Текст книги "Терновая цепь"
Автор книги: Кассандра Клэр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 52 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]
Джесс отвернулся и посмотрел вдаль, на реку. Джеймс подумал, что в нем появилось какое-то новое безразличие, как будто он видел и пережил столько, что теперь его практически ничто не могло ни шокировать, ни расстроить.
– Сегодня утром я встречался с Грейс, – произнес Джесс. – Она рассказала мне все.
Джеймс машинально стиснул перила. Да, он догадывался, о чем пойдет речь, и все же…
– Все? – спокойным голосом повторил он.
– О браслете, – ответил Джесс. – О ее могуществе. О том, как она обманула и околдовала тебя.
Ограда была холодной, как лед, но Джеймс обнаружил, что не в состоянии разжать пальцы. Он приложил столько усилий для того, чтобы скрыть происшедшее от родных и друзей. Юноша понимал, что рано или поздно придется все рассказать, – понимал, что его дальнейшие отношения с Корделией, если они еще возможны, зависят от этого… И все же, когда он представлял, как произносит вслух эти слова: «Грейс контролировала меня, принуждала меня совершать нужные ей поступки, испытывать нужные ей чувства», – его начинало в прямом смысле тошнить. Должно быть, Джесс считает его жалким, ничтожным слабаком.
Собственный голос донесся до него как будто издалека.
– Ты сказал кому-нибудь еще?
– Разумеется, нет, – ответил Джесс. – Это твоя тайна, и только тебе решать, с кем ею делиться. – Он снова посмотрел на ночной город, потом заговорил: – Я сначала не хотел рассказывать тебе. О том, что Грейс во всем мне призналась. Но потом подумал, что это будет очередное предательство, пусть и мелкое, но все равно. И решил сказать тебе правду, потому что ты не заслуживаешь лжи и уверток. Ну а дальше… тебе виднее, как и когда поговорить с друзьями и родными о браслете и о том, что с ним связано.
Сделав над собой огромное усилие, Джеймс выпустил перила, поднял руки и потряс ими, пытаясь восстановить чувствительность в онемевших пальцах.
– Я пока никому не говорил, – пробормотал он. – Полагаю, Грейс сообщила тебе о том, что Безмолвные Братья попросили нас держать эти сведения в секрете…
Джесс кивнул.
– …но для меня это всего лишь временная передышка.
– Передышка? – удивился Джесс. – Ты не хочешь рассказать об обмане своим друзьям, сестре, родителям?
– Нет, – тихо ответил Джеймс. – Мне кажется, что описывать все это… это будет все равно что заново переживать каждую минуту последних нескольких лет. А потом они примутся задавать вопросы, будут жалеть меня и сочувствовать мне, а я не смогу вынести ни вопросов, ни сострадания.
Они довольно долго молчали. Полупрозрачное облачко на несколько минут скрыло луну, потом его унес ветер. Джесс смотрел на серебристый диск.
– Велиал вот этими руками, моими руками, убивал людей. Сумеречных охотников. Я снова и снова пытаюсь убедить себя в том, что я ничем не мог ему помешать, но все равно почему-то в душе продолжаю считать, что в гибели этих несчастных есть и моя вина.
– Ничего подобного, – твердо возразил Джеймс. – Ты подчинялся чужой магии, тебя контролировали.
– Да, – кивнул Джесс, и юноша снова услышал свои слова, как будто их бросили ему в лицо. «Тебя контролировали». – Теперь я кажусь тебе жалким?
– Нет, – сказал Джеймс. – По крайней мере… нет, это не жалость. Я чувствую гнев из-за того, что с тобой поступили гадко. Печаль из-за того, что они причинили тебе боль. И восхищение твоим поведением и тем, как ты сумел это принять.
– Значит, ты считаешь, что твои друзья и Корделия не настолько великодушны, как ты, – заметил Джесс. – Боишься, что они отнесутся к тебе иначе, чем ты ко мне? Напрасно. – Он взглянул на свои руки. – Конечно, я понимаю, что они рассердятся, – продолжал юноша. – На Грейс. Я и сам пришел в ярость, когда услышал все это. Мне отвратительно думать обо всем, что она творила. И все-таки…
– И все-таки она твоя сестра. Мы все поймем, если ты… простишь ее.
