Текст книги "Змеиная вода (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 17 Ехидна

Глава 17 Ехидна

«И нет под небом существа более прекрасного и более ужасного, чем дочь Форкия и Кето, рекомая Ехидной. Живет она под землей, в киликийских Аримах, лишь изредка являя себя людям. Ликом она чудесна. Волосы и глаза её черны, как самоя Бездна, а кожа – белее горных вершин. Губы её алы, а голос – сладок. Стан Ехидны подобен тонкому древу. Прячется Ехидна в лесной чаще, и лик свой казав, взывает о помощи голосом нежным. И многие путники, зачарованные красою девы, разум теряют, устремляясь навстречу. Но достигнув ея, в ужасе отступают, завидя как стан девичий продолжается не ногами, но хвостом змеи. Она же, ужас видя, хвостом сим обнимает жертву и сдавливает…»

«Мифы и легенды о змеях, гадах и прочих тварях поднебесных»

Я поглядела. Бекшеев о чем-то вполне даже мирно беседовал с Марией и её супругом. Говорила та громко, то и дело хватаясь за грудь, всем видом своим показывая, сколь тяжко ей приходится. Двое мужичков таскали в дом сундуки и баулы, возвращая реквизированное до сроку добро. В дом… в дом мы заглянем, но позже.

Мое присутствие не требовалось.

Следы… сомневаюсь, что здесь что-то да останется. Во всяком случае, в самом доме точно затоптали.

– Скотину-то… скотину забрать надо! – донеслось с улицы. – Подохнет же… доить надо козочек. Козочки у ней хорошие были. И куры… кто кормить будет? Кто, спрашиваю? Это же ж…

Я дернула головой.

Раздражает меня эта женщина. Даже не видом своим и голосом, скорее вот этой суетой, спешкой. Она ж не в госпиталь пришла, где осталось тело дочери, а сюда вот.

И не любовь ей двигала – жадность.

Чтоб её…

Двор был кошен с одной стороны, и как-то неровно, будто клочьями. От порога, обозначенного парой плоских камней, уходила дорожка к сараю, по которой я и двинулась. Скотина и вправду имелась. Земля за оградкой была перерыта, а из сарая выглянула тяжелая свиная голова. И скрылась в сарае же.

Жарко.

Чуть дальше, не рискуя далеко забраться на свиную территорию, копошились в грязи куры.

Дорожка вела дальше.

Небольшой огород. Аккуратные грядки. И прополото все. Иные и вовсе очищены, что от сорняков, что от ботвы. Морковка частью выкопана, как и картофель, которого немного. Вдоль забора вытянулась грядка с круглыми головами капусты. Меж ними то тут, то там торчали зеленые палки укропа.

Чисто.

И дом тоже, пусть старый, чуть покосившийся, но ощущения развалины не производит. Вон, за темным стеклом видны занавесочки. А на лавке примостилось ведро, наполненное до краев. На глади воды покачивался желтый лист. Под лавкой нашлись тазы. Пара горшков висела на ограде. А рядом с ними – вычищенный, вывешенный сохнуть половик.

Кому понадобилось убивать эту женщину?

Зачем?

– Зима, – Тихоня вынырнул из зарослей малины и поманил меня рукой. – Сюда иди.

Я и подошла.

– Это Татьяна Сергеевна, – Тихоня вытащил из зарослей сухонькую старушку в белом платочке. – Соседка…

– Зима, – сказала я. – Стало быть, вы знали Ингу?

Татьяна Сергеевна разглядывала меня пристально, явно раздумывая, достойна ли я беседы, но после вздохнула, кивнула и осенила себя крестом.

– Упокой, Господь, душу её… натерпелась, страдалица… там вон калиточка есть, только проволокой замотана. Это Инга замотала. Вот что за имя-то? Дали дитяти нерусское, с того все беды… ты иди-ка, калиточку отвори. Не дело это… а после уж, как поговорите с окаянною, так и ко мне заглянете. Я чаю вон поставлю, ежель дров наносит кто…

– Тихоня?

– И наношу, и поколю, и вовсе помогу, чем надобно…

Что ж, соседка – это хорошо, а та, которая говорить готова, и без того лучше. Конечно, сомневаюсь, что скажет что-то новое, но…

Любая информация важна.

Я вернулась к Бекшееву.

