Текст книги "Хозяин теней (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Савке стало обидно, потому что чувствовать себя мурашкой он не захотел.

– Её высочество как прибудут, так и отбудут. И выкинут наш убогий приют из головы, но вот иные, кто из городских, те будут поближе, чином пониже.

– И чего? Оскорбятся?

– Не на вас. Скорее уж сочтут, что ваши выходки кидают тень на них и положение их. И уж постараются донести своё неудовольствие до Евдокии Путятичны. Скажем, урезав квоты на поступление. Или и вовсе закрыв. Поставят вам в дела штампы о неблагонадёжности, а самых бойких, Метелька, и вовсе возьмут под пригляд. Надо оно вам?

Стало тихо.

Что за штампы такие?

– А то и вышние классы при приюте закрыть могут. Евдокия Путятична шесть лет добивалась права на открытие их. Чтоб у вас, безмозглых отроков, хоть какой-то шанс появился. Чтоб не справка была на руках о низшей грамотности, а какой-никакой диплом.

Не очень понимаю, хотя общий смысл улавливаю.

– А с её дипломом даже не в реальное училище поступить можно, но в настоящую гимназию. Чай, у ней договорённости с купцами на стипендию[2] имеются. Пока имеются… вы-то пока не очень разумеете. Да и в науках не сказать, чтоб прилежны. Малы и глупы. Но постарайтесь понять. Даже на тех же фабриках, где вы в конечном итоге окажетесь…

А он в нас верит, однако.

– … одно дело рабочим стоять и другое – в мастера выбиться. Или вон дальше… на фабриках ведь и учётчики нужны, и конторские. Умных да образованных ценят, берегут.

Стало не то, чтобы тихо, скорее уж приспокоились. Хотя… подозреваю не от того, что прониклись речью, скорее уж притомились. Три часа петь.

– И платят им не в пример больше. А уж с протекцией, так и вовсе выбор будет, куда податься…

Батюшка Афанасий поднялся.

– И ратуя за ваше будущее, Евдокия Путятична искренне желает впечатлить княжну… квоты же, как сузить, так и расширить можно. А ещё получить особые стипендии, от Её Высочества. Там и свитские подтянутся, ибо каждому себя в глазах государевой сестры показать охота.

Вот тут верю полностью.

– Но ежели вам сии аргументы не понятны, приведу другой, – произнёс он с тяжким вздохом. – Того, кто поганый свой рот раззявит не чтоб Государя восславить или Господа нашего…

Батюшка перекрестился.

– … но для речей дурных, хулительных или же вовсе нечеловеческих, того я самолично на покаяние возьму. И каяться заставлю так…

Вот теперь прониклись.

К покаяниям батюшка Афанасий относился серьёзно.

– А теперь, отроки, вы ужинать отправитесь, там-то и продолжим… три дня… три дня всего! Кто ж так делает… тут же ж и стены обновить надо, а то пооблупились все…

Его ворчание сопровождало по пути в столовую, перемежаясь с тихой вовсе несмиренной руганью, которая случалась, когда взгляд отца Афанасия цеплялся за очередную примету неустройства.

В столовой рядом с Савкой плюхнулся Метелька и толкнул локтем.

– Будешь? – шепотом поинтересовался он и сунул в руку что-то мягкое.

Булка?

– Спасибо, – ответил Савка и булку спрятал за пазуху.

– Тут это… – Метелька подвинул к себе миску. На обед дали пустые шти из капусты да зелёной травы, чуть заправленные топлёным жиром, да по ломтю влажноватого ржаного хлеба. – Дело есть. Поговорим?

Савка кивнул.

– Тогда после. Федор нас на конюшни спровадит, вроде как чтоб не мешалися, а там уже…

Метелька, разом успокоившись, заработал ложкой. Суп был жидким и пресным. Среди кусков зелени попадались кусочки картофеля и даже какой-то крупы. Савка тоже ел. Но как-то через силу, словно нехотя. И это тоже было неправильно. Да и Метелька заприметил.

– Зорька опять заворовалась, – сказал он. – Тебе бы мясца. В мясе самая сила… Ничего, вот в город выйдем…

И осекся

А Савка только и сумел, что кивнуть. Я же ощутил, насколько ему всё равно.

[1] Вполне реальная заметка из указанной газеты за 2 апреля 1899 г.