– Я не знаю, – вздохнул Джесс. – Много лет она была моим единственным близким человеком. Она любила меня. Она была моей младшей сестрой. Я считал, что появился на свет для того, чтобы защищать ее. – Он едва заметно улыбнулся. – Ты понимаешь, о чем я говорю.
Джеймс вспомнил о десятках и сотнях царапин, которые Люси получала в детстве, о том, как ему множество раз приходилось снимать ее с дерева после неудачных вылазок, вытаскивать из воды после того, как перевернулась лодка, спасать от воинственных уток. И кивнул.
– Но как я могу простить Грейс за то, что она поступила по отношению к тебе так мерзко? Сделала то же, что сделал со мной Велиал? – с несчастным видом спросил Джесс. – И когда Люси узнает… ты же знаешь, она обожает тебя. Она всегда говорила, что у нее самый лучший на свете брат. Люси захочет убить Грейс и не поблагодарит меня, если я встану у нее на пути.
– Законы Конклава, запрещающие убийство, встанут у нее на пути, – заметил Джеймс и обнаружил, что еще сохранил способность улыбаться, несмотря ни на что. – Люси обладает бурным темпераментом, но она не лишена здравого смысла. Она поймет, что ты не одобряешь и никогда не одобрил бы поступок Грейс.
Джесс не сводил пристального взгляда с серебряной ленты Темзы.
– Когда-то я надеялся, что мы с тобой станем друзьями, – сказал он. – Представлял, как мы тренируемся вместе. Того, что произошло, я не мог бы представить себе даже в кошмарном сне. Но с другой стороны…
Джеймс понял его без слов. Между ними все же возникла странная, своеобразная связь: им обоим едва не сломали жизнь Велиал и Татьяна. У обоих остались шрамы. Джеймс чуть не протянул Джессу руку для пожатия; он подумал, что так делают настоящие мужчины, что таким образом следует скрепить договор о дружбе. Конечно, если бы рядом с ним стоял Мэтью, он не стал бы задумываться о том, как поступают настоящие мужчины: Мэтью просто обнял бы Джеймса или повалил бы его на землю и защекотал.
Но Джесс был не таким, как Мэтью. Других таких, как Мэтью, не было на свете. Мэтью вносил в жизнь друга неразбериху и радость, как луч света, проникающий в темную пещеру. В компании Мэтью Джеймс ощущал невыразимое счастье, которое дает присутствие парабатая, счастье, которое превосходит и затмевает все остальное. Без друга… невольно на ум ему пришел Чизвик-хаус, дом с разбитыми зеркалами и остановленными часами. Символ непоправимой трагедии и бесконечного страдания.
«Прекрати, – сказал себе Джеймс. – Сосредоточься на настоящем. На том, что ты можешь сделать для Джесса».
– Пойдем завтра со мной кое-куда, – заговорил он, и Джесс, не ожидавший таких слов, приподнял бровь. – Не буду говорить, куда именно, – тебе придется мне довериться. Но я думаю, там тебе понравится.
Джесс рассмеялся.
– Ну хорошо, – сказал он. – Полагаюсь на тебя. – Он нахмурился, глядя на свои руки. – И, по-моему, ты был прав. Я замерз. Смотри, пальцы совсем посинели.
Они нырнули в люк и спустились по лесенке на чердак, который, как подозревал Джеймс, мало изменился со времен молодости его родителей. Джесс вернулся в свою комнату, Джеймс пошел к себе. Из-под двери торчал помятый конверт, принесенный Бриджет. По-видимому, пока Джеймс был на крыше, в Институт явился Недди с запиской для него. С запиской от Корделии.
«План» Анны по возвращению попугая Уинстона, который, как воображала Ариадна, включал серию сложных маневров, оказался элементарным. С помощью Открывающей руны они проникли в особняк Бриджстоков через черный ход и совершили быстрый грабительский налет на дом, в котором Ариадна провела большую часть жизни.
Она обнаружила, что получает удовольствие от происходящего. Девушка сразу же провела Анну в оранжерею, где на почетном месте обычно стояла позолоченная клетка Уинстона. У нее упало сердце, когда она увидела, что попугая нет. Неужели родители настолько разгневались, что продали Уинстона или отдали его кому-то?
