Текст книги "Хозяин теней (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Точно… пустое… – Метелька искренне удивлён. А вот мужик скорее доволен. Проверка удалась? – Это же ж верное средство… это же ж…

Небось, его клок.

Или купленный, или добытый немалыми усилиями и отданный для эксперимента. Потому и обидно, что оказался амулет барахлом. И что теперь Савка об этом знает.

– Хорошо… – мужик смахивает все вещи обратно в коробку, которую суёт Метельке с коротким приказом: – Верни на место. А теперь ещё кой-чего глянь. Не боись. Мы своих не обижаем…

Савка, может, и поверил бы.

Да и… не свой он.

И близко.

Теперь из кабины появляется сверток, который даже сквозь ткань излучает силу. И свёрток этот снова расстилают на капоте. Внутри нет той прежней россыпи.

Какой-то… кубик? Нет, скорее на шкатулку похоже, квадратную и высотой с палец. Грани гладкие, будто стеклянные. Нет, наощупь не определить.

Просто гладкие.

И рамочка… да, с сантиметр. Она тёмная. А то, что под этой рамочкой вот, светится. И ярко.

– Светится, – говорит Савка, убирая руку. – То, что внутри.

Мужик хмыкнул и коробку в сторону отодвинул. Следующий прямоугольник очень уж вида характерного. Да и под пальцами чувствую металл, расписанный чеканкой. Камни опять же.

Икона?

Скорее всего.

Металл тусклый, а вот там, под ним, под драгоценным облачением будто искорка бьется. Слабая-слабая. Ей тяжко под металлом.

– Освободить надо, – Савка озвучивает мои мысли. – Сам оклад, он пустой, но вот икона… или оклад освятить надо. Намолить? Не знаю. Может, тогда получится. Сил в иконе было много, но раньше, давно. А теперь почти повышли.

– Коллекционеры хреновы, – произносит мужик в сторону. – Оклад, стало быть…

А я понимаю, о чём он. Здесь иконы – не просто доски с ликами святых и позолотой. Здесь они и вправду имеют силу, ту, что принимают от людей. Батюшка Афанасий не зря каждые две недели меняет. Одни снимает, в храм убирая, а другие из храма достаёт.

Верно, там, в церкви, они и пропитываются верой ли, силой ли.

В общем, получают то, что способно защитить от теней. А вот в коллекции… если старая икона, редкая, но заперли там, где ни молитв, ни людей. Могла ли погаснуть?

Легко.

– На ещё…

Это что-то совсем маленькое, но до того яркое, что Савка убирает руки за спину и сам, без моей подсказки, головой трясёт.

– Это… не надо трогать.

Потому что свет яркий и какой-то злой. И главное, сам мужик держит хреновину за верёвочку, осторожненько так, кончиками пальцев. Стало быть, что-то да знает. Потому и ответу Савки не удивляется, но вытаскивает из кармана коробок, куда штуку и отправляет.

Ну а старый револьвер, тронутый ржавчиной, и какая-то статуэтка пусты.

– Молодец, – мужик доволен. Он раскладывает вещи по кучкам и те, на которые Савка указал, бережно оборачивает несколькими слоями ткани. И ткань особая, потому как свечение гаснет. Штука на верёвке – медальон или ладанка? – укладывается отдельно. А вот пустое – в коробку, которую Савке изначально выдали.

И на сей раз его уже не перепроверяют.

Интересно.

– На от, – мужик убирает всё и вытаскивает очередной пакет. – Ешь.

Куличи.

Не теплые, но мягкие, щедро посыпанные сахаром. И Савкин рот наполняется слюнями. Но у него хватает силы воли не набрасываться сразу.

– И вот еще, – мужик опускается на корточки. – Дар твой, парнишка, хороший… и в нашем деле полезный.

Это в том, в котором материальные ценности одних граждан перераспределяются в пользу других? И не с добровольного согласия.

– А потому подумай. Что тебя тут ждёт? Будешь сидеть, потом сплавят на фабрику…

Ложь.

– И загнёшься ты, как честный работяга. А вот у нас будешь уважаемым человеком…

Пока не повяжут.

Нет, я подробностей не знаю, но чуется, что не всё тут столь однозначно.

– А это, – он вытягивает что-то из нагрудного кармана и суёт Савке. – Это чтоб тебе думалось легче. Ты же…

Метельке достаётся щелбан.