– Я ж её так любила, так любила… – Мария уже причитала, но вот не слишком-то искренне, без души. – А она… из дому ушла… про мать родную забыла! Я уж ей-то…

У Бекшеева на лице застыло выражение глубокой тоски и почти даже отчаяния.

– Вы, – сказала я, оборвав очередной виток причитаний, – идите. Потом вызовем в жандармерию, показания запротоколируем.

Одинцову только надо будет позвонить, сказать, что его затея не удалась, и что копать надобно здесь, а не у Каблуковых. И что чуется, Каблуковы, конечно, еще те гады, но…

Женщина умерла ночью.

А ночью Каблуковы находились в вагоне поезда, стало быть, к этой вот смерти они не причастны. Ну и раз так, то, может статься, что не причастны и к предыдущим.

Нет, можно, конечно, предположить, что они с кем-то договорились, обеспечивая себе хитровыдуманное алиби, но, как по мне, не тот случай.

– Идите, – подтвердил Бекшеев, явно выдохнув с облегчением.

Мужички переглянулись и запрыгнули на телегу. А вот Мария явно не спешила уходить. Она губы вытягивала, надувала щеки, хмурилась и корчила престранные рожи Якову, который делал вид, что смысла сей пантомимы не понимает.

– Когда за вещами можно будет приехать? – мрачно осведомилась Мария. – А то ж заявится сейчас… куркуль… скотина… сволочь!

Она явно нашла того, на кого будет безопасно выплеснуть свой гнев.

– По завершении расследования, – ответил Бекшеев.

– А…

Бекшеев развернулся и неспешно, аккуратно ставя ногу, двинулся к дому. Наверное, эта женщина хотела сказать что-то еще. Подозреваю, у нее было много слов запасено, но к ней подскочил Яков, что-то торопливо зашептал и она замолчала.

– Узнал что-нибудь?

– Ничего толком. Она – хорошая мать, покойная – неблагодарная дочь, которая променяла родную матушку на постороннего мужика. А муж покойной – убийца и сволочь. Конкретики – никакой.

– Там Тихоня соседку отыскал. Точнее нашел с ней общий язык. Думаю, она расскажет чуть больше.

А дверь в дом не заперта. Замок имеется, лежит вон под лавкой, и Бекшеев наклонился, чтобы поднять. Ключ на веревочке. К веревочке прилипли травинки и комочки земли.

Подозреваю, ключ хранился тут же, под камнем или лавкой, или в еще каком укромном, но простом месте.

А вещи не поставили на место. Что-то бросили в сенях, причем раздраженно, отчего узлы развязались, вываливая содержимое. Пара подушек, прямо в наволочках. А вот и одеяло, скрученное, кое-как перевязанное платком. И второе тоже. Покрывало и кучка постельного белья.

Кажется, скатерти пестрым ворохом.

Что-то еще, обыкновенное, домашнее. И мне становится стыдно. Не только мне. Бекшеев мрачнеет, сует пальцы под воротничок, словно ему душно стало.

– Не понимаю, – говорит он, осторожно переступая через раскиданную обувь. Женская. И мужская тоже. – Они… собирались забрать это… не деньги, а…

Я подняла белье.

Как-то нехорошо, если и дальше валяться будет.

Пол на кухне земляной. Белая печка. Веревочка, натянутая поверху, и на ней – полотенчико. Надо же, то ли не заметили, то ли побрезговали. А вот узел с кастрюлями бросили прямо посреди кухни.

– Не понимаю, – снова повторил Бекшеев.

Распахнутый шкаф. Дорожка просыпанной муки.

– Как будто… мародеры…

– Мародеры и есть.

А вот крупы не вернули. В шкафу пусто, ни муки, ни гречки, ни пшена. А ведь у самой плохой хозяйки что-то да будет. Сухая горбушка хлеба спряталась за банкой с солью.

– Неужели оно того стоит? – Бекшеев поднял тряпицу, которая оказалась вязаною салфеткой.

– Стоит… в деревне все стоит. Белье вот… покупное белье дорого, а если еще вышивкой украсить.

Я поставила стопку на лавку.

– Новое, к слову, можно подарить кому-то. Например, на свадьбу…

– Это же…

Белье покойницы? Далеко не всех это смутит. Скорее наоборот, мало кого смутит. Особенно, если вслух не говорить, не заострять, так сказать, внимание.

