Текст книги "Персефона (СИ)"

Автор книги: Катерина Скобелева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Мы до вас едва добрались, – сообщил Влад. – Автобуса ждали целую вечность.

Когда он разговаривал, то немного кривил рот набок. "Как Харрисон Форд", – подумала Рыжик когда-то, хотя на Харрисона Форда он был похож меньше всего.

– Вообще-то легче приехать сюда, чем уехать отсюда, – авторитетно заявила она. – Хотя непонятно, почему. Ведь если автобусы идут в одну сторону, то через некоторое время они должны возвращаться?..

Влад состроил неопределенную гримасу: мол, есть много, друг Горацио, вещей, что и не снились... И далее по тексту...

Надя тем временем оглядывалась по сторонам, словно оценивая новые владения.

– Ну вот, а ты не хотел приезжать! – промурлыкала она. Рыжик вопросительно посмотрела на Влада, а Надя, блаженно прикрыв веки, вздохнула: – И воздух какой! И вообще как здорово: выйдешь за калитку – и уже лес!

В ее голосе звучал протяжный стон: "Ка-ак тебе повезло-о!" Она обернулась к мужу и капризным голосом просюсюкала:

– А когда у нас будет такой же домик?

– Будет, будет, не переживай, – улыбнулся Влад.

Он смотрел на жену с такой нежностью, что Рыжику стало завидно.

***

– А почему у тебя фото Артема лежит лицом вниз? – спросила Надя, поднимая опрокинутую фотографию.

Если бы Рыжик умела краснеть, то стала бы пунцовой, но бледная кожа не способна была произвести столько румянца в один миг.

– Наверное, просто задела случайно.

Надя вполне удовольствовалась таким объяснением и продолжила осмотр второго этажа. Она бывала в этом доме не так уж редко, но всякий раз охала и ахала от восторга – иногда немножко фальшиво, как Рыжику казалось. Наверное, она просто хотела сделать сестре приятное. Нарочитое восхищение вызывал то камин – несмотря на то, что дров для него хозяйка не припасла, то вместительный подвал-гараж, хотя это захламленное пространство, по мнению Рыжика, вряд ли могло быть достойным столь бурных эмоций.

Вероятно, сегодня Надя исчерпала запасы красноречия еще во дворе, но все-таки пришла к выводу, что здесь "очень миленько", и щедро поделилась своим умозаключением с сестрой. Рыжик в ее приговоре и не сомневалась.

Когда она остались наедине с Владом, то спросила:

– Ты действительно не хотел приезжать?

– Не хотел, – признался Влад. – Но теперь не жалею, что Надя меня уговорила. Все к лучшему, – улыбнулся он немножко устало.

Рыжик улыбнулась в ответ. Она была рада видеть Влада больше, чем Надю. С ним можно поговорить по душам. Кажется, он знал о ней больше, чем родная сестра. Когда Рыжик что-то обсуждала с Надей, ей казалось, что они беседуют если не на разных языках, то уж точно на разных диалектах.

Надежда, например, как-то ляпнула: "Да, Владу не так повезло в жизни, как Артему!" – но Рыжик очень странно посмотрела на нее, и Надя обиженно замолчала. Интересно, она поняла, какую глупость сказала? "Повезло в жизни!" Зато не повезло в смерти.

Променял бы Влад эти семь лет, более-менее благополучно, хоть и в безвестности, прожитые после смерти Артема, на его славу и деньги? Ведь и от того и от другого теперь мало что осталось. Даже если театралы все еще помнят Артема, кому от этого легче?

Понятное дело, говорить об этом Наде Рыжик не стала. Сестра решила бы, что она затевает ссору просто из желания сорвать на ком-нибудь плохое настроение. Надя была убеждена, что у Рыжика всегда плохое настроение. И, в сущности, была права.

– Это, конечно, глупости, – вдруг сказал Влад, – но тебе не кажется, что твой дом какой-то... мрачный?

Это прозвучало очень странно – "твой дом". Она сама никогда не говорила – "мой". Говорила просто "дом". Говорила "дача". Обходилась без притяжательных местоимений. До сих пор она не чувствовала его полностью своим.