– Чтоб приглядывал. Ясно? И узнаю, что хоть крошку отнять посмел, лично шею сверну… ну да, будет что, я свистну… лады?

– Лады, – Савка даже руку пожимает, гладкую такую, совершенно непролетарскую наощупь. И преисполняется чувства собственной значимости.

Вот дурень.

Глава 12

Глава 12

«…к празднованию именин Божьей милостью Государя откроют двери триста сорок семь едален, в которых состоится раздача подарков малоимущим. Подарок будет включать в себя платок полфунта сахару, полфунта изюму, фунт орехов калёных, полфунта конфет производства фабрики купца Лаврова, тако же платок женский печатный по особому эскизу…»

Ведомости.

Обратно Метелька идёт неспешно, то и дело оглядываясь на Савку. И видно, что ему крепко случившееся не по вкусу, но…

– Поделись, – приказываю Савке.

И тот вцепляется в пакет, явно не слишком согласный. Калачей в нем пару штук. И Савка уже успел усвоить, что вкусная еда в приюте бывает не так и часто.

И заканчивается она быстро.

– Поделись, – повторяю. – Послушай… если сунешься с этим в приют, то обязательно кто-то заприметит. И донесёт. Хочешь объясняться?

Про то, что нам рано или поздно объясняться придётся, потому как вляпался Савка по самое не могу, я промолчал.

– А с Метелькой лучше дружить.

Дружбы не выйдет.

Но вот кой-чего узнать получится.

– Хочешь? – Савка косится на Метельку. – Угощайся.

– С чего такой добренький? – Метелька скалится и сплёвывает сквозь зубы, видом своим показывая, что не больно ему оно и надо.

– Просто… вкусные. Хочешь?

Иногда Савкина наивность нам на руку. И Метелька, убедившись, что Савка никак не претендует на главенство, руку тянет. И калач вытаскивает.

– Давай посидим, – Савка сам опускается в траву. – Хорошо… я никогда ночью не гулял.

В его глазах небо серое мутное, и луна в нём видится этакою круглою промоиной.

– Чего так? – Метелька вытаскивает что-то круглое и вцепляется зубами. – Мы в ночное ходили…

– Мамка не пускала. Боялась за меня.

Метелька плюхается рядом.

И на мгновенье они становятся теми, кем и являются – просто мальчишками. Сидят. Жуют. Запить нечем, вот и давятся.

– Как ты тут… – я подталкиваю Савке вопросы. Нет, подружиться вряд ли выйдет. Метелька другой. Он уже повидал всякого-разного и знает, что людям веры нет. – Оказался…

– А сам?

– Ну… сперва отец пропал. Потом мамка дом потеряла. И тоже померла.

– Что он, денег вам не оставил?

– Не знаю, – честно ответил Савка, пытаясь прожевать мягкую сдобу. – Мамка плакала всё… молилась… сперва не верила, что он вовсе… ну, на похороны-то нас не позвали.

– А из рода? Приезжал кто?

Савка задумался и вздохнул.

– Не знаю.

– Чтой-то ты ничего не знаешь.

– Так ведь… – Савка смутился. – Мамка за меня переживала вся… а так-то я… ну… в доме жил. С няньками. И с нею. Мы чаи пили. С пирогами вот. С плюшками. Потом сказки рассказывали всякие. И книги читать ещё приносили. Но мама не особо… которые по науке ещё, то ладно, или сказки, или жития святых, а другие прятала. Говорила, что от чтения голова болеть будет сильно. И вовсе лопнуть может. Или мозги из ушей потекут.

Мда.

Подозреваю, с образованием у этой чудесной женщины отношения были сложными. Зато понятно, отчего Савка такой… ребенок. Его таким сделали, заперев в одной комнате с мамкой, няньками и сказками.

– А нас батя порол, когда учиться отказывались… да и так… говорил, что без розги науки не бывает. И что вырастем – спасибо скажем. Мамку так просто лупил… ну и одного раза чего-то приложил, видать, крепко, она и слегла. Там и вовсе… отошла.

Метелька, уже не дожидаясь приглашения, сунул руку в пакет. И запоздало поинтересовался:

– Возьму?

– Бери, – Савка забрал последний пряник. – А сам где? Ну, отец твой…

– Да сдох… прорыв случился. Ну, не у нас, а рядом. И вроде зачистили скоро, но потом сказали, что это зараза выхлестнулась. Что там на местечковой мануфактурке чего-то не того сделали. То ли шкуры гнилые покупали, то ли артефакту ставили только для виду, которая заразу чистит. Дерьма и скопилось, а от него пошла гулять теневая чума. Многих выкосила… сперва малые померли, потом средний мой братец. А там батя слёг. Бредил… я один и остался.

