Уж не знаю, у меня времени просто нет, надо бежать, я спешу, не знаю».

– Но послушай, Ширли, я уже два дня как в Лондоне, а мы еще не увиделись! Ты не пришла вчера вечером на ужин. И, кстати, ты вообще больше не приходишь к нам ужинать. Я, в конце концов, начну думать, что ты меня избегаешь!

Ширли развела руками, потом хлопнула себя по ляжкам несколько раз подряд, словно тонула и звала на помощь. «Нет, нет, – затараторила она, – это только сейчас, ну понимаешь, время так летит, да еще холодно, Мюррей Гроу, дела в приюте, надо бегать по магазинам, а когда ты, кстати, приехала? Как там Зоэ? А как в Париже с погодой?»

Она говорила все подряд, механически поднимая и опуская руки, и пакет забавно двигался в такт ее движениям. Жозефина засмеялась.

– Я надеюсь, твой груз не бьется…

– Нет, нет. Это… Ну, я не знала, что купить и…

Ширли замолчала, словно не знала, признаваться ей или нет.

– Это плащ для Оливера. Он жаловался, что ему нечего надеть, а на улице постоянно идет дождь. Ты же знаешь, какой он. Ворчит-ворчит, а толкнуть дверь и зайти в магазин ему в голову не приходит…

– Как он поживает? Очень хотелось бы его увидеть, – сказала Жозефина и тут же пожалела о своих словах. Она вспомнила, что накануне, когда она заходила на Мюррей Гроу, Пенелопа, которая занималась бесплатными обедами вместе с Ширли, по секрету шепнула ей, что Ширли в дурном настроении, и она думает, что у них там что-то не ладится с Оливером и поэтому Ширли сходит с ума. Бросается на всех.

– Ой… я не хотела, Ширли, у меня вырвалось…

– Что у тебя вырвалось? – поинтересовалась Ширли, воинственно вздергивая подбородок.

– Я не хотела тебя огорчить.

– Огорчить меня? Жозефина, да ты сама не знаешь, что несешь!

В голосе ее слышались агрессивные нотки. Жозефина не могла этого не заметить, ее это несколько обидело. Она протянула руку к Ширли.

– Прости меня, я не хотела тебя обидеть. Что-то не так?

– Да нет же! Все очень хорошо. Почему что-то должно быть не так? Ты уже раздражаешь, Жозефина, своим желанием вылечить всех и каждого, словно весь мир – большая больница!

Жозефина внимательно посмотрела на нее и сказала себе: «Да, точно что-то не ладится». Она взяла Ширли за локоть, увлекла ее в галерею, сказала владелице: «Здравствуйте, я мадам Кортес, я приду за рисунком несколько позже, буквально через час, вы не против?»

Женщина удивленно посмотрела на них, хотела было что-то спросить, но промолчала и просто кивнула:

– Никаких проблем, мадам Кортес. До скорого.

Она бросила озадаченный взгляд на Ширли, та отвернулась.

Жозефина с Ширли вышли, и уже на улице Жозефина спросила:

– А ты знаешь эту женщину?

– Нет. Она меня, вероятно, с кем-то перепутала.

Перед большой застекленной витриной галереи Жозефина остановилась, сжала руку Ширли и сказала:

– Вот посмотри на нас, Ширли, ведь мы замечательные подруги, да? Сейчас мы пойдем пить чай и ты все мне расскажешь.

– Но мне нечего рассказывать!

– Мы не виделись три недели, и тебе нечего мне рассказать?

– Да у меня времени нет.

– Ну, найдешь время, – приказала Жозефина, подталкивая Ширли к улице Пикадилли.

– Мне не хочется ничего рассказывать, Жозефина!

– Ясное дело, это-то меня и беспокоит. Пойдем в «Фортнум энд Мейсон». В это время там полно свободных мест. Пойми, ты не одинока в жизни, у тебя есть я. Я твой друг, ты все можешь мне сказать. И завтра ты придешь к нам в гости на день рождения Филиппа. Это приказ.

– Я не люблю подчиняться приказам. Ты должна была бы это запомнить, Джо, – отвечала Ширли глухо, грустно.

Жозефина была счастлива, поскольку ожидала завтрашний праздник, поскольку была счастлива, что солнце греет ей затылок, поскольку встретила любимую подругу. Она крепко держала Ширли под руку, то отпускала, то вновь сжимала, смотрела на нее, улыбаясь. Она еще раз сказала настойчиво: «Ну давай, Ширли, соглашайся… Если ты не пойдешь, все будет не так».