– Скорее всего, его просто унесли в другую комнату, – прошептала Анна. Войдя в дом, они обе разговаривали шепотом, хотя Ариадна знала, что родители в гостях, а слуги, жившие на цокольном этаже, ничего не услышат. Кроме того, они нанесли себе руны Беззвучности. И все же что-то было такое в этом доме, погруженном в темноту, что заставляло их понижать голос.
Они обыскали первый этаж, Анна светила своим волшебным камнем, «колдовским огнем», в каждый угол и закоулок. Ничего не найдя, они поднялись на второй этаж и, осторожно ступая по коврам, добрались до комнаты Ариадны.
Переступив порог своей бывшей спальни, девушка заметила сразу несколько деталей. Во-первых, она увидела Уинстона, который сидел на своей жердочке. Клетка стояла на письменном столе, рядом с блюдцем орехов. При виде хозяйки Уинстон радостно захлопал крыльями.
– Ах, вот ты где, – произнесла Анна и взглянула на Ариадну, которая, судя по ее лицу, на самом деле испугалась, что лишится попугая… Облегчение сменилось растерянностью. Вторым, на что Ариадна обратила внимание, было состояние ее спальни. Она ожидала, что отсюда вынесут все вещи и мебель, уберут все, что может напомнить родителям о неблагодарной дочери. Но все было на месте, в комнате царил полный порядок. Украшения, которые она не взяла с собой, поблескивали на бархате в открытой шкатулке, стоявшей на туалетном столике, рядом с гребнями, духами и кремами. Вычищенные и выглаженные платья висели в гардеробе. Кровать была аккуратно застелена.
«Они пытаются сделать вид, будто ничего не произошло, – догадалась Ариадна. – Соблюдают приличия не ради посторонних, а ради себя самих. Они продолжают считать, что я могу в любой момент вернуться сюда». Она без труда представила себе сценарий, сочиненный родителями: вот она, Ариадна, звонит в дверь дома на Кавендиш-сквер, преисполненная раскаяния, в слезах; мать суетится вокруг нее, пока она рассказывает родителям о большом мире, о том, как сурова жизнь за пределами родного дома, о том, что теперь у нее открылись глаза и она поняла, какую ошибку совершила. Поняла, что ее взгляды были в корне неверными. Теперь она представить себе не может, как ей могло даже в голову прийти, будто она влюблена в…
– Хор-рошенькая птичка, – с надеждой прокаркал Уинстон.
– О, Уинстон, – пробормотала девушка и просунула сквозь прутья очищенный земляной орех. – Ничего не бойся, я тебя не забыла. Ты поедешь с нами.
Она огляделась: вот он, ее пурпурный шерстяной платок, сложен в ногах кровати. Она взяла платок и развернула его.
Уинстон покосился на Анну, которая растянулась на постели Ариадны и с насмешливой улыбкой наблюдала за сценой воссоединения.
– Анна, – произнес он.
– Верно, – сказала довольная Ариадна. Обычно, глядя на посторонних, да и на хозяйку в том числе, Уинстон начинал твердить фразу «бразильский орех».
– Неприятности, – продолжал Уинстон, с подозрением косясь на Анну. – Анна. Неприятности.
– Уинстон, – перебила его Ариадна и заметила, что Анна из последних сил сдерживается, чтобы не расхохотаться. – Как грубо. Анна помогает мне спасти тебя, чтобы мы снова могли быть вместе. Сейчас мы отвезем тебя в ее квартиру, так что лучше бы тебе вести себя прилично.
– Ариа-а-а-адна, – произнес Уинстон, в точности имитируя голос ее матери, так что ей стало немного не по себе. – Хорошенькая птичка? Бразильский орех?
Ариадна подняла глаза к потолку и накинула на клетку платок.
– Птичка, – задумчиво произнес Уинстон из-под платка и наконец затих.
Она печально покачала головой, обернулась к Анне и замерла, заметив, что та перестала улыбаться.
– Что случилось?
Анна помолчала несколько секунд, потом заговорила:
– Я просто сейчас подумала… ты хочешь, чтобы тебя по-прежнему называли Ариадной? Ведь это имя дали тебе твои… ну, то есть Морис и Флора тебя так назвали. А до этого тебя звали Камалой. Мне очень нравится это имя. Но я вовсе не имею в виду, что имя Ариадна чем-то хуже. – Уголок ее рта приподнялся в усмешке. – Думаю, что ты теперь получила право выбора. Как ты хочешь, чтобы тебя называли?