Он руку стиснул в кулак.

– Синодники, как явились, то всё вроде и вычистили… вот… батина сестрица скоренько прилетела, хозяйствовать стала. Своих вон притянула. А что, дом ладный, скотинка тоже была. Скотину зараза не берёт. Сперва я за нею и ходил, да ей же ж мало. Решила всё прибрать к рукам, а меня сюда. И врёт всем, что в обучение отправила. На мастера.

Тоже вполне обыкновенная история.

– Ничего, – Метелька скалится в темноту и голос его дрожит от ненависти. – Вот выучусь и вернусь… пущу ей петуха да красного, чтоб знала, как сирот обижать.

И Савка замирает от ужаса. Рот приоткрыл, кусок булки из него вывалился и… и не понимает, как можно так. Для него эта ненависть дика.

Она пугает.

И Метелька тоже.

– Не трясись. Шучу, – тот спохватывается, что выболтал больше, чем надо бы. Только мы с Савкой понимаем, что он как раз не шутит.

И Метелька понимает, что мы понимаем.

Смотрит.

Момент тянется.

– Ты… – он всё-таки решается поверить. – Это… не болтай особо.

– Не буду, – пообещал Савка с превеликим облегчением. – Наверное, назад надо…

– Надо. А то и вправду… засиделись. Деньгами не свети. Вопросы появятся. И если узнаю, что княгине про наши дела стучать вздумал…

Он тычет кулаком под нос Савке.

– А она и вправду княгиня?

– А то, – Метелька встаёт первым. – Всамделишняя. И с даром…

– А как она тут?

– Как, как… обыкновенно. Связалась с этими… революцьёнерами, – он произносит слово важно. – Она-то целителем была, в госпитале работала. Там-то и столкнулась… пошла лечить. В народ, значится.

Уважаю.

– Мозырь сказывает, что даже лечебницу открыть собиралась, для простого люду… ты смотри, Княгиню крепко уважают, но… она не из наших.

Как и Савка.

Слушаем.

И подмечаем. Метелька к приюту идёт хоженою тропой. Стало быть, не раз и не два случалось ему сбегать. Днём ли, ночью – сложно сказать. Но вон, под ноги и не смотрит.

– Так вот… а любовник её оказался не просто так, а из бомбистов… вот и учинил… этот…

– Теракт?

– Ага. Он самый. Княгиня на приём его провела, к губернатору. А он там взял и бомбу рванул… в общем, двоих насмерть. И бомба теневою оказалась. Случился прорыв… много шуму было. Его-то взяли… судили. И Княгиню тоже. Потом ещё дознание началось. Синодники подключились. А от их Исповедников так вовсе ничего не скроешь. Мозги закрутят… короче, взяли многих. Целую эту…

– Ячейку? – повторил Савка мои слова.

– Во… её… и типог… граф…

– Типографию?

– Точно. И ещё эту, где бомбы делали… и аптекарей даже. Там всё Вильно перетрясли… ну и потом ещё суд. Этого, Княгининого полюбовника вздёрнули.

Вот почему меня не удивляет, что в этом мире до концепции гуманизма и отмены высшей меры не доросли?

– И ещё дюжину за ним. Другим каторга вышла, да такая, что вряд ли долго протянут… Княгиню же сюда сослали. Синод высочайше вступился.

И сделку предложил.

Пожалели молодую дурочку, которая за любовью и высокими идеалами жизнь просрала? Или воспользовались моментом. Крови-то на Евдокии Путятичне нет. А так – целитель, думаю, тоже птица редкая. И с образованием. И с умением.

– Вот и вышло поражение в правах. И сидит она туточки под рукой Синода. Уж пятнадцатый год как сидит.

Как по мне, вариант не из худших.

И о Синодниках многое говорит, заставляя задуматься.

– Но в наши дела она не полезет. У ней с Мозырем договорённость, это… как его…

– Перемирие?

– Ага. Мозырь в приютские дела не лезет. А она – в городские. Так что тебе от неё толку не будет.

Как посмотреть, как посмотреть.

– И вообще, Савка, – Метелька перебрался через забор и даже руку подал, Савке помогая. – Я думал, что ты чухонь дурная, а ты вроде как и ничего так… потому совет дам. Иди к Мозырю.