Я осматривалась. Чисто здесь. Светло и красиво по-своему. На стене не иконы, но картинки, вырезанные из журналов и украшенные бумажными цветочками. Плетеный венок из сухих трав. Какие-то вазочки и даже статуэтки. Посуда… была посуда. Не может, чтобы не было, но уволокли.

– Не понимаю… все равно не понимаю…

В единственной комнате разгром еще более заметен. Пустая кровать. Матрас сброшен на землю и разрезан.

– Деньги искали, – говорю Бекшееву, который медленно наливается яростью. Редко он злиться, но здесь, похоже, и моего спокойного князя умудрились вывести.

Подушки тоже вскрыли, во всяком случае одну. Две других, побольше, поновее, связали вместе, чтобы утащить. А тут мы, значит.

Сброшенные книги… вот они особой ценности не представляют, но каждую, подозреваю, осмотрели, пролистнули. Дверцы массивного шкафа распахнуты, и содержимое грудами валяется на полу. Здесь же разостланы старые простыни и покрывало. Явно собирались паковать, но не успели. И полки в шкафу вытащили, и ящики. Даже дверцы скрутить попытались. Хотели и шкаф вынести? Не удивлюсь.

– Твою же ж… – Бекшеев умел ругаться, вот так, закрученно и от всей души. – Извини.

– Ничего. Я бы тоже добавила, – говорю и присаживаюсь на корточки. Книги собираю.

Старые.

Явно не куплены, а достались по случаю. Но обращались с ними бережно. Вон, и странички подклеены кусочками газеты, и некоторые книги сами в газеты обернуты, для сохранности. Ставлю их на полку, понимая, что зря мы сюда пришли.

Ничего-то не найдем в этом разоренном доме.

А еще…

Почему-то тоскливо.

– Тихоню надо в жандармерию отправить. Пусть дверь опечатают, – Бекшеев отворачивается от кипы женского белья, которую явно перебирали, раскладывая на две кучки – поновее и поплоше.

– Не поможет.

– Думаешь…

– Ночью вернутся. Здесь слишком много всего. Да и денег не нашли.

– Каких?!

– Каких-нибудь, – я пожимаю плечами и ловлю ошарашенный взгляд. – Нет, я не думаю, что здесь есть деньги. Но они уверены, что есть. Подозреваю, что и пол вскрывать не постесняются. Так что… пошли лучше к соседке.

Тихоня дров наколол и теперь вот в поленницу складывал. Поленница была старой, как и все-то вокруг: дом, сарай и забор. Но его, покосившегося, пытались удержать, подвязывая доски тонкими полосками ткани, втыкая какие-то палки, пуская промеж штакетин вьюнок. Хотя, может, вьюнок и сам вырос. Вьюнок – еще та зараза, ему разрешение и не нужно-то.

– Коса где? – Тихоня забросил последние дрова в поленницу. – А то позарастало у вас тут…

– Так, в сарае… только старая уже, тупая. Я-то Михалко прошу, когда он тут и тверезый. Никогда-то не отказывал.

Имелась во дворе и беседка, точнее четыре кое-как ошкуренных столба и дощатая крыша, сквозь щели в которой проникал солнечный свет. Стол тоже слегка рассохся и накренился, и под ножку него, спасая от падения, подложили кусок доски. Впрочем, на столе уже лежала белоснежная скатерть с вышитыми георгинами, а на ней возвышался самовар, тот самый, старый, который растапливается щепками да шишками, обходясь безо всякого электричества.

– А у него коса есть?

– Так… ежели не вывели эти… прости Господи, – Татьяна Сергеевна перекрестилась. – Ироды… как есть ироды. Ты присядь, чаю вон попей… я и пирогов напекла давече. А кому их есть-то? Одна я тепериче…

Голос Татьяны Сергеевны дрогнул.

Чай мы пили.

И пироги к нему были, со щавелем. Посыпанный сахаром, он почему-то становился похож вкусом на землянику. А Татьяна Сергеевна, радуясь гостям, говорила.

Обо всем и сразу.

О жизни своей, обыкновенной, как у всех, прошедшей вот на этой улице, куда её, девятнадцатилетнюю, привел муж. О муже. И детях. О войне, что забрала всех, пусть и в разное время.

О горе, с которым успела сжиться.

Пообвыклась.

Так она сама сказала.

И о соседях.