Ариадна была застигнута врасплох, но очень тронута. Она и сама размышляла над этим вопросом, но не ожидала, что Анне придет в голову нечто подобное.
– Хороший вопрос, – сказала девушка, опершись о туалетный столик. – Оба имени были даны мне. Имена всегда представляют собой дар, но, помимо этого, мне кажется, они подразумевают некие ожидания. Моя первая семья хотела видеть меня Камалой, но я не стала ею. Вторая семья также ждала, что я стану воплощением их представлений о хорошей дочери, но и Ариадной я тоже не стала. И все же эти два имени остались частью меня. Наверное, мне хотелось бы получить какое-то новое, которое объединило бы предыдущие два. И вот мне пришло в голову одно имя, – смущенно пробормотала она, – Арати. Так звали мою бабушку из Индии. Она всегда говорила, что оно означает «божественный огонь», или «прославление Ангела с лампадой в руке». А мне приходит в голову, что женщина, носящая такое имя, – это свет во тьме. И мне бы хотелось быть таким светом. Я бы хотела, чтобы меня называли Ари, – добавила она, – потому что это часть имени, которое я носила последние двенадцать лет.
– Ари, – повторила Анна. Она сидела на кровати, опираясь на локти, и смотрела на девушку. Взгляд ее синих глаз был очень внимательным, пронизывающим. Она расстегнула верхнюю пуговицу на рубашке, ее темные кудри спадали на затылок. Ариадна любовалась этим стройным телом, его изящными линиями, небольшой упругой грудью, едва заметной под мужской сорочкой. – Что же, думаю, это имя нетрудно будет запомнить, особенно если учесть, что я уже довольно давно называю тебя так. Ари, – произнесла она снова, и это имя прозвучало иначе, чем прежде, – как ласка.
И тогда Ари показалось, что перед ней открылось новое будущее. Будущее без лжи, в котором она сможет быть той девушкой, которой она желает стать. Она поняла, что в эту минуту пересекает некий мост, ведущий от прежней жизни к новой, и Анна находится рядом с ней на этом мосту, на ничейной земле. Это было место, где происходит превращение, где нет ни обещаний, ни обязательств, ни долга, ни клятв – лишь осознание того, что все меняется.
Она села на постель рядом с девушкой, Анна повернулась, вопросительно взглянула на нее. Ари протянула к ней руку, коснулась кончиками пальцев ее щеки. Она любила это лицо за то, что оно представляло собой набор контрастов: острый подбородок, высокие скулы, угловатые, резкие черты и пухлые алые губы.
Лазурные глаза Анны стали черными, как грозовые тучи, когда Ари провела пальцем по ее скуле, по подбородку, потом по горлу и остановилась у ворота сорочки. Потом Ари наклонилась и поцеловала шею в том месте, где пульсировала жилка, осмелилась коснуться кончиком языка впадинки у основания шеи. Она подумала, что кожа Анны имеет вкус чая, темного, горько-сладкого.
Анна протянула руки, обняла Ари за талию, гладила ее бедра. Задыхаясь, неровным голосом проговорила:
– Ари, может быть, не стоит?..
– Это ничего не значит, – прошептала в ответ девушка. – Мы делаем это только потому, что нам так хочется сейчас. И все.
Ей показалось, что Анна вздрогнула, как от удара, – а потом она начала гладить волосы Ари, притянула ее к себе для поцелуя, прикусила ее нижнюю губу… Она всегда уступала Анне ведущую роль, но сейчас, когда они лежали рядом на постели, прижавшись друг к другу, она начала расстегивать рубашку Анны, гладила нежную белую кожу, заново изучала изгибы, впадины и выпуклости этого тела. Вдруг она услышала сдавленный страстный вздох.
Анна теснее прижала ее к себе, и все прочее – родители, ее будущее в Анклаве, необходимость найти ту воображаемую квартиру – было забыто. Волна желания захлестнула ее, и она думала только о прикосновениях Анны, о ее прекрасном теле, о ее поцелуях и нежных руках, о наслаждениях, которые они дарили друг другу, драгоценных, сладких, обжигающих, как золотое пламя.