Зачем?

Хотя… чего это я.

– Он своих людей бережёт. Отсюда вытащит. Поселит в доме. Вон, поставит кого, чтоб помогал. И денег платить будет. Беречь станет…

– Я… – Савка сглотнул. – Я… п-подумаю.

– Думай, – разрешил Метелька. – Пока думай. Я понимаю, так оно-то боязно. Но вот честно, если б мне Мозырь предложил под руку пойти, я б ни на минуточку не засомневался…

Правда.

Вот только…

– Может, – дёрнулся было Савка, готовый согласиться с новым другом и порадовать того. Но я осадил:

– Не спеши. Сейчас пройдём и побеседуем…

Метелька постучал в дверь и так как-то хитро, явно выбивая заученный ритм. Фёдор открыл и, показалось, выдохнул с облегчением:

– Быстро ты сегодня.

– Да… так, познакомились, – Метелька вытащил что-то из кармана. – Просили передать с превеликою благодарностию.

Фёдор взял.

Подержал в руках… мелкое. Деньги? Скорее всего. Потом провёл рукой по груди и, наклонившись, сказал:

– От меня вот тоже передай. Аккуратней. Синод… никогда не уходит без добычи. А этот им интересный…

Про меня?

Метелька кивает с важным видом. И мы идём. Ночь. Тишина. Как в прошлый раз. Дверь приоткрыта. Видны в мути черные кровати. И слышно, как кто-то бормочет во сне. Окна, правда, заперты. Но мы всё одно идём, проверяем. И Метелька рядом.

Сопит в спину.

Но нет.

Заперты.

И спокойно. Почти… чувство такое, будто кто-то вот… был? В кровати? Рядом? Не знаю. Мы руками ощупываем и одеяло, и простынь. Но нет. Сухие. Только…

– Надо Тень выпустить, – говорю Савке и поворачиваюсь к Метельке спиной. Впрочем, тот уже на своем месте, крутится, пытаясь улечься. – Что-то тут не то.

А главное, понять, что именно – не получается.

Тень легко отзывается, стекая черной нитью на кровать. И я чувствую эхо удовольствия. Что бы ни было на постели, Тень это видит. И поглощает. Радостно. Жадно даже. По пятну её аж судорога проходит. А потом она сползает по ножке, вьётся дымкой, подбирая крупицы того… чего?

Хрен его знает.

Чего-то.

И добирается до порога, чтобы вернуться слегка разочарованною. След обрывается? Интересно, в эту кровати ложиться можно? Или…

Я опускаюсь.

Прислушиваюсь… и нет, не рискну.

– Вставай, – говорю Савке. – Надо Метельку поднять.

Тот ещё не спит.

– Чего? – он недоволен.

– Глянь, что с моей кроватью. Пожалуйста, – Савка вежливый.

– Да… барчук, ты…

– Если я сдохну, – отвечаю, продавливая страх Савки. – Тебя по головке не погладят.

И это правда, потому Метелька встаёт, нехотя идёт к кровати и щупает.

– Свежее бельё застелили, – говорит он. – Новое почти… ишь ты… ничего тут нет!

Сейчас, может, и нет. Но ведь было. И что-то не нашего мира, если Тень это увидела и сожрала. Кстати… если так, то её кормить надо, а то ведь издохнет странный наш питомец.

А он, как выяснилось, очень даже полезен.

– Ну… – Метелька сел на кровать. – Хочешь, поменяемся? На сегодня?

– Хочу, – отвечаю за Савку. А тот кривится. Ну да, свежее бельё пахло приятно, а у Метельки мятое, сбитое и, небось, не слишком чистое. Мытьё Метелька не слишком жаловал.

– Ну… тогда иди.

Метелька забирается в кровать и натягивает наше одеяло.

А нам достаётся место у стены. Хорошее место. Не рядом с окнами, скорее уж к печи ближе. Пусть пока не топили, но когда начнут, тепло будет.

– Ну, – говорю, когда Савка закрывает глаза. – Давай. Рассказывай.

– Я… – он пытается притвориться очень усталым, но я-то вижу, что усталость вполне обычная, да и тренировками кто-то, как посмотрю, себя не беспокоил. Ну да, устроил себе незапланированный выходной. – Просто… так получилось. Он сам подошёл.

В столовой.

Просто сел рядом, на вечно свободное место, и сказал:

– Здорово, барчук. Дело есть.

А Савка испугался и ответил:

– Какое?