– Может быть, и мрачный, – согласилась она. Забавно, что никто, кроме нее самой и Влада, не замечал этого. Надя – тем более. "Очень миленько" – вот все, что она могла сказать о доме. Наверное, ее взгляд был слишком поверхностным... Или, подумала Рыжик, Влад вместе со мной видит то, чего нет на самом деле? Тень моего страха?

***

Небо подернулось пеплом – конец еще одного бессмысленного дня. Под яблонями грязной копотью осели бесформенные тени – пейзажик за окном выглядел неуютно.

Они сидели на кухне, в тепле. Влад машинально ковырял вилкой в опустевшей тарелке, Дашенька зевала, а Надя делилась свежими сплетнями. Она говорила и говорила – о каких-то знакомых, о каких-то незнакомых, о том, что видела по телевизору, о том, что видели или не видели другие... Рыжик умиротворенно клевала носом. От нее не требовались ответные реплики. Поток новостей лился бесконечным монологом.

Пожалуй, именно так Рыжик представляла себе идеальный дачный вечер – собраться всем вместе за столом, обсуждать какие-то новости, которые через месяц никому не будут интересны. Может быть, играть в карты – Рыжик помнила, что где-то наверху лежит нераспечатанная колода. Ни о чем не думать. Убивать время, пока оно не убьет тебя.

Слишком продолжительная пауза – и Рыжик опомнилась от дремоты, от полусна с открытыми глазами. Кажется, она пропустила какой-то вопрос. Надя выжидающе смотрела на нее, но, не получив ответа, терпеливо повторила:

– Так что, ты давно знаешь этого Сергея?..

...День начался с появления соседа – и завершиться без его участия, видимо, никак не мог. Уже в сумерках Рыжик вышла в сад, потому что вспомнила: калитка осталась распахнутой, как приглашение войти. Может быть, не стоило беспокоиться. Кто захочет – и при закрытой калитке через забор перелезет. Невелика защита от посторонних личностей. Но Рыжик в первую очередь подумала не о грабителях и бомжах, а представила странную картинку: как из леса наползает ночная тьма и в сад по-змеиному проскальзывают неопрятные сгустки мрака... Глупость какая! – подумала Рыжик... и пошла поскорее закрывать калитку.

Он напугал ее. Рыжик возвращалась в дом, глядя себе под ноги, и вздрогнула, услышав: "Привет!" В первое мгновение она не поняла, откуда доносится голос – и кому он принадлежит. Оказалось, что у забора – по ту сторону, на участке Карины Аркадьевны – за кустами стоит Сергей. Рыжик даже краем глаза не заметила движения. Значит, он уже некоторое время смотрел на нее?

– У тебя гости? – поинтересовался Сергей.

– Да, сестра приехала. С мужем, – честно доложила Рыжик.

– Хорошо, – сказал Сергей. Хотя что хорошего в этом было для него? И зачем он пытается вести светскую беседу – дружеским тоном, словно они знакомы не первый день и началось это знакомство не с удара по голове?

"Он что, действительно ко мне... клеится?" – изумилась Рыжик, вспомнив бредовые рассуждения Даши. Она мучительно искала предлог, чтобы сбежать, потому что Сергей не уходил – стоял и смотрел на нее.

Тут, как по заказу, в сад вышла Надя. Присутствие сестры придало Рыжику уверенности, хотя ей не очень хотелось знакомить ее с Сергеем. Она вообще предпочла бы не видеть его – хотя бы некоторое время. Хорошо бы он куда-нибудь срочно уехал... Но Сергей, судя по всему, никуда исчезать не собирался. Поэтому Надя с Владом рано или поздно все равно узнали бы о его существовании. Теперь главное – свести их общение с Сергеем к минимуму. Рыжик представила его просто – "наш новый сосед". Больше никакой информации, чтобы не было повода для продолжения разговора.

– Я вас раньше не видела? – спросила Надя с сомнением в голосе. – Вы давно тут живете?

– Нет, не очень давно. Так что мы, скорее всего, еще не встречались. Приятно познакомиться.

Рыжик почему-то засомневалась, что ему на самом деле приятно, но Сергей подкрепил это утверждение широченной улыбкой, и Надя вежливо улыбнулась в ответ.