[2] Довольно большое количество одарённых учеников поступали в гимназии по таким вот стипендиям, которые выделялись купцами или дворянами.

Глава 16

Глава 16

«Уж третий день идёт процесс над нигилистами, обвиняемыми в покушении на Его императорское высочество, Великого князя Константина. И что можем мы сказать вам ныне, после того, как нами были услышаны речи обвиняемых? Это какие-то выхолощенные души, в которых раны уже давно зажили, в которых не осталось никаких понятий о различии добра и зла, – вынуты вон всякие простые, естественные чувства и представления самого простого смысла…» [1]

«Русь»

На конюшне было спокойно. Старый мерин, оставленный в стойле, тихо вздыхал да гонял мух.

– Тут это, – Метелька взялся за метлу и даже пару раз махнул ею по земле. – Дело такое. Надо будет в город сходить, глянуть на одно… Место.

– Какое? – Савке достались кривоватые грабли. Вообще в конюшне было довольно чисто, а потому отправку нас сюда можно было считать своеобразным отпуском.

– Да так… Ничего сложного. Ну, я так мыслю. Тут до города близехонько, за пару часов обернёмся. Да и Мозырь на тебя поглядеть хотел…

В этом дело, а не в каком-то доме. Или и в доме тоже?

– Зачем? – в Савке пробудился слабый интерес.

– Так… Думаю, предложит чего. Ну и покажет, как оно жить…

Показать-то покажет, но… Не вышло бы, что этот поход в один конец.

– Ты ж сам с ним поговорить хотел. Нет? – голос Метельки сделался вкрадчивым. – Вот и интересно стало ему, кто ж такой борзый-то…

Савка застыл и… сам спрятался, оставляя меня с Метелькой. Твою же ж в душу мать. Нет, поговорить мне не сложно, но он же ж сам должен учиться.

Но и дёргать, выдавливая, страшно.

А вдруг да перетяну.

Вдруг вернется та самая, глухая, тоска?

– Гарантии, – спрашиваю, – твой Мозырь даст? Что отпустит, ежели не договоримся? А то же ж дело такое. Пойти просто. Вернуться как?

И Метелька отшатнулся вдруг.

– Ну ты и странный, – хихикнул он нервно. – То барчук барчуком, то глянешь так, что прям внутрях холодеет.

– Гарантии. Иначе с места не сдвинусь.

– А не боишься, что сдвинут? Ежели Мозырю нужда случится, он вон Федьке на лапу даст, и тот тебя самолично вынесет. Вместе с кроватью.

Что и требовалось доказать. Нет, подозревать, я подозревал, но вот теперь и убедился. Но не отворачиваясь. Смотрю. Улыбаюсь. И надеюсь, что вид в достаточной мере спокойный, чтобы Метельку проняло.

– Гарантии. Что разговор и только. И я решу, что и как дальше.

– Слово, – выдавливает Метелька. – Слово даст. Устроит?

Киваю.

Я, конечно, не настолько наивен, чтобы верить, что это слово чего-то да стоит. Не тот Савка человек, не из своих, перед которыми слово держать станут. Но…

Варианты?

Уйти в отказ?

С них и вправду станется Ставку из приюта вытащить в принудительном порядке. А надежда на то, что Евдокия Путятична или Синод защитят, слабая. Но и подчиниться без торга будет неправильно. Подчиняются слабые. А со слабыми никто не разговаривает. Слабых прогибают и ставят в стойло, как этого вот мерина.

– Как пойдём?

– Так… – Метелька выдохнул с немалым облегчением. – Смотри… тут сперва эти приедут. Будет концерт там. Представление.

– Какое?

– А хрен его знает. Но слыхал, как Антон Павлович Княгиню обхаживал, что, мол, надобно театру показать и у ней вкус и знания имеются. Что типа благородная. Так что, гадать нечего, устроят театру. Будут сцену показывать какую. Благолепную. Петь вон ещё… потом нам речь прочтут. Ну и подарки раздадут. Ты свой припрячь, не вздумай есть сразу, а то живот скрутит.

Метелька явно знал про праздники больше нашего.

– Вона, в прошлым годе давали, так все забоялись, что отберут и конфеты выжрали. А потом срали так, что весь сральник загадили.

– Туалет, – поправляю его.