17. Искра во мраке
Могильный мрак в ее глазах
Лишь искрой освещен,
Там бродят призраки-слепцы
И тени без имен.
Джеймс Элрой Флеккер, «Та, кто уничтожает корабли, людей, города»
Стоя на тротуаре перед Уитби-Мэншенс, тем самым нелепым зданием, похожим на огромный розовый свадебный торт, в котором находилась квартира Мэтью, Джеймс смотрел на башенки и лепные украшения. У него кольнуло в сердце – он вспомнил тот вечер, когда в последний раз был здесь. Тогда он вломился в вестибюль, уверенный, что Корделия там, наверху, но услышал от портье, что Мэтью и его спутница уже уехали на вокзал. Чтобы успеть на парижский поезд.
И тогда его мир рухнул, разлетелся на осколки, как проклятый серебряный браслет. Не раскололся на две аккуратные половинки, а скорее превратился в кучу разрозненных кусков с острыми краями, которые Джеймс с тех пор пытался вернуть на свои места, сложить, склеить.
Сегодня портье едва взглянул на него, небрежно махнул рукой, когда юноша сообщил, что пришел к мистеру Фэйрчайлду. Джеймс поднялся на нужный этаж на лифте и, повинуясь интуиции, повернул дверную ручку, прежде чем постучать. Дверь оказалась незапертой, и он вошел в квартиру.
В гостиной, перед каминной решеткой, сидел Томас. В камине ревело пламя, в комнате нечем было дышать, но Томас, обернувшись к изумленному Джеймсу, лишь пожал плечами и сунул в огонь очередное полено.
Прямо на полу была навалена куча толстых пуховых одеял. На ней, свернувшись в клубок, лежал Мэтью в рубашке навыпуск, без ботинок и даже без носков. Его глаза были закрыты. Джеймсу снова стало больно – Мэтью выглядел совсем юным. Он подложил руку под голову, и его длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Джеймс решил, что он спит.
– Вижу, Корделия вызвала и тебя, – шепотом обратился Джеймс к Томасу.
Томас кивнул.
– Наверное, она нас всех позвала. И родители позволили тебе ночью уйти из дома?
– Я сказал, что это очень важно, и они мне поверили, – рассеянно ответил Джеймс и опустился на диван.
Мэтью затрясло, и он, не просыпаясь, принялся закапываться в одеяла.
– Это не простуда, – сказал Томас, глядя на Джеймса. – У него нет кашля и прочего. Но ему… нехорошо. Мэтью не может есть – я пытался заставить его проглотить немного бульона, но его вытошнило. Но он хотя бы выпил воды.
Послышалось какое-то царапанье, и Джеймс не сразу сообразил, что это, должно быть, Оскар, запертый в спальне, скребется в дверь. Словно догадавшись, что Джеймс смотрит в его сторону, пес уныло завыл.
– Почему собаку заперли? – спросил Джеймс.
Томас вздохнул и потер лоб тыльной стороной ладони.
– Это Мэтью меня попросил. Не знаю зачем. Может быть, он испугался, что Оскар поднимет шум и будет мешать соседям.
Джеймс сомневался в том, что Мэтью интересовал покой соседей, но промолчал. Вместо этого он встал с дивана, скинул ботинки и забрался на кучу одеял к другу.
– Не разбуди его, – предупредил Томас, но Джеймс уже заметил изумрудный блеск под черными ресницами.
– По-моему, он не спит, – ответил Джеймс, прекрасно зная, что Мэтью проснулся, но не желая беспокоить его. Пусть притворяется спящим, если ему так хочется, решил он. – Кстати, я подумал… иногда иратце помогает от похмелья. Возможно, стоит попробовать. И поскольку я его парабатай…
Мэтью выпростал руку из-под одеяла. Запонка была вынута, и рукав задрался, обнажив руку.
– Попробуй, – произнес он. Голос у него был сиплый, как будто у него пересохло в горле, но это было неудивительно при такой духоте в помещении.
Джеймс кивнул. Томас, который был занят тем, что ворошил поленья в камине, с интересом посмотрел на них. Джеймс взял руку Мэтью, положил себе на колени и, достав из кармана стило, принялся тщательно выводить исцеляющую руну. На белой коже проступали синие вены.