Рыжик не стала объяснять ей, каким образом он очутился в этом доме и что связывает его с Кариной Аркадьевной. А Надя, кажется, жаждала подробностей. Она терпела приступы любопытства почти час после того, как Рыжик поспешно увела ее в дом, но, не дождавшись никаких комментариев, не выдержала и решила сама начать расспросы. Рыжик хотела ответить как можно короче – и перевести разговор на другую тему. Хватит на сегодня обсуждать Сергея. Но не успела она сказать, что встретила соседа только вчера вечером и поэтому ничего про него толком не знает, как вмешалась Даша:

– Ну, начало знакомства было необычным... – с загадочным видом произнесла она и, увидев, что заинтриговала и Надю и Влада, радостно поведала им: – Валька стукнула его кочергой по голове.

Рыжик едва не застонала. Она не подумала, что надо строго-настрого приказать Даше обо всем помалкивать. Объяснить, что некоторые вещи лучше забывать сразу и навсегда. Но это было так очевидно!

Надя в замешательстве похлопала ресницами и перевела взгляд на Рыжика.

– Нет, серьезно? – захохотал Влад.

Пришлось пересказывать неприятный эпизод. Рыжик постаралась пропустить как можно больше колоритных деталей, но все равно от нового пережевывания ночной истории осталось противное послевкусие. Надо было предупредить Дашу, чтобы она помалкивала.

– Да-а... – наконец промолвил Влад. – Кто бы мог подумать, что в этой хрупкой и нежной девушке столько агрессии?

– Но ведь это была почти самооборона! – защищалась Рыжик. – Откуда мне было знать...

– Нападение есть нападение! – наставительно произнес Влад, но не вынес ее расстроенного вида и сбился на примирительное бормотание: – Да ладно, я шучу. Не обижайся. На твоем месте всякий перепугался бы. Ночь, темнотища, мужик какой-то в твоем доме...

Рыжик и не обиделась вовсе. Тем более, ей показалось, что на самом деле Влад думает о чем-то постороннем.

Рыжик тоже думала о другом. Денис так и не появился. Напрасно она беспокоилась.

Впрочем, она часто беспокоилась напрасно.

Ожидание пятое

На рассвете ее мучили какие-то обрывочные сны. Она то пробуждалась, то вновь проваливалась в забытье. То видела сквозь слипающиеся веки серую полосу утреннего сумрака в щелочке между занавесками, то опять обрушивалась в темноту, подсвеченную мелькающими, никак не связанными между собой картинками.

Она брела по коридору, и с потолка все время капала вода. Ей удавалось уворачиваться от капель: если это протекли водопроводные трубы, значит, отовсюду сочится вода из Леты, и лучше, чтобы она не попадала даже на одежду. Иначе Артем будет недоволен. Он станет что-то говорить злым голосом, быстро-быстро, словно опасаясь, что она не дослушает и уйдет. А у нее снова не найдется слов, чтобы ответить ему.

Электрический свет в нишах тускло мигал. А что если будет короткое замыкание? – вдруг подумала она, но не испугалась. Это было бы даже забавно. Короткое замыкание – здесь.

Теперь она не боялась. Почти.

Она чувствовала, что прямо над ней – только далеко-далеко – сейчас цветут яблони ее сада, но в то же время смутно понимала, что сквозь толщу земли не пробиться наверх. Скорее уж сад погрузится во тьму следом за ней, он будет тонуть – все глубже, и глубже, и белые лепестки смешаются с грязью, с темной болотной жижей. Не будет ни сада, ни дома, ничего не будет, только черный водоворот, и она в этом водовороте – к ней тянутся липкие руки тоскующих теней... И знакомый шепот раздраженно перечеркнет все надежды: «Даже не пытайся вырваться! Ты только потянешь за собой в темноту кого-то еще...»

И она испугалась прежнего бесстрашия: «Как же я могла?.. Лучше я останусь здесь... Навсегда? Ну и пусть... Ну и пусть...»

Да может быть, и нет наверху весны, нет серебряного сияния лепестков. Ты ведь никогда не видела его. Только мертвые, засохшие ветви.

