Текст книги "Огонь в янтаре (СИ)"

Автор книги: Катерина Крутова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

7. Хорошая банька и душу правит

Оторваться от губ Яры было сложнее битвы с десятком злыдней. Тягучая жаркая сладость разжигала пламя внутри Возгара. Спутанные игривым ветром рыжие волосы проступали в черноте мужских косм разгорающимся огнем, дремлющим до поры в тлеющих углях. Потеряв счет времени, отринув прочий мир, они то боролись, то уступали друг другу, поочередно признавая и первенство, и поражение, вбирая ласку и нежность, пробуя боль и страсть, будто впервые. И стало бы жухлое осеннее поле их первым ложем, если бы не раздражающе громкий женский окрик:

– Сенька! Куда тебя драконье племя унесло?! Лишь бы баклуши бить, да ворон считать, а кормилице родненькой помогать и не думает! Что взять со столичных деток? Небось, там, в Бабийхолме, тяжелее ложки и в руках ничего не держал….

Возгар с Ярой одновременно обернулись к голосящей на весь стад бабе. Несправедливость поклепа на только что прибывшего сироту отозвалась в сердцах их праведным гневом. На окраине поля, там, где Виданин плетень отмечал край стада, стояла старуха. Неопрятные седые космы скрывали половину лица, а неприкрытая часть скалилась беззубой ухмылкой и щурилась, вглядываясь в даль. В костлявых пальцах громкоголосная теребила край окровавленного фартука.

«Бергена кровь», – понял Возгар, вмиг возвращаясь в мир, где друг мыкался меж жизнью и смертью. Посерьезнело и Ярино лицо – раскрасневшееся от поцелуев оно на глазах бледнело, гасли в глазах янтарные искры и слабели руки, сомкнутые в объятье на шее воина.

– Чего блажишь на всю округу?! – наемник подбоченился и шагнул вперед, прикрывая Яру от бабкиного взгляда. – Почивать мужичонка лег, умаялся с дороги. Могла бы и уважить последнего-то в роду.

Рыжая за спиной хмыкнула и поддакнула:

– Такие младые годы, а столького нагляделся Есень ваш…

– И еще наглядится – лиха беда начало. Видная доля парнишке уготована, да не всякому по плечу, – отшила старуха и откинула назад длинные волосы. Шагнувший было к ней навстречу Возгар аж отпрянул – бельмом белел второй глаз, да не простым, а изнутри будто светом пронзенным.

– Говоришь, последних в роду уважить? Так уж и стол накрыт, и банька топится, вот только гости дорогие в чистом поле миловаться надумали, не иначе дитям на потеху, старикам на зависть? – бабка подмигнула здоровым глазом.

– Не до пиров нам, покуда товарища участь неведома, – насупился наемник, спиной чуя девичью близость и легкое дыхание.

– Да уж вижу – горевать вы мастаки, – старуха вновь блыснула* (подмигнула) и скабрезно осклабилась.

– Брита, кончай языком чесать, я тебя не пугалом для ворон снарядила! – на порог избы вышла Видана – высокая, опрятная, с забранными под богатую кичку волосами.

«Выходит, она мужатая? *(замужняя. Отсылка к тому, что на Руси кичку – рогатый головной убор носили только замужние женщины)», – удивился Возгар, разглядывая ведунью и силясь угадать судьбу Бергена. Женщина и бровью на его испытующий взгляд не повела, сама пронзительно глядя в ответ.

– Так Сеньки-то след простыл, таится пострел от забот и дел, – едкая старуха замямлила без былого запала.

– Спит малец с дороги, госпожа, – оборвала бабку Яра, выходя вперед и кланяясь в пояс, на что Видана, точно птица легкая, слетела со ступеней и скоро склонилась в ответ:

– Ни тебе меня госпожой величать.