Метелька ржёт и хлопает Савку по плечу:

– Это у вас, у барчуков, туалета, а у нас тут по-простому, сральник. Подарок припрячь… на чердак не неси, там старшаки всё обыщут. И на конюшню тоже.

Так, значит, деньги надо перепрятать, потому как подарок подарком, а денег будет жаль. Пусть даже я толком и не знаю, сколько там.

– Вот… можно у ограды, там кусты хорошие. Я покажу.

– С чего такая доброта?

– Хрена с два доброта. Мне Мозырь сказал, что если тебя приважу, то и меня он возьмет, – от этого обещания Метельку прямо переполняло энергией.

– А ты и рад?

– А ты не рад?

– Послушай… – я запнулся. Что мне до этого мальчишки? Злого, суетливого, уже понявшего, что правда за тем, за кем сила. И потому готового из шкуры выпрыгнуть по-за этой вот силы. Он и Савку прибьёт, не поморщившись, если решит, что так надо.

На меня, прежнего, похож.

– Не иди к Мозырю. Лучше вон учись. Ты ж сообразительный. Толковый. Выучишься… в это вот училище попадёшь. Диплом получишь.

Метелька заржал так громко, что мерин очнулся ото сна и головой затряс.

– Ну… барчук… и дурь у тебя в башке-то!

Следующие несколько дней прошли в бестолковый суете, весьма обыкновенной перед визитами особ высоких.

Приют отмывали.Красили, пытаясь под слоем свежей краски скрыть следы ветхости. То тут, то там стучали молотки. И Федор, не чинясь, покрикивал на пришлых рабочих.

Досталось и нам.

Теперь в душ гоняли каждый день. А после, Антон Павлович, протрезвевший от стрессу, каждого пристально осмотрел. И не столько на предмет нездоровья, сколько на наличие вшей да лишая, которых Ее императорскому высочеству уж точно показывать было нельзя.

Нам вычистили уши и ногти постригли, причем Зоря, который и поручили дело, стригла старательно, под корень. А вот волосы трогать не стали, хотя о том случился долгий и громкий спор меж Евдокией Путятичной и одним из наставников, утверждавшим, что бритые головы свидетельствуют о порядке, тогда как небритые, может, и красивше для дамского взору, но есть истоки беспорядка в этих самых головах.

Савке было все равно.

Нет, он ожил, словно окрестная кипучая деятельность и ему придала сил. Он, как и все в приюте, преисполнился ожиданий, связывая с предстоящим визитом все мыслимые и немыслимые надежды.

Беспокойства добавил кем-то пущенный слух, что сестра государя все непременно заберёт несколько сирот под высочайшую опеку. И все вдруг уверились, что именно так и будет. И начавшиеся споры касались лишь количества тех самых сирот. Кто-то утверждал, что заберут двоих, кто-то – что сразу дюжину, ибо меньше невместно. Кто-то тут же добавлял, что и больше, потому как кроме Ее высочества – титул произносили шёпотом и с непременным придыханием – есть и фрейлины. И они тоже не захотят отставать.

О будущем избранных говорили, как о чем-то решённом и всенепременно чудесном. Совокупное воображение рисовало жизнь во дворце, в окружении слуг, в богатстве и праздности, с пряниками на завтрак и обязательным личным лакеем, которому вменят ходить следом с подносом в руках. И на подносе будут лежать конфеты и пирожные, есть которые можно будет невозбранно.

– Пока из горла не попрет, – сказал Метелька и все-то согласились.

И принялись спорить, какие конфеты будут лежать на подносе.

Ландринки[2] или петушки сахарные.

А Савка к спору прислушивался и щурился, потому что точно знал, что есть сладости получше сахарных петушков и даже каленых орехов.

Пару раз и драки вспыхивали, когда обсуждение грядущей жизни сменялось обсуждением того, кто этой жизни достоин. Но тут уж вмешивались воспитатели, а после третьей свалки, завершившейся разбитой головой, выбитыми зубами и, что куда хуже, сломанным столом, к воспитанникам явилась Евдокия Путятична и своим ледяным княжеским тоном заявила:

– Кто еще раз затеет драку или ввяжется в неё, тот и его сотоварищи весь день проведут в карцере, дабы непотребным видом своим не смущать Её императорское Высочество.

Все и поняли.