– Ты правда так думаешь? – промямлила Ширли. Голосок у нее был несчастный-пренесчастный.

Тут Жозефина почувствовала, что она чего-то не улавливает. И по дороге в кафе уже ощутила какую-то беду, нависшую над головой.

Она вытянула шею, чтобы поймать еще немного солнца, а потом вместе с Ширли зашла в большое здание из красного кирпича, где на деревянном панно фисташкового цвета вырисовывались буквы, которые наполняли ее сердце радостью: «Фортнум энд Мейсон».

– А ты читала, что у них написано в меню? – сказала она, пытаясь разрядить атмосферу. – Вот послушай: «1 марта чайный салон открывали Ее Величество Королева, герцогиня Корнуольская и герцогиня Кембриджская и окрестили его Чайный салон бриллиантового юбилея, наполненный радостью и восторгом”». Ох, люблю я англичан! У них необыкновенное чувство торжественности, этикета.

Ширли, казалось, была целиком погружена в созерцание меню.

Официантка подошла и стала ждать, пока они сделают заказ.

– Я возьму ребра ягненка с фасолью и как можно больше соуса, – заявила Жозефина, – я умираю с голоду. Вы поняли меня: как можно больше соуса!

– Я поставлю рядом с вами на стол соусницу.

– Замечательно.

Ширли заказала чай с тостами. Она поставила свой пакет на стул. Он был безупречно-белый, обвязанный шикарной пеньковой веревкой.

Ширли помалкивала. Время от времени она открывала рот, чтобы произнести фразу, но не решалась, сгибала и разгибала край скатерти, сгибала и прижимала его пальцами.

– Как у тебя на Мюррей Гроу? – спросила Жозефина.

– У нас много работы. Я устала. Бегаю повсюду, мало сплю.

– У Филиппа тоже усталый вид.

– В самом деле? – сказала Ширли. – Однако по нему не видно… Он развил такую бурную деятельность.

– А Оливер? Как он поживает?

– Он путешествует, редко бывает здесь. А в остальном все нормально…

Голос Ширли звучал крайне невыразительно, словно она рассказывала выученный текст. И она все сгибала и разгибала край скатерти, стараясь не встречаться с Жозефиной взглядом.

– И потом сейчас холодно, зима никак не кончится, мне хочется куда-нибудь на солнышко.

– А почему бы тебе не взять несколько дней отпуска? Я уверена, что Филипп это поймет. Вы теперь хорошо организованы, вы можете заменять друг друга по очереди. Он вот, например, собирается поехать на две недели в Японию.

Ширли внезапно оживилась, подняла голову и спросила:

– Когда это?

– Да уж скоро. Он едет к своему другу Такео. Утверждает, что поездка к нему на десять дней стоит десяти сеансов талассотерапии.

– Он ничего мне не говорил!

– Ну забыл, наверное.

– Но это же важно! Он должен был мне сказать!

– Он наверняка хотел тебе…

– Мы все-таки вместе работаем! Я вот заранее его предупреждаю, если планирую куда-то уехать. Он перегнул палку тут, явно перегнул!

– Тебе не кажется, что это ты сейчас перегнула палку?

– Нет, – упрямо продолжала Ширли. – Нисколько. Ты просто не сидишь там все утра и все вечера! А я сижу. Я не пропустила ни одного дня.

– Ох, Ширли, прошу тебя, не будь такой агрессивной.

– Я не агрессивна, я просто хочу, чтобы со мной хорошо обращались, это разные вещи.

– Но ты же не одна там!

– Знала бы ты, как там все работает! Ты живешь далеко отсюда, далеко от всех нас, ты уже вообще ничего в этом не понимаешь!

Жозефина с ужасом посмотрела на подругу и спросила:

– А почему ты так со мной разговариваешь?

– Как я с тобой разговариваю?

– Агрессивно разговариваешь, словно обвиняешь меня в чем-то. Я чем-то провинилась перед тобой?

Ширли мотнула головой.

– Ты избегаешь меня, Ширли.

– Это неправда! Это ты, наоборот, думаешь, что весь мир должен остановить свое движение, потому что ты ступила ногой на английскую землю.