...Рыжик лежала, уткнувшись носом в теплую подушку, чтобы в глаза не лез нахальный свет из щелочки между занавесками. И улыбалась. Если бы ее сны разбирал психоаналитик... ооо! Сколько бы интересных комплексов он там обнаружил! Это просто кладезь всяких шуточек подсознания! Хотя не надо быть психоаналитиком, чтобы разобраться во всем самой... Она честно сказала себе: ты пригласила в свой лабиринт живых людей и надеешься, что они вытянут тебя отсюда. Или нет? Или ты хочешь... затянуть их к себе и не отпускать больше? Чтобы вы все жили в мире вечного сна? Твоего сна?

Н-да, из откровенных признаний никогда не выходит ничего хорошего, решила Рыжик. Особенно спросонья.

***

Дремота окончательно развеялась, хотя стрелки часов лениво подползали всего лишь к половине восьмого. Рыжик немного поворочалась в постели, но безрезультатно: уснуть не удавалось. Пришлось вставать.

Она отдернула шторы и обнаружила за окном серое утро – такое же, как вчера. Казалось, что кто-то, не обладая особой фантазией, просто сделал копию предыдущего дня и попытался выдать его за новый.

Поеживаясь от холода, Рыжик энергично растерла руки, чтобы сохранить жалкие остатки сонного тепла, и побыстрее натянула джинсы и уютный бесформенный свитер. Лето называется! Июнь! Это какое-то издевательство над законами природы.

Она тихонько приоткрыла дверь. Прислушалась – ни звука. И Даша, и Надя с Владом еще спят.

На цыпочках прокралась на кухню. Автоматическим движением открыла холодильник – и снова закрыла, потому что есть на самом деле не хотелось. Постояла у окна и пошла в гостиную. Если бездельничать скучно, поработать, что ли?

Странное у нее было занятие – сочинение массовых кошмаров. Следом за "Гиеной огненной" появилась книга "Зеркала и ножи". Артем с гордостью собственника говорил: "Я знал, что именно этим тебе и надо заниматься – выращивать в себе страхи на продажу. Не пиши ничего, кроме триллеров. Поверь мне, получится намно-ого хуже". А все остальные дружным хором, как в древнегреческой трагедии, с умилением твердили: "Как чудесно, что он разглядел в ней талант".

Теперь Рыжик не была уверена, так ли это чудесно.

Разнообразные страхи прорастали сквозь нее, как, говорят, прорастает бамбук сквозь живое человеческое тело. Пытка такая есть на Востоке.

Милая рыженькая девушка согласилась на эту пытку добровольно. Более того – пытка стала ее работой. За пытку ей платили.

Рыжик читала где-то, что сочинитель ужастиков Стивен Кинг боится спать в темноте. Но все равно, должно быть, не может остановиться, придумывает один кошмар за другим. Значит, есть еще такие люди, как она... Хотя ее страшилки на Кинга мало похожи. Никаких тошнотворных мертвецов, восставших из гроба, никаких маньяков с циркулярной пилой. Ничего отталкивающего. Наоборот.

Она знала: настоящий страх всегда притягивает. Парализует. Смотришь – и не можешь оторваться. К нему тянет, как в пропасть. Иначе это не страх – это брезгливость, отвращение. Боязнь, что с тобой может случиться то же самое. В подобных чувствах нет сверхъестественного огня, нет электрического разряда, который бьет по нервам и застывает в памяти маленьким апокалипсисом, ослепительной атомной вспышкой, страшной, но такой... такой... завораживающей, если смотреть издали, из безопасного укрытия. Из темного зрительного зала. С уютного дивана, когда дрожащие пальцы перелистывают страницы, а на плите остывает забытый чайник.

День за днем, ночь за ночью Рыжик выращивала на заказ новые истории, новые жизни – и новые поводы, чтобы испугаться. Как-то раз она сказала – кому? кажется, Владу? – что чувствует себя машинкой для производства страха. Эта машинка давным-давно сама пропиталась ужасом, но запущенные Артемом колесики-винтики-шестеренки продолжают вертеться – никто не знает, как их остановить. Впрочем, Рыжик не жаловалась: страх оказался делом прибыльным. Выяснилось, что многие люди жаждут испугаться понарошку и насладиться чужими переживаниями. Испытать что-то вроде катарсиса, наблюдая за придуманной трагедией.

Она старалась не обманывать чужих ожиданий. И, по давнему завету Артема, не писала ничего, кроме триллеров.