Кому охота шанс упускать? Вот и затихло всё.

Нет, если б ожидание затянулось, оно бы не помогло, но к счастью великий день настал довольно быстро.

Нас подняли до рассвета, правда, отправив не в храм, как обычно, но в душ. И уже там выдали по малому ломтику не обычного тяжелого дегтярного мыла, но какого-то иного, вкусно пахнувшего цветами.

После душа обрядили в новую одежду.

И Зорька, следившая за тем, чтоб одевались аккуратно, то и дело повторяла:

– Только попробуйте попортить… только попробуйте мне…

Завтрака не было.

Оно и понятно, ещё заляпаемся.

Ну и потянулось ожидание. Нас выстроили во дворе, перед крыльцом, и несколько раз переставляли, повинуясь прихоти Евдокии Путятичны, которая, верно, тоже волновалась, иначе не стала бы дёргать и передвигать правых влево, левых вправо и творить прочую ерунду.

Солнце поднималось.

Становилось жарче.

И я подумал, что если визит подзатянется, то половины малышни уйдёт не в карцер, но в обморок. В конце концов даже Антон Павлович возмутился, тогда-то и разрешили пить. Воду принесли в вёдрах и раздавали по кружке в руки. Кружек было немного и своей очереди пришлось ждать прилично. Я даже начал преисполняться раздражения. В конце концов, это просто свинство по отношению к детям.

– Едут! – донесся голос Фёдора, которому выпало следить за дорогой. – Едут, матушка княгиня…

– Строимся!

Вёдра тотчас исчезли, но те, кто не успел напиться, не возмутились. Все-то собравшиеся, превратившись вдруг в нечто единое, повернулись в сторону дороги. Я знал, что многие взгляды устремились туда, с надеждой и сразу – с восхищением, с восторгом даже, который и в Савкиной душе чуялся.

Почему?

– Это же сестра государя! – сказал он так, будто это что-то да объясняло. – Она же… она рядом с ним!

И что?

– С государем!

В общем, выявилась существенная разница мировоззрений.

– Она, должно быть, красивая… жаль, не увижу.

– Может, некрасивая. Принцессы всякие бывают.

Помнится, во время очередного тура по Европе Ленка взялась меня окультурить. Ну и себя тоже. Мы тогда две дюжины музеев осмотрели, наслаждаясь шедеврами мировой живописи.

Ну… положено же ж наслаждаться.

Я тогда уже на третьем музее взвыл. А заодно уж понял для себя, что принцессы, они очень разными бывают.

– Неправда! Все дарники красивые… папа… говорил, что некрасивых не бывает… что это…

– Селекция?

– Не знаю. Что просто вот повелось, что дар, он на человеке сказывается. Вот… и у охотников тоже, только иначе.

– Это как?

Вот данный момент мне был куда интересней, чем приезд государевой сестры, которую я, если и увижу, то издали. Ну и на хрена, спрашивается?

– Это… вот к дарникам люди тянутся. Чуют вышнюю благодать, – пояснил Савка важным тоном. – А она к душе приятна. У Охотников же сила нави, и она пугает.

Стало быть, вызывает инстинктивное отторжение.

Плохо это?

Не знаю.

– И чем сильнее, тем оно… хотя отец говорил, что и дарники, и охотники учатся управлять. Закрывать… но обычные люди всё одно чуют.

Во двор вползала череда машин.

Раз, два…

Дюжина? А ещё тянутся и тянутся.

– Строимся! – раздался резкий окрик наставника. – Батюшка Афанасий…

– Поём! – бас батюшки перекрыл иные звуки. – Ну же, дети… государевы… покажите вашу благодарность.

Тут же задребезжала пианина, которую вытянули во двор заблаговременно. И заскрипел, зашипел, плюясь помехами, граммофон. Впрочем, в общую разноголосицу это вписывалось вполне себе гармонично. Из машин выходили люди. Кто-то пробежал мимо.

– Снимать будут… – шепнул рядом парень и старательно потянулся, чтобы выглядеть выше.

Мы пели.

И потом выступала сперва Евдокия Путятична, которая рассказывала, какая это великая честь и как рады мы приветствовать ту, чьими заботами… в общем, рассказывала долго, красочно и с душой.

Сам почти поверил.

Потом батюшка Афанасий устроил праздничный молебен.