Раньше Метелька с ним не заговаривал, только если поиздеваться ну или перед тем, как бить начать.

– Важное. Интерес к тебе есть. У людей серьёзных. Если не зассышь…

Савка поспешил заверить, что не зассыт.

И что он сам – серьёзнее некуда. И вообще, он теперь почти уже Охотник. Короче, балабол и бестолочь. Ну, это мой вывод. А Метелька зацепился.

Сумел.

И предложил свести Савку с человеком, который, если Савка ему понравится, заберет его из приюта и обеспечит расчудесную новую жизнь. Только сперва Савке надо будет показать, на что он способный.

Дальше просто.

Ночью Метелька вывел из приюта, ну… там я и сам видел.

Видел…

– Дурак ты, – говорю Савке. – Надо ж было так вляпаться…

А он обижается. Сопит. Ребенок… чтоб вас всех. Ребенок и есть. Причём по мозгам ему точно не тринадцать и даже не одиннадцать. И объяснять… объяснять придётся, потому что из этого дерьма так просто не выбраться.

– От тебя теперь так просто не отстанут, – говорю ему. – Сегодня – это так, проверка, на что годен.

И вот думай, что, может, стоило бы эту проверку не пройти?

С другой стороны, сомневаюсь, чтоб Савка сумел соврать. А теснить его всякий раз, когда проблема случается – это не выход. В общем, тот случай, когда всюду клин.

– Выяснили они, что видеть ты можешь. А стало быть, и полезен будешь.

– Это ж хорошо, – Савка ко мне прислушивается, хотя обида его тут же. – А может, вправду пойти… Метелька говорил, что они там свободно живут.

Да-да, развесёлая разбойничья вольница. Хорошая сказка, со времен ещё Робин-Гуда. Как сказал бы мой креативный директор – продавабельная, поскольку соответствует чаяниям населения. Что этому самому населению надо впаривать не товар, а идею. О благородных разбойниках, к примеру, которые с радостью приютят у себя сиротинушку, будут его беречь и заботиться. Самое смешное, что беречь и заботиться будут, это верно. Пока Савка им нужен. А как долго он будет нужен, другой вопрос?

– Мне вон и денег дали.

Отдельная головная боль. Куда их девать? Ладно, Метелька сам не отнимет, ему не велено. А вот другие? Даже не мелкое шакальё, а наставники там? Батюшка Афанасий? Зорянка? Эта, может, не возьмёт, но донесёт всенепременно.

Ладно, деньги спрячем, в той же конюшне можно.

Но…

– И дали, и дадут ещё. И не только денег.

Вот как объяснить ребёнку, который с диким упорством держится за свою наивность, что мир – дерьмо и люди в нём не лучше? И что всю эту разбойничью вольницу я видал, да что там, на собственной шкуре её ощутил.

– Пока ты к ним не придёшь. А там… там посадят тебя, Савка, в клетку. Поначалу, может, и золотую. Будут поить-кормить, а ты – работать… только дальше позолота-то облезет.

Потому что любые ресурсы рационализируются.

И зачем платить, когда можно заставить… к примеру, отрабатывать. Сперва вывернуть так, что Савка окажется виноватым. Подставу-то грамотную организовать не так и сложно. Потом долг повесят, заодно уж проценты, чтоб капали и с долгом этим рассчитаться не получилось.

И под эту вот марочку, расчёта с долгами, пахать заставят.

В лучшем случае.

В худшем… в худшем и на зелье какое подсадить могут. Главное, что сколько б оно ни длилось, а финал один – выжмут до капли, а потом свернут шею, чтоб не болтал.

Я отвлёкся от мыслей, чтобы с удивлением обнаружить, что Савка спит.

Нет…

Ну и для кого я тут мрачные перспективы обрисовываю?

Пороть тебя некому, Савелий Громов…

Глава 13

Глава 13

«Удивительной красоты салют на суд публики представили учащиеся третьей гимназии г. Саратова. Невероятное сочетание магических умений и техники даже в такой, казалось бы, безделице меж тем говорит об удивительных перспективах, что открываются перед человечеством на стыке двух великих миров»

«Саратовский вестник»

Вернуться не получается.

Я пытаюсь, а оно никак. И после нескольких попыток смиряюсь. Лежу. Слушаю темноту. Сопение. Бормотание. Мне вот спать совсем не хочется.

А лежать тоскливо.

Поднимать тело?