– Пили они… еще старики-то… иные-то попивают, не без того. А как отдохнуть-то? Но меру знают, да… а они – не знали, – Татьяна Сергеевна качала головой, и тонкие хвостики платка её тоже качались. – Детей-то у них было изрядно. Рожала, почитай, кажный год, да только и хоронила так же. Молодшие – слабые совсем, а старшие – бедовые… как иначе-то? Дома им чего делать? Вот и бегали, куда могли-то… один в сажалке потонул. Другого, еще дитём, свиньи погрызли…

Вот тут меня ощутимо передернуло.

Не только меня. Бекшеев побелел слегка, а вот хозяйка не заметила.

– Еще одного уже выросшим ножичком пырнули, туточки, в клубе нашиим. Аккурат перед войной было. Ну а там уж, на войну, еще двоих забрали. Вернулся один Михалко… тут чего? Родители допились до смерти. Двор зарос. Дом тоже вон… – она махнула на дом. – Дому догляд надобен. Ну и стал жить… я еще своих тогда ждала, надеялась… похоронок же ж не было, стало быть, могли и возвернуться.

Вздох.

И пирог со щавелем перестает быть сладким. Точнее у сладости этой появляется гниловатый привкус чужой тоски.

– Никто не вернулся, да… а Михалко вот он. Двор обкосил. Хату… я чем могла, сподмогла. Белье там, посуды какой. Мне что? Мне одной многого не надобно. Готовила опять же ж. Не подумайте, он мне деньгу давал, продукты носил. Ему, как фронтовику, по карточкам больше полагалось. А он не жадничал. Да… Михалко не жадный… и помнил, что я его когда-то подкармливала… с моими ж сынами рос, почитай. Вот и… после жену привел.

– Ингу?

– Её. Тихая девочка, славная такая. Мне сразу глянулась. И вежливая, рукастая… не то, что маманька ейная. Вот… гадина. Это она виновата.

– В смерти Инги?

– И в ней тоже ж, – Татьяна Сергеевна долила из самовара горячей воды, разбавив её заваркой. – Еще когда свадьбу гуляли, мне не понравилась. Заявилась хозяйкою и давай нос совать туда да сюда. Все вынюхивала, выглядывала, что да где. Кривилась все, что, дескать, бедновато тут. Можно подумать, у самое богаче. А главное, кривиться кривилась, но дочку скоренько из дому выпихнула. Будто люди не видят и не знают. А люди все видят. Забоялась Машка, как бы новый муженечек ейный на доченьку-то не стал заглядываться. Все крутилась, вертелась. И Ингу шпыняла. То она не так стоит, то не так говорит, то одела не то…

От чая пахло травой.

Да травой он и был. Кипрей вот, липовый цвет и ромашка. Ветки смородины да сухие нити донника.

– Инга при мамашке-то и рот открыть боялась…

– Выходит, сбежала из дому? – уточнил Бекшеев.

– Может, и сбежала… а может, и вправду любовь приключилась. Главное, что мамашка еёная очень тому радовалась, да… – Татьяна Сергеевна вздохнула и головой покачала. – Оно-бы, может, и сложилось бы, но Михалко попивать начал. Не скажу, что он до свадьбы тверезым был, нет… мужик же ж. Все посядут, а ему чего, в стороночке стоять? И он посядет. Там рюмашку, тут две… после три и четыре.

Которые перерастают в пять и шесть, а там уже и рюмашками считать бесполезно.

– Но и ладно бы… бывает. Мой супруг покойный тоже вон не трезвенником был… но не часто себе позволял. Да и выпивши, смирен становился. Михалко же ж из буйных. Кровь дурная, водкою разгонит, она и горит, и разум затмевает. Вот и выходит, что выходит… то с соседом подрался, то пьяным палить начал и так, что в жандармерию попал. То еще чего учудил. С работы его попросили, ну, после случая с жандармерией. Он и плюнул, ушел, дескать, всюду найдет. Только не ладилось. Так-то мужик хороший, рукастый, да водка проклятая все портит…

Будто кто её силой ему заливал. Но я отворачиваюсь, чтобы не портить Бекшееву дело. Он кивает и о чем-то спрашивает…

– Не, руку он не сразу поднимать стал. Он-то Ингу любил крепко. Но и ревновал. Вот от ревности и случалось. Сперва кричал… после одного разу сорвался. Она ко мне побежала, прятаться. Ревела… клялась, что уйдет.

– Не ушла.