Возгар удивленно вылупился на прогнувшихся в пояснице баб, раздумывая – не следует ли и ему чело склонить? Но решил обойтись коротким кивком, рассудив, что для приветствия поздно, а благодарность может и повременить. Одноглазая старуха мельтешила подле, норовя то Яру под руку взять, то хозяйке в глаза заглянуть. В суматошной пляске этой сама не заметила, как задела рукой наемника, да тут же замерла как вкопанная. Мужчина попытался смахнуть цепкую ладонь, но та держала крепче ястребиных когтей. Белесый глаз полыхнул, сдергивая пелену, проступая самоцветной россыпью, и нежданно молодой голос слетел с потрескавшихся засохших губ:

– Не ведающему корней – янтарь рассыпать. Отринувшему огонь – драконий пожар пройти. Не иглой – мечом прорехи мира латать. Имеющему две души – только одну спасти…

– Брита! – гневный оклик Виданы отвлек старуху, та отлипла от лучника, вмиг сгорбилась и заторопилась к амбару, где отдыхали Зимич со Скёль и Сенькой.

– Не слушай ее покамест, Возгар, сын Гордара, всему свое время. А до ответов надобно вопросы правильные задавать начать, – знахарка приобняла Яру за плечи и отправилась к дому. Недовольный недосказанностью и тем, что рыжая так легко от него оторвалась после недавней милости, наемник бросил вслед женщинам:

– Вопрос-то один – как Берген?

– Жив ваш богатырь. Коль выдержит до заката – с нами останется, а коли нет, то лишь его выбор будет. Отраву из тела я вынула, осталось душу омыть, да якорем закрепить.

– А загадками говоришь, чтобы цену поболе набить? – сболтнул, не подумав, со злости – Яра даже обернуться в его сторону не думала, шла себе с ведуньей под руку, будто с подругой лепшей.

– И без загадок могу, – Видана улыбнулась почти ласково, вот только глаза ее зеленые, что весенняя листва, глянули остро, колюче. – От того жизнь друга твоего зависит, что его в мире этом держит. У одних то любовь, у других семьи, у третьих служение. Бывают и такие, что цели не ведают, но вгрызаются в край – ни один злыдень не утащит. Есть у Бергена ради чего жить?

Возгар задумался, вспоминая рассказ Зимича про детство приятеля и перебирая в памяти общее, что их за годы странствий связало. По всему выходило, что только они трое друг у друга и были, о чем лучник нехотя поведал ведунье.

– Старик-домовик, да сам себя не ведающий потомок великих предков. Не густо… – знахарка задумчиво посмотрела на Яру, словно задавая немой вопрос. Рыжая в ответ развела руками. Наемник насупился: бабье племя, знакомы без году неделя, а уже спелись!

– Так поступим, – продолжила Видана, – трапезничайте пока, сил набирайтесь. Приживалка моя в саду накроет под яблонями. Опосля в стад сходите, прикупите нужного перед дальней дорогой, а как солнце кромки земли коснется – пойдем в баньку париться, да немощного вашего уговаривать.

На этом знахарка с поклоном вернулась в избу, оставив Яру с Возгаром у крыльца. Хапунья уселась на ступень, лукаво прищурилась на топчущегося подле воина и усмехнулась:

– Оробел неужто? Иль боишься меня в нагой красе в парной узреть?

– Боюсь, что одним узреть обойтись не смогу, – честно признался воин, чувствуя на губах послевкусие Яриных поцелуев.

*

Мысли Возгара скакали, что ретивый конь, не знавший сбруи, да и сам лучник не находил покоя. То слонялся неприкаянный под окнами ведуньей избы, слушая – не очнулся ли Берген? И тут же клял себя за пустое – как услышать, если друг и в лучшие дни лишним словом не баловал, а сейчас без сил только и мог, что дышать через раз?

То пытался наемник помочь Зимичу, вызвавшемуся с Сенькой дров с водой натаскать да баню истопить, но там одноглазая Брита в советчики подвязалась. Возгару от одного бельма ее становилось зябко, да так, что коготь драконий на шее жечь начинал. Домовик со старухой беззлобно переругивались, поочередно Есеня поучая уму разуму. Когда лучник, сославшись на дела, спешно убрался с глаз долой, парнишка проводил его взглядом полным немой тоски.