Мы же…

Самое интересное, что сестра государя и вправду была прекрасна. Я не знаю, какой её видели прочие, и узнали ли средь свитских, которых набралось едва ли не с сотню. Но мы… если Евдокия Путятична светилась утренней звездой, то сестра государя сияла, подобно солнцу. Свет её яркий и ровный наполнял всё-то тело, и даже каждую складочку платья, каблучки туфель или цветы вот в высокой причёске. И свет этот был одновременно столь ярок, что смотреть на Елену Ивановну было больно, и в то же время притягателен. Отвернуться было категорически невозможно.

Мы и не отворачивались.

Щурились.

Кривились.

И смотрели.

Савка на неё и только на неё. Я же, когда устал от солнца, спрятанного в хрупкое человеческое тело, обратил внимание на тех, кто окружает её.

Пара женщин.

Тоже светятся и поярче нашей княгини. Фрейлины? Стаст-дамы? Кто там положен венценосным особам в качестве прислуги? За ними ещё девицы, эти уже каждый на свой манер сияет. И я, пока стоял там, устроил себе развлечение в том, что сравнивал свет.

Вот у той девицы нервный какой-то, то вспыхивает ярко-ярко, то почти гаснет.

А у её приятельницы ровный, но слабый, будто приглушённый. И оттенок жемчужный. У третьей вон рыжий. Огонь? А то, синеватое, гладкое пламя, точно из шёлковых лент сплетённое, вода? Или ветер? Нет, скорее вода. У мужчины, что держится за спиной великой княжны – это, как Савка сказал, официальный титул всех, кто имеет отношение к дому императора – будто прозеленью отливает. Что-то природное? Или целительское?

– А теперь мы рады пригласить Елену Ивановну на торжественную трапезу…

– И только попробуйте тут устроить, – произнёс батюшка Афанасий. – Идём смирно и чинно, чада.

– Буду рада, – голосок у Елены Ивановный оказался звонкий, что колокольчик. – У вас здесь очень необычно.

Мы пошли.

Стройными колоннами, с натренированною за прошедшие дни степенностью. И только Савкино сердце колотилось, что сумасшедшее.

– Она красивая! Какая она красивая! – то и дело повторял он.

– Красивая, красивая… это сила светит. А ты, часом, не знаешь, какая у них?

– Благодати, – ответил Савка, не задумываясь.

– Э… вот есть огонь, так?

Кивок.

– Это значит, что дарник может огнём швыряться?

– Творить огненные заклятья… ну и да, швыряться тоже. Мы с мамкой на ярмароке были! Там один огненные колёса крутил, и шары тоже, а потом взял шпагу горящую и в рот засунул! В самом деле!

Ну… сомневаюсь, что речь идёт о дарнике. Как я уже успел понять, дарники в этом мире – птицы редкие, а потому не станут они тратить силу на развлечение толпы. Обычный фокусник.

Но мы сейчас не о том.

– Водный…

– Воду заговаривает. Может, дождя там кликнуть. Или родник наружу вывести. Или вот ещё водяное копье. В сказке Иван-богатырь водным копьём Змея и того…

– Хорошо. Это понятно… змея надо и того, и этого. С ветром, полагаю, та же хрень.

Кивок.

– А Благодать? Это вот… как?

– Не знаю, – Савка сам задумался.

– А отец твой что говорил?

– Отец… отец говорил, что… ну, что Государь, что он… он благодатью своей всю тьму изгнать способный.

Интересно.

И главное, что Сенька верит в это. А мне вот другое любопытно. Если оно в самом деле так, то… почему не изгонит?

[1] На основе газетной заметки о процессе над первомартовцами, Русь. 1881. №21

[2] Ландринки – разноцветные леденцы, произведенные фирмой «Георг Ландрин», в свое время основанной Фёдором Ландриным, кустарём, в 1848 г. Имя он сменил, став Георгом. На выставке Париже в 1869 году марка «Георг Ландрúн» завоевала Гран-при. В 1880 году Георг получил звание – Поставщик Двора Его Императорского Величества. А леденцы обрели всенародную популярность.

Глава 17

Глава 17

«Фиксатуар [1]„Гусарский“ поможет не только создать и сохранить причёску, должную форму усов и бакенбард, но и самым надёжным образом скроет седину благодаря персидской фарбе. Выпускается в трёх оттенках, а также бесцветным, но с добавкой аптекарского эликсира провизора Кинунина»

«Столичные вести», объявления

Столовая преобразилась.