На столе ее ждал старенький ноутбук с трещиной на корпусе. Она всегда таскала его с собой за город. Каждый день мог стать для этого чуда техники последним, но все не становился и не становился. Его предшественник, обыкновенный компьютер, был еще более древним: Артем купил его подержанным в незапамятные времена. Тем не менее, он по-прежнему кое-как работал, хотя несколько раз и порывался уйти в мир иной, на свалку. Каждый раз для Рыжика это был стресс – и каждый раз это случалось в самый неподходящий момент...

...Все не ладилось, не клеилось. У нее такое бывало. Полоса мелких пакостей со стороны судьбы или кого-то еще тянулась недели две-три и плавно сходила на нет. Рыжику оставалось только философски уговаривать себя: «Это пройдет... И это... и это... И ЭТО ТОЖЕ!!!» Иногда казалось, что уже все, что жизнь наладилась, можно сделать выдох и наслаждаться окружающей действительностью. Но бывало, что именно в этот момент на голову обрушивалось нечто совсем уж невообразимое.

На той неделе все валилось из рук. Любые дела – казалось, такие простые – буквально на глазах расползались по швам и превращались в маленькие, но досадные проблемы. Началось с того, что забарахлил компьютер. Рыжик была далеко не «продвинутым пользователем», а посему сразу же погрузилась в пучины паники, запсиховала и, схватив телефон, стала названивать всем знакомым, кто, по ее мнению, хоть немного разбирался в компьютерных делах. В конце концов она добралась даже до друзей своих знакомых и их дальних родственников. О степени ее отчаяния говорило то, что она отважилась позвонить Карине Аркадьевне, хотя уж для нее-то компьютеры стопроцентно были чем-то таинственным и мало знакомым. Завершилась эпопея тем, что свекровь, внимательно и хладнокровно выслушав запутанные объяснения Рыжика, направила ее к нужному человеку, некому Михаилу, программисту, намекнув, чтобы она в качестве компенсации за потраченное время пообещала провести его как-нибудь на «Гиену огненную». Рыжик так и не поняла, кем этот гражданин ей приходился: наверное, это был сын какой-нибудь приятельницы. Потом выяснилось, что Михаил занимается компьютерными спецэффектами, так что, может, это было какое-то знакомство из киношно-театральной сферы... Неважно.

Она уже не питала надежд на то, что ситуацию удастся исправить при помощи консультаций по телефону. Но ее сбивчивых описаний, как ни странно, вышеозначенному Михаилу хватило, чтобы разобраться, почему компьютер, по его выражению, «заглючило». Все оказалось довольно просто – с точки зрения Михаила. Компьютер снова заработал, все файлы, включая новую пьесу, оказались в целости и сохранности. В порыве благодарности Рыжик пообещала контрамарки на «Гиену». Михаил чуть-чуть поотнекивался: «Да ладно... Да не стоит... Это пустяки!» – но быстро позволил себя уговорить. И в результате через неделю они встретились возле театра.

Михаил заявился в строгом сером костюме, при галстуке и в таких начищенных ботинках, что Рыжику даже стало совестно. Свои обувки она редко доводила до подобного блеска.

Оказалось, что Михаил ростом немного ниже ее, но в целом очень и очень ничего. И он преподнес ей темную бархатистую розу. Рыжик, правда, сразу же укололась, но все равно ей было приятно.

Рыжик пообещала показать ему закулисье, поэтому на спектакль пришлось остаться и самой.

Потом они шли к метро пустынными улочками. В синем воздухе висели рыжие капли фонарей – издали казалось, что они держатся в пустоте, и только вблизи из тени выплывали серые фонарные столбы с обрывками объявлений.

Михаил зачем-то счел нужным объяснить, почему у него нет машины: мол, не хочется приобретать что попало. Покупать – так стоящую вещь. Кроме того, знакомые приглашали его поработать в Америку. Так что, может быть, он скоро уедет. Рыжика за границу никто не звал, и ей было завидно.

Потом был еще один спектакль. И еще один – уже в другом театре. Приглашала не она, и пьеса была не ее.