Не прижился Возгар надолго и за столом с вэрингами. Тур и еще двое, по именам не ведомые, расположились в саду под яблонями, а Мошка в стад удрал, видать испугался, что его как Сеньку к чужим заботам привлекут. Мужики-то меж собой посмеивались, мол, хочет юнец девок местных пощупать, чтоб потом на Твердыше Драконоборцев было с чем сравнивать – все ж знают, что бабы тамошние мужикам ни в бою, ни в работе не уступают. Наемник поддакивал, делился байками на равных, но не мог выкинуть из мыслей отсветов утреннего солнца, запутавшегося в огненных волосах. Надкусывал румяный бок яблока и ощущал на кончике языка сладость девичьих губ. Накидывал на плечи плащ, спасаясь от осенней прохлады, и чуял, будто руки Ярины на шее объятия сомкнули. Забралась рыжая хапунья в голову и устроилась там всерьез, а тут еще и Видана со своим приглашением баньку ввечеру вместе принять… Не найти было ни места Возгару, ни дела ум с руками занять – тянулось до заката время, что кудель бесконечная прялась.

Но всему приходит свой срок – вот и солнце коснулось вод Фьорда, а по небу самоцветы из драконьих сокровищниц рассыпались.

Виданина банька, как и все хозяйство ведуньи, была выстроена на совесть. Сенька уже поведал, что тетка его крезики не жалует, почитая их бесполезными кругляшами, правды не имеющими, а за помощь свою благодарность в виде добрых дел принимает.

Сруб в один этаж стоял на самом берегу, там, где выброшенные давним драконьим гневом громоздились друг на друга глыбы черных камней. Над водой нависал широкий помост, от которого вели вниз семь добротных ступеней. У их основания обломки скал выступали из волн, образуя заводь-купальню, тихую, защищенную даже от сильных штормов.

Как только алый диск дневного светила наполовину закатился за край земли, распахнулись двери избы, выпуская в мир трех простоволосых баб и Скёль. К скальду вернулся голос – тихий, но сильный, он пробирал до душевного озноба, заставляя тело мурашиться, а глаза тосковать слезами.

– Поле, не горе, а троп кривой. По кривой, не по прямой душу выведем домой. По злой воле страшноликой, злыдням-навиям открытой, в Авадаль спешат гонцы, но не ждут его отцы. Черно-вочерно, да нечисто, взвернись окрутом – в свет обратись, вещее слово да доброе дело, верни душу в чистое тело.

– Черно-вочерно в свет обратишься… – повторили хором Видана, Брита и Яра, выстраиваясь у крыльца. На белом полотне, держась каждый за свой край, четверо мужчин вынесли Бергена. Старшие вэринги шли с серьезной торжественностью, Мошка то и дело бросал суетливые взгляды то на бледное лицо раненого богатыря, то на баб в тонких нательных рубахах, а вцепившийся двумя руками в край полотна Есень от натуги раскраснелся, но ткани не выпускал. Возгара Видана так и не пустила ни в избу, ни к раненому товарищу:

– Спутаешь ты мне все. Тот, кто сам себя не ведает, легкой добычей Кривде с дурным глазом стать может. Да и не готова я по души твои разговор вести. После в бане свое внесешь, а пока не лезь.

Недовольный и толком ничего не понявший из ответа наемник высказался домовику, на что Зимич лишь хмыкнул в бороду:

– Я же тебе советов не даю, как лук держать и стрелу пускать? Вот и ты в то не лезь, где толком не разумеешь. Коль Видана Бергена с того света вытащит, я ей до конца дней в рот смотреть буду и по прихоти любой до земли кланяться.

С несправедливостью Возгара смирил только Ярин вид – замершая меж Бритой и Скёль, едва заметно шевелящая губами, повторяя заговор рунопевца, отмеченная огнем буквально сияла в лучах догорающего солнца. Тонкая до земли рубаха не скрывала очертаний ни вздернутой груди, ни покатых бедер, босые ноги утопали в жухлой мураве и языках трипутника* (подорожник), янтарное золото и рыжая медь волос струились до пояса, а в глазах, внезапно поймавших Возгаров взгляд, таился такой жар, что у наемника вмиг горло пересохло и дыхание сбилось. Предвкушение общей на двоих бани терзало тело. Только разум мучился одним вопросом: «Неужто и толпа эта вся с нами за компанию мыться пойдет?!»

Возгар ревностно оглядел собравшихся мужчин и с подозрением уставился на Бриту и Скёль. Старуха с певцом тоже в соглядатаи спровадятся?

Но сомнениям лучника пришел конец, когда, занеся Бергена внутрь, вэринги с Сенькой покинули баню, а одноглазая приживалка подхватила скальда под руку и увела в дом.