Мальчишке отдых нужен. Причём сейчас я очень ясно ощущаю это. Более того, тело становится почти моим со всеми вытекающими.

Мышцы ноют. Глухо. Тяжело. Как будто сорвал он. Хотя не скажу, что наши тренировки такие уж тяжёлые. Но выходит, что для него – да.

Почему?

Скудная еда? Или просто резкий переход от тихой жизни ко всему этому? Или та самая болезнь сказывается? А ведь может. Что я про мозговую горячку знаю помимо названия?

Ничего.

В голову только менингит приходит. Та ещё зараза, последствия которой могут долго аукаться. И не одной слепотой. Может Савкина детская наивность, его приступы же детских обид происходить от… задержки в развитии?

Дерьмо, если так.

Тело я выправить попытаюсь, хотя интенсивность тренировок надо будет убавить, не хватало ещё пацана загнать. Но мозги… мозги… даже не сами мозги. С памятью-то у него всё нормально, вон, гимны церковные на лету схватывает и писание цитировать способен мало хуже отца Афанасия.

Тогда что?

Не знаю.

Я не спец.

Ладно. Будем разбираться потихоньку. С телом проще всего. А вот голова…

Ещё и Метелька.

Заскрипела кровать где-то рядом, а там, внутри меня, что-то заскреблось. И щекотно так… может, и вправду тело занять? А что? Там, дома, я помираю. Тут… ну да, не наследный принц, но и не крестьянин. С даром опять же. Со способностями.

Я-то, в отличие от Савки, не пропаду.

Я и с Метелькой справлюсь, и с Мозырем или кто там. Главное, что сумею ситуацию к собственной выгоде развернуть. Путь-то один раз пройден, второй всяко легче будет. А без меня мальчишка всё одно не жилец. Его ведь можно даже не вытеснять полностью. Отвести в душе или там мозгах закуточек.

Пусть и живёт.

Что за…

Зуд стал почти невыносим, а я вдруг явственно понял, что мысли эти – не мои.

– Блажишь, сука? – тихо поинтересовался я и тень придавил. Так вот, мысленно, что ли. Главное, помогло. Морок отступил, даже удивительно стало, как не понял я, что это вот – чужое, наведённое.

А тварь заскулила.

И донеслось.

Голод.

Страх.

И готовность служить.

– Чем тебя кормить-то? – я разжимаю хватку и подталкиваю тень, позволяя ей выбраться. Чернильное пятно стекает с руки на пол и по нему, извиваясь, ползёт. К одной кровати… к другой.

А если она сожрёт кого?

Нет.

Капли.

Крупицы. Чужие эмоции… ага, под кроватью Прибытовского замирает надолго. А тот всё ворочается и стонет во сне, ворочается и стонет. Кошмары его мучают. И тень подбирает их, вытягивает, наливаясь силой. Главное, что и я эхо этой силы ощущаю.

Вот она наполняет меня.

И уходят, что боль, что ломота, да и в целом становится… легче? Интересно, так должно быть? Мало… как же мало информации. И главное, хрен поймёшь, где взять.

В библиотеке?

Библиотека при приюте имеется. Причём, как я понял, место весьма популярное, особенно среди тех, которые постарше. Сидят там подолгу. Учатся. Евдокия Путятична с кем-то там договорилась, что лучшие ученики получают направления в реальные училища.

А это шанс.

И те, кто поумнее, из кожи вон лезут, чтобы воспользоваться.

Только вот не с Савкиными глазами книжки читать.

Тень идёт дальше. Она мечется по комнате, собирая… осколки эмоций? Эманаций? Силы? Хрен его знает, чего, но возле нашей с Савкой кровати, на которой дрыхнет Метелька, она кружит особенно долго.

– След, – приказываю я. – Возьмёшь? Того, кто эту дрянь насыпал?

Тень, конечно, не собака. Разумнее. И повинуясь приказу, ползёт к двери. У неё и останавливается, долго что-то собирая с порога. Икона, висящая над дверью, ей не мешает.

Тоже странность.

За порогом коридор.

И в нём уже тень теряется. Я же чувствую, как натянулась струна, дрожит, и обратный отток сил начался. Вот… встать? Подойти?

Назад?

Скрипнула дверь.

И тень метнулась к стене, чтобы расползтись по ней. Ночью её и так хрен разглядишь. Шаги. Неспешные такие… Фёдор? Или кто-то из наставников? Кто там сегодня дежурить должен?

Выпавшие дни не позволяли посчитать.