Рыжик предчувствовала, что он опять придет в дорогом костюмчике и начищенных ботинках. Показаться рядом с ним в джинсах и старом свитере было бы как-то неприлично и неловко. Пришлось доставать из шкафа трикотажное платье цвета горького шоколада, смахивать пыль с коричневых туфелек и даже краситься.

День близился к концу, комнату наполняли шафрановые блики заката. Рыжик долго вертелась перед зеркалом и не нашла изъяна в своем отражении. В солнечных лучах ее волосы казались чуть ли не апельсинными – веселенький такой оттеночек.

Интересно, знает ли он про Артема? – гадала она. Наверное, должен знать. Если знаком с Кариной Аркадьевной и много слышал про его спектакли, то хоть что-то про Артема и меня ему известно... Но что мы были женаты – если Карина Аркадьевна не говорила – об этом он может и не догадываться. Я ведь так и не сменила фамилию. А Карина Аркадьевна про меня рассказывать не любит. Она вообще человек неразговорчивый. Скорее всего, она даже не стала уточнять, кем я ей прихожусь, а Мише какое дело? Ну, знакомая Артема по театру, сценарист, драматург... Мало ли у него было таких знакомых...

Они сидели в кафе на Тверской, и Рыжик сначала глядела в высокий потолок, потом – в высокие окна, а мимо шли люди и не обращали на нее внимания. Миша тем временем объяснялся с официанткой.

Пока ждали кофе, Рыжик почему-то разоткровенничалась, начала объяснять что-то про «Гиену огненную»:

– Иногда мне кажется, что я перерезала вены, и хлынула кровь, а зрители теперь пьют ее и говорят: «Какая вкусная!» или «Какая невкусная!» Но это же кровь, она не может быть вкусной или невкусной. Нормальные люди вообще не должны ее пробовать. Они должны ужаснуться, должны испугаться, задуматься!

Михаил неловко усмехнулся:

– Какие у тебя мрачные фантазии...

– Знаешь, я сама не особенно веселый человек, вот и фантазии у меня соответствующие! – чуть не вырвалось у нее, но она вовремя спохватилась и решила Мишу не пугать.

Они неспешно шли под ручку к метро. Зеленый памятник самоубийце на фоне черно-синего неба задумчиво смотрел куда-то на север. Рыжик проследила за направлением грустного взгляда, но не увидела ничего достойного его внимания. Надо было поставить рядом какой-нибудь рекламный плакат, и пусть бы изваяние насмешливо кивало на него: мол, катайтесь на «мерседесах», слушайте музыку «тыц-тыц-тыц», жуйте гамбургеры... если думаете, что это вас от чего-то спасет.

– А ты мог бы залезть на памятник Маяковскому? – вдруг спросила она.

– Ты еще совсем ребенок! – засмеялся Михаил и ни на какой памятник, само собой, не полез. Ему было двадцать пять лет, он носил безупречный серый костюм с небесно-голубой рубашкой, шелковый галстук – и считал себя серьезным молодым человеком.

Кажется, она ему нравилась.

Рыжик заливала буйную фантазию ушатами холодных доводов: «А с чего я, собственно, решила?.. Он же не признавался мне в любви». И все-таки...

Потом, когда Михаил куда-то пропал, она неожиданно почувствовала чуть ли не облегчение: теперь можно не беспокоиться и не «соответствовать», ходить в стареньких джинсах и не менее древних клетчатых рубашках, не испытывая при этом угрызений совести. Хотя... С другой стороны, неплохо, когда кто-то тебя «подтягивает», не дает совершенно забыть о своем внешнем виде. С Артемом Рыжик никогда не знала, как одеваться, как себя вести: он никогда не говорил, нравится ему или нет.

Через некоторое время Рыжик поняла, что к облегчению примешивается чувство обиды: почему он исчез, ничего не сказав? Уехал? Перебрался все-таки за границу? Но почему так неожиданно? Попрощался как ни в чем не бывало, а сам уже собирал вещи?

Говорил, что познакомит с мамой, с отцом, и Рыжик им непременно понравится: они любят, когда у девушек кудри до плеч, а не стрижка «под мальчика».

Не познакомил.

А потом ей стало скучно. Она хотела сходить в театр – но не с кем, посидеть в тихой кофейне – одна?! Если Миша боялся, что она будет претендовать на более определенные отношения, то с чего бы это? Они ведь общались просто так, по-дружески, она с ним даже не кокетничала. Впрочем, у нее бы и не получилось.