– Ваш черед, – Видана поклонилась Яре и Возгару, отворяя перед ними дверь мыльни* (помывочное отделение в бане). – Разожгите огонь.

– Печь-то уже растоплена. Про какой огонь речь? – шепнул лучник, пропуская рыжую вперед. Яра лишь лукаво глянула в ответ и одарила улыбкой, от которой любые вопросы в миг из головы улетучились.

– Первые идите. Я по следам на ваш свет Бергена проведу, – Видана с богатырем остались в предбаннике.

– Как самой-то не надоело загадками вещать? – Возгар споро скинул и повесил на крючок снаружи верхнюю одежду, оставаясь в тонких портках и нательной рубахе. Привычно сжал в кулаке янтарные бусины и коснулся губами черного когтя, будто не с девкой в баню намылился, а благословения на большое дело испрашивал. Оберег отозвался ласковым теплом.

– Долго с ноги на ногу мяться будешь? Иль боишься, что она тебя съест? – Видана прервала раздумья, раскуривая вкруг лежащего на лавке Бергена пучки каких-то трав. – А то может, подсобить чем? Есть у меня снадобья на медвежьей крови, с корнем первоцвета да водным орехом, как примешь, так девки наутро с трудом ходить смогут.

– Без помощи обойдусь, – воин огрызнулся и, откинув раздумья, вошел во влажный полумрак мыльни. Яра как его ждала – последний лучи солнца из слухового окна обнимали ее со спины, пронизывая насквозь легкое одеяние, превращая на просвет и вовсе в нагую. Алым ореолом полыхали вкруг головы рыжие волосы, а глаза горели таким задором, что на мгновение замер Возгар, в немом восторге любуясь. Мига этого краткого хватило красе-девице, чтобы облить наемника с головы до ног ледяной водой из ушата, а самой разлиться задорным смехом.

*

– Не попутала ли – мы огонь разжигать должны, не тушить! – мужчина отфыркивался, точно вынырнувший на поверхность молодой щенок, чем еще больше веселил девушку.

– Ты бы рожу свою серьезную видел! Весь день кислый ходил, будто живот скрутило. Скажи спасибо, я тебе жабу за шиворот не кинула – смеялась рыжая, согнувшись и уперев ладони в колени.

Возгар откинул с лица мокрые волосы и, скрестив на груди руки, уставился на Яру.

– Вот умора! – не унималась та, хохоча пуще прежнего.

– ЧуднАя ты баба. Понять не могу только шальная, иль чуток скудоумная?

– Будь я в своем уме, мы бы с тобой не встретились Возгар, сын Гордара, потомок Светозара, – внезапно посерьезнев, ответила Яра, распрямляясь. – Да сделанного не вернешь, а грядущее мы лишь принять можем.

– И что же уготовило нам грядущее? – наемник шагнул вперед, сокращая расстояние, придумывая как отомстить девке за шалость.

– Веники дубовые, да парилку знатную. По глазам вижу – не прочь ты меня хорошенько веничком отходить, – Яра подмигнула и, вытащив из ведра замоченную связку молодых дубовых ветвей, кинула Возгару. Тот ловко поймал, чуя, что готов уже не только отстегать неугомонную, но и другие желания удовлетворить в полную силу. Девка же, как ни в чем не бывало, потянула низкую дверь и скрылась в клубах густого влажного пара. Не раздумывая боле, воин шагнул следом.

В тумане парной ни зги было не разглядеть. Попривыкнув, Возгар приметил ступенями поднимающиеся под потолок полати и каменку, исходящую жаром в углу. Слабый свет проникал лишь через узкую щель под самой крышей.

– Яра, – позвал осторожно, словно громкий окрик мог местным мыльникам и домовикам неуважительным показаться.

– Прямо шаг и пару направо, тут я, – раздалось приглушенное в ответ.

Она лежала нагая на лавке, расстелив под собой мокрую рубаху.

– Яри! – скомандовала, переворачиваясь на живот и подставляя ягодицы.

– Прям так?! – Возгар хоть и сдерживал себя с трудом, но от подобного предложения опешил.

– Веником, дурашка! Да не тем, что промеж ног болтается.

Звонкий шлепок по мягкому округлому месту возвестил согласие наемника с предложенными условиями.