– А куда ей? Машка-то назад точно не приняла бы. Своего дому у ней нету… ну а мой… разве ж это дом? Вон, Михалко в двери колотился, мало что не вынес. Я уж ему и так, и этак… нет, старая я… потом-то помирились. Он, как в тверезость возвернулся, так каялся крепко, на коленях стоял, прошение испрошая. Руки целовал, клялся, что никогда боле.

Только клятва эта держалась до следующей пьянки.

И потом приносилась новая.

Еще одна…

– Я уж и его ругала, и ей говорила, что не дело то… и Машке.

– А она тут каким боком? – не выдержала я.

– Так ить повадилась хаживать. В гости, стало быть и с бутылочкой. Она-то самогонку гонит… – Татьяна Сергеевна провела пальцами по краю стола, приглаживая скатерть.

– Это запрещено, – сказал Бекшеев.

– Может, и запрещено, но все-то знают, с чего Машка-Синюшка богатеет… небось, муженек ейный, с сыночками что ни день, то в лес ездют, и не за грибами… там у них заимка, там и варят. А она продает. Зятька-то к делу тоже пристроила… вроде как помощь оказала. Разливать там, возить…

Помощь? Алкоголика к водке?

– Он вовсе каждый день стал… а она что, не видела? Видела. И понимала. Только не пожалела ни его, но дочки родной…

– Зачем ей это? – то, что варили самогон, меня не удивляло. Это Бекшеев может и дальше пребывать в плену заблуждений относительно общей законопослушности населения и человеческой порядочности. И то мне кажется, что он давно уже все понял, но упрямится исключительно из врожденной вредности.

– А кто ж её знает… норов паскудный. Может, думала, домик прибрать. Дом-то хороший, крепкий… хотя у ней не хуже, а то и лучше. А может, поверила, что богатства Михалко припрятал, золотишко там.

– Откуда.

– Так, – Татьяна Сергеевна улыбнулась беззубою уродливой улыбкой. – Тут же ж как… воевать воевал. На немцев ходил. До самого этого их… Берлину дошел. Стало быть, не пустым вернулся…

Глава 18 Аспид

Глава 18 Аспид

«Средь змей, как и средь людей, опасаться стоит не тех, что велики и обличьем страшны, но тех, кто мал и скрытен. Случалось видеть мне змей махоньких да тоненьких, ярких, словно не чешуёй покрытых, но каменьями драгоценными. И ядовитых до того, что царапины малой хватало, дабы умертвить огромного зверя…»

«Книга о змеях»

Прибывший жандарм, не тот, которого случилось Бекшееву видеть в госпитале, другой, впрочем похожий на первого, что брат, вздыхал, шевелил губами и кривился. Он явно не горел желанием опечатывать дом и уж тем паче оставаться сторожить его, наполовину разоренного, в угоду столичному гостю. Но и отказать не мог, понимая, что отсутствие полномочий у князя еще не означает отсутствия связей, которые в последствии, случись ему Бекшеева обидеть, всенепременно скажутся на карьере.

Нехитрые эти мысли читались с лица.

И по вздохам.

И по тому, как качал жандарм головой, совал палец под воротник, его оттягивая.

– Так… – он все же решился заговорить. – Распоряжения нету…

– Будет, – ответил Тихоня, собственно, жандарма и приведший. – Всенепременно будет.

– Так… она же ж сама… гадюка кусила.

– Кусила, – Бекшеев и сам не знал, стоит ли дом сторожить. Вряд ли в нем найдется хоть что-то ценное для расследования, но сама мысль о том, чтобы бросить все как есть была на диво неприятна. Будто он, Бекшеев, предавал кого-то.

Кого?

Ту незнакомую ему женщину, которая умерла? Мертвым все едино. И до живых им особого дела нет. А Бекшееву вот все неймется.

– И часто у вас тут гадюки кусаются? – Зима оперлась на забор. Девочка развалилась в зарослях крапивы, которая нисколько ей не вредила.

– Так… случается. Змей нынешним годом много.

– А прошлым?

– И прошлым. Вона, осень… скоро спать уползут. А значится, надобно им яду сцедить. Вот и ищут людей, чтоб кусить, – сказал жандарм уже уверенно и глянул на Бекшеева с чувством собственного превосходства. Мол, что ему, столичному жителю, ведомо о повадках змей.

Ничего.

– Скажите, а вы знаете, что Мария… Ладюшкина по мужу, верно? Матушка потерпевшей? Знаете, что она самогон продает?