Потом она привыкла.

А еще позже вспомнила, что у Миши осталась ее книга – «Великий бог Пан» Артура Мейчена. Не то чтобы эта книжка могла в ближайшее время ей понадобиться, но все-таки бросать вещи на произвол судьбы не хотелось. Тем более, вдруг Миша действительно уедет насовсем в свою Америку? И прости-прощай, Артур Мейчен. Миша так его и не прочитал, наверное – зачем только взял?

...Ей снился бесконечно долгий кошмар. Он повторялся всю ночь. Рыжику привиделось, что дома сломался компьютер, стерлись все файлы, стерся дневник, который хранился в памяти. Правда, Рыжик и во сне точно помнила, что не вела никакого дневника... Но пришел Артем и сказал: как же так? Целых два года! И потом – тоже, изредка. Ну как же ты забыла? Может быть, ты нарочно все стерла? Она молчала, избегая смотреть ему в глаза, и тщетно пыталась найти за собой какую-то вину. Понимая, что признаваться и каяться не в чем, она все-таки лихорадочно копалась в воспоминаниях: а вдруг?.. Артем стоял перед ней, как грозный учитель математики, напрасно ожидающий, будто ему ответят невыученный урок.

Он всю ночь мучил ее вопросами с надеждой в голосе и глядел колючим взором, не то осуждающим, не то полным боли.

Даже сейчас, при свете дня, Рыжику становилась как-то нехорошо при мысли об этом сне. И чтобы отвлечь себя от неприятных мыслей другим неприятным делом, она решила позвонить Мише.

Набрала две цифры и положила трубку. «Подумает, что я ему навязываюсь».

Но ведь я не навязываюсь! Какая разница, что он подумает. Просто заберу свою книгу – и все. Она ведь мне нужна? Нужна. Так какого черта?

Рыжик решительно сняла трубку во второй раз и теперь набрала номер до конца. Гудок. Наплевать. Пусть думает, что хочет. Еще гудок. И еще три.

– Ал-ле? – недовольно процедил хрипловатый женский голос.

– Здравствуйтеамишадома? – на одном дыхании выпалила Рыжик.

Пауза.

– А кто это?

Она чуть было не ляпнула: «Это Рыжик!» – но вовремя спохватилась.

– Меня зовут Валентина. Я его знакомая.

Хотя и так понятно, что знакомая. Незнакомая спросила бы не Мишу, а Михаила Юрьевича. Ох, дурочка, дурочка!

Снова пауза. На проводах, как недосушенное белье на веревке, повисло молчание.

– А Миши... нет.

– Ну... тогда... Может быть, вы передадите ему...

– Вы не поняли! – резко оборвал ее голос. – Миши нет. И не звоните больше.

Гудок. Еще гудок. И потом много-много гудков, прежде чем рука поползла вниз и опустила трубку на рычаг.

Карина Аркадьевна подтвердила – да, он умер. Очень жаль. Хороший был мальчик. Первое, что подумала Рыжик: все, пропала книжка, теперь-то как я ее верну?

Она стояла в полутемном коридоре и все еще слушала голос свекрови сквозь потрескивание в телефонной трубке, при этом отстраненно изучая свое отражение в большом зеркале. Рыжик давно заметила, что в зависимости от освещения ее волосы меняют цвет. Теперь от апельсинного оттенка не осталось и следа: бледное лицо обрамляли тяжелые медные кудри. Из зеркала глядел кто-то чужой.

Она моргнула, и морок исчез.

Рыжик пришла в себя и поняла, что бессмысленно смотрит на каминную решетку, экран ноутбука до сих пор не украшен каким-либо текстом, а в саду слышны чьи-то голоса.

Она подошла к окну и увидела сначала Влада, по колено в зарослях травы, а потом и Сергея – за кустами и забором. Мужчины о чем-то мирно беседовали.

Скрипнула, открываясь, оконная створка.

– Я думал, ты еще спишь, – сказал Влад. – А мы вот уже познакомились. Кстати, Сергей тут интересную идейку подкинул... – он деликатно замолчал, предоставляя слово соседу.