– Бей-бей, не жалей! – подначивала Яра, чередую довольные стоны с протяжным мурлыканьем, от чего Возгар терял себя и мечтал оказаться на месте дубового веника, так по-хозяйски обхаживающего все тело хапуньи с головы до пят.

– Сильней-то можешь? Пройдись со всей драконьей, а то словно голубка крылом гладит, – рыжая выгнулась в пояснице, и воин застонал от рвущихся наружу хотеек. Ох, и показал бы он ей сейчас всю удаль богатырскую, да отчего-то жаждал не просто девку подмять, но в глаза ей смотреть и любиться до взаимной истомы, до общего жара, чтобы себя не помня, лишь об одном его молила…

– Еще! – ворвалась в мысли требовательным приказом, и лучник не выдержал – сдернул с лавки и развернул к себе.

– Почто мучаешь меня, бесстыжая?!

Яра выгнула бровь, но вырываться и не подумала.

– Неужто не видишь, что с первой встречи взять тебя хочу?! – сильные пальцы воина сжались на узкой талии. От раскаленного дыхания в парилке стало еще жарче.

– Так возьми. В этот раз не сбегу.

Дважды приглашать не пришлось. Возгар впился в дерзкий рот, вобрал непокорные губы, подчинил своевольный язык, норовящий и сейчас вести свою пляску. Сквозь его мокрую налипшую на тело рубаху упирались упругие девичье груди, а молодое, гибкое, ладное тело жило, ластилось, подставлялось мужским рукам. Не покорной голубицей принимала его Яра, но равной по силе, одаривая страстью в ответ. Не чураясь и не ведая стыда, сама запустила ладонь под завязку портков и сомкнула пальцы кольцом на восставшем уде.

– Могуч, богатырь, – усмехнулась меж поцелуев, до того глубоких и жарких, что дыханье сбилось на хриплый стон.

– Не ты ль стручком с коротышом величала? – наказывая и мстя он терзал пальцами ее влажную плоть, покрывал шею лебяжью укусами, сминал твердые маковки сосков.

– Раздутый огонь только пуще в крови горит, – Яра поддавалась, сама насаживаясь глубже, вонзаясь ногтями в широкие плечи, припадая долгими поцелуями к груди.

Не выдержав боле, Возгар подхватил ее, упирая в стену, пригвождая на всю глубину:

– Такого огня ведьма просила? – рыкнул, терзая девичий рот языком, а удом толкаясь в жаркое податливое нутро.

– Гори-гори ясно, Возгарушка, – рыжая стонала, сомкнув ноги на поясе воина, обхватив его за шею руками, выгибаясь навстречу, отдаваясь и принимая так, что все тело полыхало огнем, а глаза из карих стали яркими, золотыми.

– Еще! – требовала, уткнувшись в шею, и он ярил с первозданной яростью, как никого и никогда прежде, не видя ничего кроме яркого девичьего пламени, не ведая мира вокруг, кроме пожара, имя которому Яра.

Влажный сумрак парилки плыл вкруг милующихся, исходил паром от двух горящих любовью тел. И будь Яре с Возгаром дело до чего-то кроме них самих, ставших единым целым, заприметили бы, как по углам скалились злые рожи, масками жуткими проступая свозь туман, как светлым маревом подергивалась тьма, волнами расходясь от любящихся, и как таяли, подергиваясь дымкой, а после и вовсе и исчезали порождения ночи, вылезшие из прорехи.

А в предбаннике нагая Видана, возлегшая подле богатыря Бергена, дрожала, обхватив того ногами и руками, оплетая собой – молодой, сильной, точно узами самой судьбы удерживая среди живых. В миг, когда едино вздрогнули Возгар и Яра, один изливаясь семенем, другая принимая до потаенной глубины, ожили белесые ресницы на открытом широком лице, и Берген открыл глаза.

– Кто ты? – глянул на склонившуюся к нему.

– Видана, знахарка из Бережного стада, – ведунья облегченно улыбнулась.