Светлее стала, что ли. И иконы повесили не только над окнами, но и на дальней стене, слева и справа от огромного полотна, которое Савке виделось этаким чёрным прямоугольником. Подозреваю, что изображен был император, но уверять не стану.

Под портретом поставили столы для прибывших, ну а наши сдвинули плотнее.

Перед обедом все хором прочли молитву, причем голос Елены Ивановны звучал по-над прочими, выделяясь неестественною звонкостью. Он словно вёл прочие голоса за собой и привычная молитва звучала совершенно иначе.

Обед же…

Был хорош.

Густой наваристый борщ, к которому и сметаны выдали, и свежего мягчайшего хлеба. Я не помню, чтоб тут такой ели. И наверное, не только я, если ели жадно и не отвлекаясь на споры. Чувствую, что этот момент заприметят.

Но…

Дежурные споро убрали чистые миски, заменив их – ещё одно диво – на тарелки. А тарелки наполнились кашею, что характерно, мясною даже.

За директорским столом тоже ели, вот только что да как, не разглядеть. А я бы и послушать разговор не отказался. Но вот как… тень? Сдаётся, не самая удачная идея. Дарников вокруг хватает, и как знать, не заприметят ли нашего питомца.

И не сочтут ли, что мы с Савкою покушаемся на высокую особу.

Чревато ведь.

Поэтому и сидим. Жуём кашу, благо, с желанием жить к Савке и аппетит вернулся, причём такой, неплохой аппетит. Чувствую, как раздувается живот, но сейчас ничего против не имею.

Нормальная еда нужна для нормального развития.

Это первое, что вколотил в башку дядька Матвей… и пусть вспоминать тошно – совесть бы научиться затыкать – но вспоминаю.

И то, как обожрался чипсов, закусывая шоколадными батончиками и запивая колой, в которую Мишаня бухнул водяры. И как блевали мы теми самыми чипсами и батончиками, и кажется, креветками, и ещё икрой. И как нас дядька Матвей гонял.

Пинками.

И орал, что мы уроды и идиоты, которые все просрать готовы по-за минутного удовольствия. А потом долбил и долбил.

Про еду.

Про выпивку… нет, он не запрещал. Понимал, что крышу у нас рвёт и надо давать выпустить пар. Скорее он учил держаться на той грани, за которой начинается бездна.

Удержались не все.

Наркота… когда она вот тут, на расстоянии вытянутой руки, то как устоять? Нет, я устоял. Да и не только я. Многие видели, к чему эта дрянь приводит, но вот…

Не все.

Что-то я отвлёкся. Тарелку убрали, сменив на новую – охренеть устроили показную ресторацию – и под носом появилась ещё одна. С горкой чего-то остро пахнущего шоколадом и сладостями.

– Десерт, – сказал Савка тихо.

И Метелька, до того жравший, будто не случалось ему есть в предыдущие дни, промычал что-то, отвечая. Он словно позабыл про свою собственную науку, и теперь спешно запихивал в рот эту вот, приторно-сладкую, щедро сдобренную шоколадом, фигню.

Булка?

Пирог?

Торт местный? Не поймёшь. Но мы тоже ели. Тренировки сегодня всё одно не будет. А ужин, чувствую, пойдёт по обычному расписанию, если вообще выдадут. Так что пускай мальчишка порадуется.

– Благодарствую, – Её императорское Высочество поднялась первой, правда, далеко не сразу. Мы давно уже успели съесть десерт и толкнуть локтем Метельку, который наклонился, чтобы вылизать тарелку.

– Чего? – Метелька зашипел и очнулся. – Спасибо… и вправду. Чего это я…

И вилку отложил.

– Спину выровняй, – подсказал Савка. – И руки давай, на колени положи.

Так мы и сидели. Сложно сказать, долго ли. У Савки спина заболела. Метелька, к подобным сидениям вовсе непривычный, скоро начал ёрзать и коситься то влево, то вправо. Я раздумывал, сколько это представление будет тянуться, но тут Её императорское Высочество поднялись и сказали это своё:

– Благодарствую. Мне много где случалось бывать, однако…

В общем, теперь она хвалила наш приют за гостеприимство и прочее.