Впрочем, эту шаркающую походку я узнал. Сергей Алексеевич. С ним мне пока встречаться не доводилось, поскольку занимался Сергей Алексеевич в основном со старшаками. С прочими же был отстранён и даже равнодушен.

Что я…

Возраст? Без понятия. Лиц Савка пока не видит. По ощущениям немолод. Неспешен. Голос у него сухой бесцветный. А вот ногу подволакивает. И ещё часто трость использует. Но сейчас он шёл без неё.

– Сергей Алексеевич? – Фёдор подтвердил догадку. – Не спится?

– Есть такое, Фёдор, – теперь голос звучал иначе. Слегка человечней, что ли. – Не спится. Чувство такое… нехорошее вот.

– Так ведь… луна полная.

– Твоя правда… твоя… всё спокойно?

– А то… фонари он горят, можете сами проверить.

– Проверю, – согласился Сергей Алексеевич. – И фонари, и окна… там дверь вроде скрипела?

– Не могла. Запирал я.

– Может, выходил кто?

– Кто ж мимо меня пройдёт-то? – Фёдор сумел разыграть удивление. – Не, все спокойные… лежат.

– И Охотник наш?

– Та тю… какой из него Охотник.

– А Евдокия сказывала, что сила у мальца есть. Будешь?

– Не откажусь, ваше благородие… спасибо. Хороший табак ныне дорог… сила-то есть, это да… но вы ж знаете, что одною силой жив не будешь. Характера в нём нету. Слабый какой-то. Малохольный.

– Но крухаря одолел.

– Чудом, не иначе… так-то да… я вот грешным делом тоже…

В темноте разносились не только звуки, но и запахи. Дымом потянуло в приоткрытую дверь. И да, о вреде табака тут или не знали, или плевать на то хотели.

– А потом пригляделся к пареньку… и понял, что не жилец он.

Даже так?

– Даже так? – повторил мои мысли Сергей Алексеевич. Вслух повторил.

– Я-то, может, и без даров, только… сами понимаете. Иным дар не на пользу… и этот из таких от… он вот как дерево чуется, поточённое. Снаружи вроде крепкое, а пальцем ткни посильней и хрустнет.

– Да ты поэт, Фёдор.

А ещё понять бы, правду говоришь или на ходу придумываешь. И если второе, то… зачем? Не затем ли, что с мальчишкой болезнь случиться должна? А там, глядишь, и помрёт он.

Или…

Если с Мозырем Фёдор связан – а что связан, в том сомнений нет – то болезнь эта будет хорошим предлогом мальца списать. А что, болел, слабым был и помер… и тело схоронили. Где тут хоронят-то? Тем временем и переправить можно.

В город.

Под руку Мозыря. Заодно и Савке счёт выкатят за спасение от системы. Главное, что сам Савка на это точно купится.

– Евдокии сказать надобно, – Сергей Алексеевич закашлялся. – От же ж… курить бросить бы.

– А оно никак?

– Твоя правда, что никак… но сказать надо бы… пусть бы пригляделась.

– Так… глядела недавно. Оно же ж иные болезни не от тела идут, а от души…

И вот что-то подсказывает, что теперь, даже если Савка согласия на авантюру это не даст, то и без согласия обойдутся. Другой вопрос, почему просто не устроить побег? Вон, как сегодня?

Или тогда сбежавших искать будут?

Синод вот.

Громовы, если вдруг вспомнят? Да и мало ли… а с больных да мёртвых какой спрос?

Или это у меня уже паранойя? Больно сложная затея. И кого ради? Мальчишки? И вот выходит, что или я чего-то не знаю, или не до конца понимаю Савкину ценность.

Или всё-таки паранойя.

– Ты… Фёдор, гляди. Не заигрывайся, – Сергей Анатольевич говорил сипло. – Я-то, конечно, в дела твои лезть не собираюсь. Оно понятно, что рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше.

Он снова кашлянул, трубно и тяжко.

Аккурат как я, там.

– Каждый свой интерес блюдёт… только вот Синод, ежели вдруг, не поглядит ни на заслуги твои боевые, ни на то, что годы тут верой и правдой…

– Да при чём тут…

– При том, Фёдор. При том… с кем другим и заговаривать бы не стал, только я тебя помню. И как воевал. И как молодых учил. И что не обижал никого зазря. Потому и не лез в твои дела, хотя они мне крепко не по нраву.