Когда руна была закончена, Мэтью выдохнул и пошевелил пальцами.
– Помогло? – спросил Джеймс.
– Голова гудит чуть-чуть меньше, – пробурчал Мэтью и сел, опираясь на локти. – Послушайте… я не просил Корделию звать вас сюда. Я не хочу никому быть в тягость.
– Ты нам не в тягость, – возразил Джеймс. – Ты можешь быть полным идиотом, но возиться с тобой нам никогда не в тягость.
Со стороны двери донеслось шуршание. Прибыл Кристофер, вооруженный черным докторским саквояжем и, судя по выражению лица, настроенный весьма решительно.
– О, превосходно, – заговорил он без предисловий. – Вы все здесь.
– А мне, например, где еще быть, по-твоему? – проворчал Мэтью. Его светлые волосы совершенно взмокли от пота и прилипли ко лбу и ушам. Он так и сидел среди одеял, пока Кристофер, усевшись рядом, рылся в чемоданчике.
– Зачем вы развели такой сильный огонь? – спросил Кристофер.
– Мне было холодно, – сказал Мэтью и надулся, как капризный ребенок.
Кристофер поправил съехавшие набок очки.
– Существует вероятность того, – начал он, – что Безмолвные Братья смогут что-то сделать…
– Нет, – ровным голосом произнес Мэтью.
– Я бы лично оттащил его в Безмолвный город за шиворот, если бы считал, что это поможет, – сказал Джеймс. – Но они не сумели вылечить отца Корделии.
– Я не… – Мэтью смолк, опустил голову и принялся теребить одеяло.
Джеймс знал, что хотел сказать его друг: «я не такой, как отец Корделии». Возможно, тот факт, что он не смог закончить фразу, был хорошим знаком; возможно, он начинал понимать, что если в настоящем он и не похож на Элиаса Карстерса, то скоро в него превратится. Если ничего не предпримет.
– Я – естествоиспытатель, а не врач, – заметил Кристофер. – Но я немного читал о… зависимостях.
Он покосился на Томаса, и Джеймс невольно задал себе вопрос: сколько раз Томас и Кристофер обсуждали эту проблему между собой, в отсутствие двух других «Веселых Разбойников». И считали ли они, что Джеймса тоже нужно оберегать от жестокой правды.
– Человек, страдающий зависимостью, не может внезапно прекратить пить спиртное. Это, конечно, благородное намерение, но это опасно, – объяснял Кристофер. – Твой организм считает, что алкоголь ему жизненно необходим. Вот почему тебе сейчас так плохо. Тебя бросает то в жар, то в холод, болит голова, мутит.
Мэтью прикусил губу. Выглядел он как мертвец.
– Что я могу сделать?
– Речь идет не просто о головной боли или небольшом дискомфорте, – продолжал Кристофер. – За прошедшие месяцы и годы твой организм привык к алкоголю и, чтобы нормально функционировать, пока не может без него обойтись. Он будет требовать спиртного, и, возможно, это окажется слишком тяжело. От этого человек может умереть. Тебя будет трясти, тошнить, участится сердцебиение. У тебя начнется лихорадка, и тебе покажется, что ты замерзаешь. Возможны припадки…
– Припадки? – в тревоге воскликнул Джеймс.
– Да, а у некоторых даже случается сердечный приступ, и по этой причине Мэтью нельзя оставлять одного. – Кристофер поморгал за своими очками, как филин. – Я не знаю, как еще тебе объяснить, Мэтью. Ни в коем случае нельзя пытаться избавиться от алкоголизма самостоятельно. Позволь нам помочь тебе.
В неверном свете пламени лицо Мэтью походило на череп с черными провалами вместо глаз.
– Я не хочу, чтобы вы тратили на меня время и силы, – сказал он. – Я сам довел себя до такого. И теперь я должен справиться сам.
Джеймс поднялся на ноги. Ему хотелось визжать от досады, хотелось тряхнуть парабатая, крикнуть, что он причиняет вред не только себе, но и им всем, что, рискуя собственной жизнью, он рискует и жизнью Джеймса.
– Надо выпустить Оскара, – только и сказал он.