Жандарм поспешно отвел взгляд.

Стало быть, знает.

– Незаконно. И что варят его в лесу?

– Слухи, – отмахнулся жандарм. – Тут про всех говорят… чего только не сочиняют…

– Что, например, у Михаила Севрецева в подполе тайник, где спрятано золото?

– Так… ну… мало ли… чего там… – жандарм явно смутился и даже шапку стянул, пригладил ладонью встрепанные волосы. – Люди же ж… попридумывают себе… а после…

Ну да. С людьми случается.

– Он же ж вон… хату поправил… – жандарм произнес это, словно оправдываясь. – Она ж вовсе, почитай, рухнувшая была… запущенная… а он поправил. Женился вон. И жене цепку подарил.

– Какую?

– Золотую, – жандарм провел пальцем по шее. – Такая вот. Толстая. Хорошая. И еще колечки у ней были. Три.

Колец среди вещей покойной, как и цепочки, Бекшеев не обнаружил.

– А на цепке той висюлька…

– Кулон?

– Можа, и кулон. Висюлька такая. Сердешком, – от волнения речь жандарма стала сбивчивой, нервной. – С камушком синим.

И кулона тоже не было.

В доме остался?

– Стало быть, не пустым пришел. Вон, Ахтюрин у нас… был такой, земля ему пухом, – жандарм широко перекрестился. – Тоже пришел, пораненый. А после золотишко продавать начал. И вещицы всякие. Сапоги офицерские, хромовые. Часы еще. А жене – швейную машинку притащил, с оказией, стало быть. Вдова егоная вон до сих пор пользуется.

– А что с ним стало?

– Так… упился. Крепко закладывал, без меры. Вот пьяный и потонул в канаве. Но это еще когда было! Давно… так что… не знаю, осталось у Мишки золото аль нет…

Наверняка теща Мишкина думала, что осталось. Потому-то и захаживала, потому-то и подпаивала, надеясь, что пьяный проболтается. А может, и дочь свою подсунула, чтобы та разведала и матушке донесла. Впрочем, это уже фантазии. И чуялось, что непосредственно к делам нынешним они отношения не имеют.

– Кто нашел девушку?

– Кого?!

– Ингу, – терпеливо повторил Бекшеев. – Кто нашел Ингу Северцеву?

– Так какая она девушка? Баба. Мужняя… давно уж.

– Не важно. Кто её обнаружил.

– Так… не знаю… это надобно Пархоменко спытать, он в моргу повез. Или Иванко, с телегой который. Еще ругался. У него кобыла жеребая, еще скинется, покойницы спугавшись…

Ясно.

Точнее ясно, что здесь искать что-то бессмысленно. Да и пользы от местной жандармерии не будет. Вовсе не считают они преступлением вывоз вещей из дома. Скорее уж полагают, что в своем праве та неприятная женщина. А может, просто плевать.

Или не плевать. Или привечает она их, полагая, что с властями выгодней дружить. Тогда-то и польза от этой дружбы будет немалая. Хотя бы в том, что на дело её незаконное посмотрят сквозь пальцы.

Все это было до тошноты обыкновенно.

Просто.

И оттого лишь более гадостно.

– В общем так, – Тихоня взялся за пуговицу, отчего жандарм хотел было попятиться, но глянувши в Тихонины глаза просто застыл соляным столпом. – Северцеву сообщили?

– Так…

Глаза забегали.

Стало быть, нет.

– Куда ему сообщать-то? – голос жандарма сорвался на писк.

– Ничего, – Тихоня пуговицу отпустил и по плечу похлопал. – У нас адресок имеется…

Тот, который Северцев соседке оставил с наказом за женою приглядывать. Она-то и вздыхала, мол, недоглядела, не поняла…

– Так что сами, и сообщим, и вызовем. А вы пока дом опечатаете и поглядите, чтоб ничего, даже листочка, из дому не сгинуло. Опись составите, как оно положено, – продолжил Тихоня, в глаза глядючи неотрывно. – И потом закроете все…

– А…

– И донесете до этой вашей Машки, что ежели сунется она мародерствовать, то я с нею как с мародером и поступлю. Знаешь, как?

Жандарм головой мотнул.

– А вот на ближайшей сосне вздерну.

– Тут… соснов… сосен нету.

– Ничего. Я не привередливый. Береза тоже подойдет… – Тихоня отступил, напоследок сбивши пылинку с плеча. – Так как, мы друг друга поняли?