– Ну здравствуй, Данная мне спасением…

8. Твердыш драконоборцев

Над купальней поднимался пар. Драконьи зубы, черным базальтом торчащие из воды, медленно отдавали дневное тепло. Но Возгару думалось – рядом с Ярой он не замерз бы и на снегу, а то и вовсе растопил бы сугробы до сырой земли и хрупких первоцветов. Сжимая рыжую в объятиях, то ли плывя, то ли грезя на волнах Фьорда, воин и сам ощущал, как в груди словно раскалывается ледяной покров под теплотой молодого солнца и пробивается наружу тонкий первый побег. От чувства этого – чУдного, доселе неведомого губы лучника улыбались сами собой. А в ладонях невесть откуда копилась такая нежность, что хотелось дарить ее касаниями той, кто разжег огонь в его сердце.

Яра млела, прислонившись спиной к широкой груди наемника. Ласково терлась щекой о его плечо, мурлыкала домашней кошкой, в ответ на мягкость рук и легкость мимолетных поцелуев. Где-то далеко уже крепко спал Бережный стад, знахарка Видана омывала травяным отваром вернувшегося от праотцов Бергена, почивали на лавках досыта накормленные и напоенные Бритой вэринги, а Зимич убаюкивал Есеня очередным сказом.

Осенняя ночь была тиха и тонка, словно сам окрестный мир – тронешь чуть и провалишься на ту сторону, где правит магия. А в бескрайнем море небесного Фьорда, раскинувшегося над людским миром, мерцали мириады огней.

– Драконьи звезды, – прошептала Яра, закидывая голову назад и обращая лицо к ночному небу. – Ты слышал легенду о сотворении мира?

Возграр промычал неразборчивое в ответ. Не было дела ему сейчас до всего окрест, ни до сказов, ни до баек каких. Лишь бы медные волосы продолжали впрядаться в его распущенные, лишь бы скользили пальцы девичьи по его руке, да билось сильное сердце, ритм свой из одной груди в другую передавая. А Яра продолжила, и голос ее негромкий и хриплый звучал для воина красивее музыки всех скальдов мира.

– Каждый огонек в небесном Фьорде – драконья колыбель. В миг, когда небывалым пожарищем из небытия взрывается звезда, нарождаясь, тогда же из пламени ее выходит дракон, тот, что сотворит мир. Так наше Солнце породило Первородного Ящера и отдало ему часть живительного жара. Юный дракон нырнул в бездонные воды самого мирозданья, там, где нет границы меж Навью и Явью, и достал землю Фьордов. Но так понравилось ему взмывать к Солнцу и, раскаляясь в лучах его, нырять вновь в ледяную глубину, что огонь его остыл, и Ящер сам превратился в землю. Ту, что кличет люд меж собой Твердышом.

В другое время Возгар бы раскалился, набросился с упреками за такую крамолу – даже дети малые крезово ученье знают – жил себе люд мирно да чинно, пока не обрушилось на него бедствие в виде крылатых ящуров, и лишь восстав всем вместе в битве Пепла и Злата удалось победить несносных душегубов. Но здесь и сейчас воину хотелось не битв и не споров.

– Разве ж то, не просто яхонты на куполе невесть как держащиеся? – с медлительной ленцой процедил наемник, припадая губами к изящному изгибу девичьей шеи.

– Дурашка, – беззлобно рассмеялась девушка, подставляясь горячей ласке. – А купол тот, где плывет, по-твоему?

– Кто ж его разберет? Может, мир подобен ладье или птице? А может и вовсе, что большая деревня на том ките – чудище заморском, что по слухам во времена отца моего молодости к берегу причалил тут недалече. – Возгарова рука скользнула под воду, огибая высокие холмы груди, вниз, туда, где пульсировало обещанием наслаждения женское естество.

Яра выгнулась, ощущая мощь богатырскую, восставшую для дела – не для болтовни. Обернулась, насмешливо глядя в глаза, что чернее ночи:

– Одно у меня из головы не идет, Возгар, сын Гордара, – шепнула, устраиваясь на мужской груди, как на ложе. – Как ты собрался дракониху-то добывать? Может тайну какую знаешь, да молчишь?

Наемник напрягся. Разговор внезапно стал деловым, серьезным – не под стать моменту.

– Верный лук, да стрелы заговоренные еще ни разу не подводили. Никуда не денется гадина, коль повстречаю на пути.

– Неужто без раздумий убьешь? – Яра нависала, упираясь локтями, глядя пристально, безотрывно.