– Оставь его, – пробормотал Мэтью. Он яростно тер глаза руками – Он скулил. Оскар не понимает, что происходит.
– Он по-своему хочет тебе помочь, – сказал Джеймс, подходя к двери спальни. Как только он приоткрыл дверь, Оскар стрелой метнулся через всю комнату к Мэтью; Джеймс испугался, что пес вскочит хозяину на грудь и начнет лизать ему лицо, но тот лишь улегся рядом с Мэтью, высунув язык и тяжело дыша.
– Видишь? – улыбнулся Джеймс. – Ему уже лучше.
– Он сейчас отнимет у меня все одеяла, – жалобно произнес Мэтью, но протянул руку и почесал Оскара за ухом.
– Он любит тебя, – сказал Джеймс, и Мэтью поднял на него взгляд. Его провалившиеся глаза, обведенные серыми кругами, казались почти черными. – Животные – бесхитростные существа. Заслужить доверие животного – это почетно. Он будет страдать, если ты не позволишь ему остаться с тобой, помочь тебе. Держа его на расстоянии, ты не избавишь его от волнения, от тревоги за тебя. Наоборот, ты разобьешь ему сердце.
Мэтью несколько долгих секунд смотрел на Джеймса, потом повернулся к Кристоферу.
– Ну хорошо, Кит, – покорно произнес он. – Что я теперь должен сделать?
Кит снова начал копаться в своем саквояже.
– Когда ты в последний раз пил спиртное, Мэтью?
– Сегодня утром, – ответил Мэтью. – Совсем немного бренди.
– Где твоя фляга?
– Я потерял серебряную флягу, – сказал Мэтью. – Может, в Париже оставил. Я ношу с собой воду в этой.
Он извлек из кармана простую оловянную фляжку, заткнутую пробкой, и подал ее Кристоферу. Тот вытащил пробку и взял из своего чемоданчика какую-то бутылочку. Потом начал переливать содержимое бутылочки во флягу Мэтью, сосредоточенно наморщив лоб, как будто мысленно отмерял объем снадобья.
– А это еще что такое? – спросил Томас, не сводя взгляда с Кристофера и бутылочки с неизвестной жидкостью, похожей по цвету на слабый чай.
– Смесь воды, спирта и настоя успокоительных трав. Успокоительное предотвратит припадки… вероятно.
– Вероятно? – фыркнул Мэтью. – Вот почему никто не любит ученых, Кристофер. Точность для вас превыше всего. А где же оптимизм?
– Все любят ученых, – произнес Кристофер с видом собственного превосходства и протянул полную оловянную флягу другу. – Пей.
Мэтью не очень охотно взял ее и поднес к губам. Сделал глоток, закашлялся и скорчил гримасу.
– Отвратительно, – объявил он. – Похоже на сироп солодки, в котором развели кусок мыла.
– Очень хорошо, – отозвался Кристофер. – Оно и не должно быть приятным на вкус. Представь себе, что это лекарство.
– И как оно действует? – поинтересовался Джеймс. – Мэтью должен выпивать по несколько глотков этой дряни всякий раз, когда ему захочется бренди?
– Во-первых, это не дрянь; во-вторых, нужно делать не так, – строго произнес Кристофер и обратился к Мэтью: – Я буду каждое утро приносить тебе новую порцию, и она будет все меньше и меньше. Ты будешь выпивать немного утром и немного во второй половине дня; как я уже сказал, порции будут уменьшаться. В конце концов ты почувствуешь себя лучше, и лекарство тебе больше не понадобится.
– И сколько времени это займет? – спросил Томас.
– Примерно две недели.
– И это все? – воскликнул Мэтью. Джеймс подумал, что он уже выглядит лучше. Краски вернулись на лицо, и его рука не дрожала, когда он прятал флягу в карман. – Я буду здоров, как раньше?
Наступило молчание. На лице Кристофера отразилась неуверенность; он чувствовал себя в своей стихии только тогда, когда речь шла о дозировках и способах применения. Джеймс невольно вспомнил Элиаса и то, что рассказывала о нем Корделия: он не раз пытался покончить с прежним образом жизни, но после нескольких месяцев трезвости наступал момент, когда он терял контроль над собой.
Тишину нарушил Томас.