– Сергей Алексеевич… я же ж…

– Завязался со швалью городской. Не ты первый, не ты последний. Но одно дело, Фёдор, отвернуться, когда просят, и совсем другое – деятельно участвовать. В Уложении и статья такая есть. Отдельная. За деятельное участие.

Почитать бы его. Чувствую, очень полезная штука, это Уложение.

– Что они просили? Мальца притравить?

– Да вы что! – вот теперь Фёдор возмутился искренне. – Я ж… не дурак. Она же ж враз почует.

– Вот хоть это понимаешь.

– Так-то… приглядеть… ну и не мешаться…

Прессовать станут.

Логично.

С одной стороны злые сверстники, которые стаей начнут Савку травить всячески, а с другой – добрый Метелька и за ним – Мозырь, способные помочь и защитить.

Типичная схема.

Классическая, если можно так выразиться.

– Ну и так-то… шепнуть Зорьке, что пацан квёлый… плачет, ссыться… и так-то.

– Понятно.

– И… чего делать?

– Думать, – ответил Сергей Алексеевич. – Думать, Фёдор… к примеру о том, что Синодники думать тоже умеют. И что не бывало такого, чтоб дознаватель приезжал чайку попить да помолиться…

И вот тут наши с Сергеем Алексеевичем мысли снова сошлись.

– Так… это…

– Спать иди, – посоветовал наставник и, вздохнув, добавил: – А всё одно как-то оно неспокойно, что ли.

Ленка устроилась с вязанием. В креслице. Подушками обложилась, на одной коленке журнальчик, на другой – корзинка. В корзинке клубочки разноцветные. От одного ниточка протянулась. И в Ленка её всё спицей подцепить пробует и вторую при том не выронить. А ниточка не цепляется.

И Ленка хмурится.

Бормочет.

И в журнал пялится, что-то там высмотреть пытаясь.

– Ленка… – я разлепляю губы и удивляюсь, что в груди не булькает. – Ленка, а Ленка… а чего ты вяжешь?

– Шарфик, Громов. Чтоб тебя удавить, зараза ты этакая, – ласково отвечает Ленка. – А то ж сам ты точно не сподобишься.

И пытается улыбнуться.

А я смеюсь. И в груди клекочет и клокочет.

– Ленка… так ты, выходит, бабка?

Смех перерастает в кашель. И Ленка, отбросивши спицы и нитки, подскакивает ко мне. Это она зря. Чувствую я себя почти даже нормально. Ну, для нынешнего состояния.

– Вяжешь вот…

– Я тебя точно придушу, Громов, – она ворчит, но в глазах – беспокойство.

– Ленка… слушай, а я вот думал… а чего ты меня не послала? Ну, тогда?

Когда братец захлопнул дверь перед носом, а я в очередной раз понял, что вот всё. И мне бы лечь и сдохнуть, а я пополз наверх. На хрена? Понятия не имею. Потом читал, что коты, спасаясь, вверх бегут. Типа инстинкт. И я, выходит, тоже кот.

Или скорее долбодятел.

Вот и пополз.

И приполз.

И лёг там, прижимая рукой дыру в бочине.

А очнулся уже в Ленкиной хате.

– Не знаю, – сказала она. – Как-то вот… день не заладился. Сперва клиент кинул. Сунул фальшивые, прикинь? Потом Аркашка… мой…

Сутенёр.

Наглый был, тварь. Претензии предъявлять пытался. Мне.

Смех.

– Велел скататься к нужному человеку… типа… а там он и с другом, и бухие в дребедан. Настолько, что ничего делать не могли, так развлекались… к стенке поставили и сперва бумажными шариками кидались, потом надоело… и шмалять стали. Я думала, что всё… а Аркашка потом и денег не дал. Типа, отрабатываю штрафы… и по мордасам надавал ещё.

Она обняла себя.

Вот ведь…

– Ты не рассказывала.

– А на кой? Я тогда домой шла, думала, нажрусь и из окошка. На хрен такая жизнь. Всё одно или сопьюсь, или сторчусь, или пришибут какие отморозки. Так хоть сама… а тут ты под ногами валяешься. В кровище. Пожалела.

– Как котика?

– Как котика, – она криво улыбнулась. – Наверное, увидела, что кому-то поганей, чем мне. Вот и…

– Спасибо.

Я ведь тогда так и не сказал почему-то. Шубу вон купил. И серьги золотые. Польские. Теперь-то у Ленки что шуб, что золота… но спасибо я ведь не сказал.