Потом говорила про Евдокию Путятичну, силами которой приют расцвёл и запах. Нет, выразилась она многословней и приличнее, но в голове моей крутилось это вот. Потом настал черед наград, и Евдокию Путятичну пожаловали какою-то Ольгою[2] второго классу, чему все прибывшие много радовались и активно хлопали.

Выдали заодно уж чек на развитие дела столь богоугодного.

Затем награждали наставников, кого часами именными или вот запонками, ну и тоже чеками. Нам же полагалось стоять и выражать восторг, хлопая в ладоши. Ладоши быстро заболели, а после сытного обеда потянуло на сон.

Ага…

Сейчас.

– А воспитанникам вашим мы привезли подарки, – возвестила Её императорское Величество. – И собирались вручить их здесь, но мне сказали, что вы, дорогие мои, подготовили для меня выступление…

Вот всегда было интересно, для кого нужна эта вот показуха.

Евдокия?

Не знаю про Ольгу её…

– … это орден, – пояснил Савка, вмешиваясь в мои мысли. – С лентой. Вроде как. Но не точно. Маменька говорила, что если есть орден, то к нему и пенсию жалуют, пожизненно.

Что ж, пожизненная пенсия – это, наверное, очень даже неплохо. Хотя сдаётся, будет она не той величины, чтобы сильно повлиять на благополучие дамы. Евдокия Путятична не на зарплату живёт. Может, званий с чинами её и лишили, но, как я понял, на семейном благополучии это не сильно сказалось.

И главное, сама семья её не бросила.

Бывает и такое.

– … и потому мы дождёмся выступления… – завершила речь великая княгиня.

А я мысленно застонал.

И опять задался вопросом: на хрена вот это всё надобно? Ну… княгиня, чай, не дура полная и не думает, что у нас нынешняя благодать на постоянной основе. Евдокия Путятична… вынуждена торговать мордою или точнее мордами, нашими, потому что правила у игры такие.

И та сторона их принимает.

И все-то принимают, затевая самодеятельность на коленке, чтобы вызвать притворные слёзы умиления. Матом орать охота.

Но молчим.

Идём в колонне, ибо чую затылком напряжённые взгляды наставников. Ну а дальше – представление. Во дворе старшаки сколотили некое подобие помоста, на котором и разыгрываются сценки, большею частью библейские.

Хотя…

Наше место – перед сценой, на жестких лавках. Благо, руководство вполне отдавало себе отчёт, что младших за пару дней в артистов не превратишь, а потому и не пыталось. Да и зрители для массовости нужны были. В общем, сидели.

В первом ряду – фрейлины.

Потом, на мягких креслах, Елена Ивановна и Евдокия Путятична, ну и ещё пару свитских дам, из числа наиболее приближённых. В третьем ряду – остальные.

Далее шёл ряд пустой, отделявший особу важную от нас, ну и собственно лавки.

И мы.

Метелька устроился рядом.

– Красивая, – вздохнул он, и гадать не след, о ком.

– Расскажи, – Савка шмыгнул носом. – А то я… только светится.

– Ярко?

– Ага…

– Мозырь сказал, что этими днями все на дно залегли. Как узнали, что в наших краях она, так прям и всё. Он сказал, лично руки повыдёргивает тому, кто шалить вздумает. А то же ж… не приведи Боже, – Метелька перекрестился. – В Таганроге, слыхал, кому-то из Романовых кошелек подрезали, когда тот на ярмарку попёрся… этим… когнитом.

– Инкогнито?

– Во-во… ему и подрезали. На лбу-то не написано, что государевой крови. Так такой шухер учинили, что прям жуть. А потом вывернули так, что это не вор честный, а этот… бомбист. Тогда весь город вычистили, три состава на каторгу пошло прямым рейсом.

Интересно.

Куда интересней сцены изгнания из Рая, в которой обряженного в хламиду старшака пытаются выставить Евой. И наши, глядя на это, изо всех сил стараются не ржать.

– Ну и Мозырь, конечно, ругался страсть… у него планы были.

Я думаю.

Народные гулянья. Веселье. Алкоголь, без которого веселья не бывает. Самое оно, чтоб карманы чистить.

– Но тут шкура своя дороже.

– Это тебе Мозырь сказал?