– Каковы бы ни были причины, побудившие тебя искать забвения в вине, – произнес он, – их нужно устранить.
– Ты хочешь сказать, что я по-прежнему буду испытывать желание напиться, – медленно произнес Мэтью, – хотя мое тело и перестанет требовать выпивки?
Джеймс протянул руку и взъерошил влажные волосы Мэтью.
– Тебе следует отдохнуть, – предложил он.
Мэтью не уклонился от этого прикосновения.
– Да, согласен. Но я не хочу, чтобы вы уходили. Я понимаю, это эгоизм, но…
– Я останусь, – сказал Джеймс.
– И я, – добавил Томас.
Кристофер со щелчком закрыл саквояж.
– Мы все останемся, – объявил он.
Так и получилось, что все они устроились на ночлег, как щенки на подстилке, на пуховых одеялах перед камином. Мэтью уснул почти мгновенно, остальные тоже в скором времени погрузились в сон; Джеймс, который лежал спиной к Мэтью, не думал, что сможет заснуть, но треск поленьев в камине и негромкое сопение «Веселых Разбойников» успокаивали его, и он в конце концов забылся. Один Оскар бодрствовал: он сидел поодаль и наблюдал за хозяином и его друзьями всю ночь.
Корделия лежала без сна, ворочаясь с боку на бок. Она хотела оказаться сейчас в доме на Керзон-стрит; девушка так привыкла к кровати в своей спальне, где засыпала с мыслью, что Джеймс находится совсем рядом, что их разделяет всего одна комната. Здесь у нее были Алистер и мать, но это было не одно и то же. Возвращение на Корнуолл-гарденс напоминало попытку вставить в замок неподходящий ключ.
В ее мозгу снова и снова звучали слова Гипатии: «Поверьте, вы могли бы стать величайшим, сильнейшим Сумеречным охотником за всю историю вашего народа». Но какой ценой! Ценой добровольного погружения во тьму, признания Лилит своей повелительницей. А ведь именно стремление к славе и могуществу, стремление стать лучше всех заставило ее опрометчиво принести клятву верности «кузнецу Велунду». С другой стороны, неужели это плохо – стать совершенным Сумеречным охотником? Ее цель – защитить мир от Велиала; как эта благородная цель может быть неправильной?
И не только мир. Она ни на минуту не забывала о Люси и Джеймсе. Демон наметил их в качестве жертв; они были уязвимы, и при мысли об этом у нее сердце обливалось кровью. Да, Люси теперь ее ненавидит, да, она потеряла Джеймса, но это не имело значения; Корделия должна была прежде всего защитить их.
Она подумала: как отреагировал Джеймс на ее записку с просьбой отправиться в квартиру к Мэтью? Девушка надеялась, что он поехал. Джеймс и Мэтью сильно нуждались друг в друге, хотя упорно не желали это признавать.
Она резко перевернулась на спину, уронив подушку на пол. Волосы спутались, глаза жгло от недостатка сна. Гипатия посоветовала ей сражаться в качестве слуги Лилит. Но это было невозможно, на это она не могла согласиться. И все же… она вдруг вспомнила разговор с демоном гамигином в Чизвик-хаусе. Корделия была уверена: если бы ей удалось задать ему еще несколько вопросов, она сумела бы разузнать побольше о планах Велиала.
Девушка села, невидящим взглядом уставившись в темноту. Для того чтобы допросить демона, оружие не нужно. И поскольку она является паладином Лилит, она может воспользоваться их страхом. Возможно, ей все-таки удастся извлечь кое-что хорошее из своей нелепой ошибки. Сумеет хоть чем-нибудь помочь Люси, Джеймсу и остальным.
«Вам нужно просто найти подходящее место – лучше всего, если это будет место с кровавой историей, где происходили убийства, ужасы, случилась какая-нибудь трагедия», – сказала Гипатия. И Корделия как раз знала одно такое место.
Томас проснулся на рассвете – его разбудил Оскар.
Остальные еще спали, растянувшись под одеялами на коврике у камина, в котором давно остыли угли. Робкий утренний свет просачивался сквозь шторы, и в полумраке Томас различал плечо спавшего на боку Джеймса, блеск очков Кристофера, золотую шевелюру Мэтью.