– Заказ взял – значит, убью, – сказал, а сам подивился, отчего голос звучит неуверенно, глухо, будто не решено то давно. – На роду мне написано честь Светозара почтить, в память о предке великом самому убийцей ящуров стать.

– Какая же честь и слава в смерти бабьей, брюхатой к тому же?

– То не баба, а погань чешуйчатая! – воин раздражался, одновременно чувствуя растущую жажду женского тела. – И приплод ее только зло принесет!

– Такое же зло, как его мать, когда вэрингов Туровых из пучины шторма за шкирку вытаскивала?! – глаза Яры полыхнули янтарем.

– Что за бредни? – Возгар нахмурился недоверчиво.

– А ты ярла спроси! – рыжая внезапно отвернулась, отмахиваясь от объятий.

– Тебе-то почем знать? – мужчина не отпустил, обнял пышущую обидой недотрогу и прижал как следует.

– Слыхала краем уха разговоры дружинных, – нехотя бросила Яра, не поворачивая головы.

– Пусть бы и так, – примирительно хмыкнул Возгар, лаская ладное тело и прокладывая поцелуями путь от ключиц до встопорщенных маковок упругой груди. – Неужто мы с тобой из-за каких-то драконов браниться будем? – спросил мягко, изнемогая уже завершить разговор и другое начать.

– Пустое… – кивнула, уступая, Яра и смахнула со щеки слезу. Та полыхнула падающей звездой, зашипела, коснувшись воды и, обернувшись янтарем, ушла на дно.

– Что за диво дивное?! – удивился Возгар, но в тот же миг губы девичьи лаской бесстыдной оборвали мыслей поток и увели помыслы в иное русло.

*

Кормчий бросал хмурые взгляды на собравшихся у пристани, но не торопил. Бывалый старик чуял – с этими иначе нельзя. Один ярл Тур чего стоил, даром что плащ затасканный, а в кудрях седина. Да и второго со счетов скидывать рано – косая сажень в плечах, взглядом хоть сельдь морозь, а то, что на палку опирается и бледен, як смерть, то быстро пройдет. Сомнение у кормчего вызывали двое – рыжая девка в мужской одежде с коротким ножом у пояса, до того шустрая и бойкая, что привыкший к безлюдным просторам Фьордов, рыбак на всякий случай проверил – на месте ли кошель. За такой глаз да глаз нужен – мигнешь, останешься без монет, а то и без портков. А вторым был молодой безбородой вэринг, неуверенно переминающийся с ноги на ногу и то и дело поглядывающий в сторону Бережного стада. Что-то в облике юнца настораживало бывалого моряка – терзался воин то ли думой тайной, то ли хотейкой потаенной, иль мучился животом. Последнее, пожалуй, было едва ли не хуже всего прочего вместе взятого – лодка у кормчего была старая, надежная, не единожды проверенная и драконьим гневом и другими капризами переменчивых вод, вот только навес на ней имелся один, а отхожего места и вовсе не водилось. Кому приспичило, за корму свешивались, рыбам на забаву. Однако ж ночь и день плыть с серуном за бортом особливой радости не вызывало. Достаточно того, что чайкам на потеху везти на Твердыш пугало нечёсаное, на патлатого мужика или бабу худородную отдаленно смахивающее. Кормчий плюнул на ладонь и подставил руку ветру – попутный усиливался. Закинув в рот черный вываренный березовый деготь, мужчина принялся интенсивно жевать, унимая тревогу, поднимающуюся в душе каждый раз, как требовалось дольше полного дня задерживаться у земли. Три серебряных креза грели за пазухой, вынуждая мириться с нерасторопностью живого груза. Но вот рыжая под руку с чуднЫм длинноволосым созданием в расшитой драконами рубахе шагнули на сходни. Кормчий повелительно махнул мальцу-весляру, приказывая отдавать швартовые. Но тот не спешил исполнять – погрузка застопорилась. Черный с подпалинами, будто огнем отмеченный, конь упрямо фыркал, рыл копытом и отказывался подниматься на борт.

– Усинь, дружище, то ж только на день. Потом вновь на твердую землю сойдем. Потерпи чуток. На челне и сено ароматное, и стойло достойное. Поплывешь в комфорте, что сам Крез, не то что мы – простой люд, – уговаривал Возгар, держа коня под уздцы и успокаивающе похлопывая по холке.