– Я подумал... – замялся Сергей. – У меня завтра вообще-то день рождения. Я праздновать не собирался, но, может быть, посидим вместе по-соседски, шашлыки можно пожарить...

Он выжидающе посмотрел на Рыжика.

– Ну конечно. Почему нет, – согласилась она, хотя была немножко озадачена, если не сказать – смущена. На месте Сергея она бы держалась подальше от неуравновешенной девицы, склонной бродить по ночам с кочергой наперевес. И тем более не стала бы что-то вместе с ней праздновать. Но Рыжик оставалась на своем месте, а Сергей – на своем, поэтому он, разумеется, мог поступать в соответствии с доводами собственной логики.

В этот момент со стороны крыльца донесся голос Нади:

– Владик, ты где?

Влад нервно обернулся, но отсюда ее не было видно.

– Влади-ик! – не успокаивалась Надежда.

– Ну зачем же так громко?! – послышался еще один голосок. Даша проснулась...

– Ладно, пойду я, – сообщил Влад, кивнул Рыжику, махнул Сергею рукой: – Увидимся!

Он уже скрылся за углом, а Рыжик хотела закрывать окно, когда Сергей окликнул ее:

– Валентина, постой.

Она снова присела на краешек подоконника.

– Знаешь... – неуверенно начал сосед. – Я подумал... Я бы, кроме вас, пригласил еще и своего... гм... освободителя...

С чего бы это?! Как странно... Стараясь не переигрывать, Рыжик равнодушно кивнула:

– Хорошо, – но не выдержала и спросила: – Ты уже с ним говорил?

– Нет пока. Я ведь не знаю даже, где он живет. Скажешь мне?

Рыжик изобразила задумчивость:

– По-моему... третья улочка от нас, если идти к шоссе. Там забор зеленый – увидишь. Какой дом по счету, не помню, но у них рядом с калиткой облепиха растет – знаешь, с такими серебристыми длинными листочками.

Денис говорил, что их бабушка когда-то эти листья высушивала и заваривала в чай, а ягоды, по его словам, каждый год обдирали местные мальчишки.

Сережа, судя по сосредоточенному выражению лица, пытался представить себе, как выглядит облепиха, но у него плохо получалось. В конце концов он тряхнул головой – видимо, отгоняя некое видение, мало похожее на растительность средней полосы, и решительно заявил:

– Ладно, разберемся.

"Могла бы сказать ему, что не знаешь! – запоздало спохватилась Рыжик. – Но, может быть, он этот дом еще и не найдет. Или Денис откажется прийти. Да, наверняка так и получится".

Он скажет: "Дела, дела. Некогда. Уж извини". А все потому, что не захочет снова встречаться с ней.

И это хорошо. Очень, очень хорошо.

Она не стала говорить Денису: мол, знать тебя больше не желаю. Но постаралась потихоньку свести общение на нет, видеться все реже и реже, в надежде, что он сам догадается. Она вела себя так не из патологической деликатности, как хотела бы думать, а потому, что мучительно боялась объяснений.

А Денис все равно обиделся. Возможно, один-единственный резкий и окончательный разговор ранил бы его меньше, чем постоянная и непонятная холодность.

...Сергей, видимо, уловил тень недовольства на ее лице и уточнил:

– Ты точно не против?

Рыжик заверила его, что нет, не против. В конце концов, это его день рождения. Он может звать кого угодно – с чего бы ей возражать?

– Вот и славно! – просветлел Сережа. – Значит, завтра ближе к вечеру всей компанией соберемся.

Рыжик понуро кивнула.

***

Еще вчера Надя заявила, что берет в свои руки хозяйственные хлопоты и, к тайной радости Рыжика, вытеснила ее из кухни. В отличие от непутевых сестер, Надя умела и любила кулинарить, были бы средства на необходимые для дела продукты. То, что Рыжику казалось героическим подвигом, для нее было вполне привычным повседневным делом – к примеру, материализация на обеденном столе с помощью непонятных колдовских ритуалов рассольника с почками, пирожков или домашних пельменей. Рыжик ужасно завидовала этому таланту, но не до такой степени, чтобы его в себе развивать: уж лучше воспользоваться плодами чужого труда. Так что препятствовать добровольной поварской активности старшей сестры она не стала.