– Смеёшься? – Метелька даже повернулся ко мне. – Так… нашептали знакомые. Девок непотребных и тех по домам позапирали, чтоб не приведи боже не попались на глаза…

И снова перекрестился.

Там и добавил:

– Добрая она просто… страсть до чего добрая… всех жалеет. И прям чуется, что с них, с ангелов, Романовы и пошли…

– Чего? – этого я уже не понял.

– Того! Ну ты, Савка… хоть и барчук, но тупой. Разве ж не знаешь, что Романовы ж ангельской крови?

Вот это новость.

Я поглядел на Елену Ивановну.

Светится.

Ярко так светится. Солнышком. Ангельской крови…

– И в день, когда случилось непоправимое, – голос отца Афанасия загудел подобно колоколу. – И нарушились границы мира. И разверзлись врата чудовищные…

– А, это про Беду, – Метелька пихнул рукой в спину. – Мне Тоська, из старших, жаловался, что всю ночь адские бездны малевали. А Зоська орала, что они зазря хорошие простыни переводят. И батюшка наш тоже орал, что это для благого дела, а ей простыней каких-то на адские бездны жалко.

– Что за беда?

– Барчук… ты…

– У меня мозговая горячка была, – отвечаю за Савку, который сытый впал в какую-то престранную полудрёму. Надеюсь, что выпадет, потому что ну не дело это. – Так что мозги жарило.

– А… – потянул Метелька. – Тогда понятно… у нас в селе у одного тоже была. Батюшку соборовать звали. Ну и мой попёрся, а я с ним. Когда соборуют, то потом кормят хорошо.

Цинично.

Но вполне себе понятно.

– Так тот потом не помер, а поправился. Только дурачком стал. И лицо перекривило, и руку скрючило. У тебя там…

– Руку у меня не скрючило. Просто… иногда чего-то не помню.

– Бывает, – Метелька разом утратил интерес к проблеме. – А Беда… ну беда. Раньше, бают, дарников не было. И теней не было. И жили люди вот как люди. А оно потом как шваркнуло с небес чегой-то… это…

– Тело небесное, – прошелестел Савка, выпадая из анабиоза. – Мне наставник сказал, что это было тело небесное из космических глубин прилетевшее. А мама говорила, что неправда, что это не тело, а гнев божий за грехи человеческие.

– Вот… и лупануло так, что прям всех проняло. И небеса стали чёрными, и наступила ночь, а в ней пришли тени…

– И небеса, – точно услышав Метельку, пробасил отец Афанасий, – сделались черны и непроглядны. Тучи густой пыли укрыли светила. Сердца людские преисполнились страхом.

Я сказал, что не интересно?

Беру слова назад. Очень интересно. До охренения просто.

– Тогда-то во тьме и появились тени. Вернулись, дабы нести людям смерть и разрушения…

Что-то загремело, загрохотало.

И видать, представление удалось, если за нашей спиной кто-то охнул.

– И не было от них ни защиты, ни спасения. Не помогали ни стены каменные, ни сталь. И взмолились они тогда, обратившись к небесам…

Что-то заскрипело, а над сценой появился…

Ангел?

– Левского подвесили, – со знанием дела произнёс Метелька. – Вчерась ещё возились.

– И ответили небеса на молитвы человеческие. Смилостивился Господь, послав ангелов своих, дабы светом божественным наполнили они мир вновь.

В руках ангел-Левский держал длинную палку, подозреваю, должную изображать меч, и что-то светящееся. Фонарь?

– Светом вышним воссиял он! И отступили тени! И узрели люди, что есть она, благодать…

Скрипела лебедка, ангел спускался, слегка подрагивая и покачиваясь, но таки не свалился, хотя именно этого и ожидали многие зрители. Вставши на ноги, воздел он к небесам палку-меч и срывающимся от волнения голосом сказал:

– И дарована будет сила праведным! Истинно скажу я вам. Уверуйте! И спасены будете!

Коленопреклонённые люди на сцене, изображавшие, как я понял, именно людей, хором заявили, что уже уверовали и можно приступать к спасению.

Дальше что-то завыло.

Заохало.

– Ишь ты… – Метелька даже привстал. – Видишь?

– Нет, – честно ответил Савка и тоже привстал. Сзади зашикали, видать, местные спецэффекты всё же возымели своё действие.