– Оставил бы ты его, Возгарушка. Мы с Сенькой приглядим, как за зеницей ока, – Зимич коснулся предплечья лучника, заглядывая снизу вверх в напряженное хмурое лицо. То, что Берген с домовиком останутся у Виданы, наемник принял спокойно, хоть и без охоты. Боевому товарищу силы надобно было восстановить, а старик к «ручному медвежонку» душой прикипел, что к дому родному. Да и не жаловал полукровка Фьорды.

– Изба на земле стоять должна, корнями в бытие врастать, а не плыть по волнам, ветром гонимая. Я ж там на зеленую мокрицу изойду весь и сгину русальим бабкам на потеху, а рыбам на корм, – оправдывался Зимич, пряча слезящиеся скорым расставанием глаза. Берген же молча пожал руку товарищу и вручил тому свой меч. Возгар попробовал было протестовать, но богатырь отказа не принял, стиснув в объятиях так, что кости лучника захрустели в медвежьей хватке. «И это к нему лишь часть силы вернулась», – одобрительно хмыкнул наемник, радуясь, что друг идет на поправку.

Видана на пристань не пошла, еще поутру повязав всем на шеи ладанки с защитными травами и благословив в дальний путь. Дольше прочих глядела ведунья в глаза Возгару, а затем, точно бабка в далеком детстве, поцеловала трижды – в обе щеки и в губы:

– Прими себя, сын Гордара. Иначе разобьется янтарь, а после и мира не соберешь. Отпусти на волю душу, что томиться во тьме.

Наемник в ответ кивнул сдержанно, погасив раздражение от очередной загадки. Как-никак знахарка Бергена от неминуемой смерти спасла. Но слова эти странные из головы не шли, томили, мучили, словно искали ответ в нем самом, да никак найти не могли.

На Твердыш Пращура отправлялись впятером: ярл Тур с Мошкой, Яра, Скёль и Возгар. Шестым должен был плыть Усинь, но конь артачился, несмотря на все уговоры.

– Может знак то? – всполошился Зимич, дергая лучника за рукав. – Оставайся с нами. Чего тебе приспичило ящурку-то ловить? Летала, небось, без малого лет сто, полетает еще месяцок. А после, глядишь, Берген оклемается и, как прежде, втроем пойдем?

Предложение подкупало, но Возгар уже принял решение:

– Через месяц Фьорды льдом подернуться могут, да и Крезов наказ с людской прихотью не сравнится. Как знать скольких он на охоту снарядил? Второго шанса ни Крез, ни сама Доля не дадут. Не тужите, как вернусь – добычу отпразднуем. Ну иль пораженье твоей медовухой зальем, – лучник подмигнул старику. Зимич заулыбался в ответ:

– «Пораженье», скажешь тоже. Чтоб стрела твоя заговоренная да мимо цели пролетела…

– Так то стрела – она руке и глазу послушна. А конь мой, видать, по кнуту истосковался, – Возгар угрожающе глянул на Усиня, который в ответ упрямо мотнул головой и презрительно раздул ноздри.

– Ох, дождешься ты у меня… – начал наемник, но в тот же миг что-то меховое и юркое промчалось по сходням, ловко вскарабкалось на спину коня и вцепилось коготками в гриву. Опешивший от такой наглости Усинь, замотал головой, вскинулся, а после, оглушив собравшихся громким ржаньем, себя не помня рванул по мосткам на челн. Как только все четыре копыта коня коснулись палубы, непрошеный зверек соскочил и благоразумно потребовал защиты, спрятавшись за кормчим.

– Мокроус! – взревел мужчина, выплевывая жевательный деготь и тщетно пытаясь поймать проказника за шкирку. – Чтоб тебя салака хвостами до смерти защекотала! У нас же был уговор – не играться с грузом!

Меховой хулиган прищурил черные бусинки глаз и, после краткого раздумья, показал длинный розовый язык.

– Какая славная выдра! – звонкий голос Скёль заставил всех обернуться на скальда, вызвав куда больше удивление, чем скачущий конь с выдрой, вместо седока. Путники переглянулись – до того было странно слышать обычную людскую речь от того, кто общался лишь песней, да певучей волшбой.