– Так… да.

– Вот и отлично… идемте, шеф. Или вам еще чего тут надобно?

Бекшеев оглянулся на дом.

Надобно…

Нет, тут – нет. А вот в магазин, при котором Инга Северцева числилась продавщицею, заглянуть стоило бы…

Магазин находился недалече. Он расположился на первом этаже двухэтажного особняка, к счастью, построенного еще тогда, когда колонны с лестницами не вошли в моду.

Распахнутую дверь, подперли камнем.

В запыленных до потери прозрачности окнах виднелись раскатанные рулоны тканей, точнее даже силуэты их. Запах в магазине стоял такой вот характерный, мешаный, съестного и несъедобного. Внутри громоздились товары. Ткани занимали одну стену, поднимаясь этакой пестрою горой рулонов. У второй высились полки с мешками и мешочками. В углу виднелась пирамида из блестящих ведер, за ней, сваленные в одну кучу – лопаты с граблями.

Имелись здесь и канистры с керосином, и старые лампы, выставленные прямо на полу.

Даже пара велосипедных колес, съедавших остатки и без того тесного пространства. Прилавком служила пара тумбочек, на одну из которых взгромоздился старый кассовый аппарат, на другой лежала раскрытая книга. Над книгой рыдала девица неопределенного возраста. На вошедших она поглядела мутным взглядом и скоренько мазнула по глазам рукой, стирая слезы и размазывая дрянную тушь.

– Чего изволите? – хрипловатым голосом поинтересовалась девица.

– Инга Северцева здесь работала? – спросил Бекшеев, озираясь.

И знак дал, чтоб Тихоня снаружи подождал.

Все ж внутри для всех было тесновато. Да и запахи… Девочка только сунулась, как чихнула и попятилась обратно, отчаянно тряся головой. Воняло керосином и еще мылом, желтоватые криво нарезанные бруски которого лежали у кассы.

– Инга… тут… Инги нет… померла она… – протянула девица, переходя на вой. Причем голос у нее оказался густым, трубным. Она вытащила платок и высморкалась. – И-извините… она моя… п-подруга…

Подруга – это отлично.

И странновато. Татьяна Сергеевна, знавшая о соседской жизни куда больше, чем стоит знать о соседях, о подругах Инги не упоминала. Наоборот твердила, что жила Северцева тихо, из дома выходила редко, занимаясь исключительно этим домом, огородом и прочим хозяйством.

– Полиция, – сказал Бекшеев.

Девица снова шмыгнула носом и представилась:

– Янка. То есть, Янина я. Троепольцева.

– Приятно познакомиться, Янина.

– Ингу убили, да?

– Почему вы так решили?

– Ну так… если из полиции… и не из нашей… наших-то я ведаю, не почешуться даже ж. А вы откудова?

– Из Петербурга.

– Из Петербурга, – Янина сразу забыла про слезы и даже мечтательно прикрыла глаза. Правда, тотчас спохватилась. – Ой… я того… сейчас… вы ж поговорить, да? А тут толком не поговоришь… я маму кликну, чтоб она приглянула… скоренько…

И прежде чем Бекшеев успел сказать хоть слово, исчезла в махонькой дверце, что пряталась между двумя шкафами. Впрочем, спустя минуту из дверцы появилась женщина постарше. Судя по сходству, родственница.

Матушка?

Тетка?

Круглое лицо. Кудельки выбеленных до полной потери цвета волос, подвязанные цветною косынкой. Золотые серьги.

И цепочка.

…Бекшеев проверит список вещей покойной, но что-то подсказывало, что ни цепочки с кулоном в виде сердца, ни колец он не найдет.

– Полиция? – мрачно поинтересовалась женщина, вытащив из футляра очки в роговой оправе. – А документы есть?

– Есть, – отозвалась Зима, возвращая на полку банку с тушенкой. И документы достала. – А вы, значит, хозяйка?

– Торгую, – документы женщина изучала долго и пристально, явно ожидая подвоха. Потом столь же пристально разглядывала Зиму.

Бекшеева.

И даже шею вытянула, силясь увидеть Тихоню.

– Доигралась, стало быть, Инга… а как чуяла, что не надо было с нею связываться…

– Вы были знакомы?

– Так… приняла на работу, – женщина оперлась на прилавок. – Моя-то, конечно, старается, да только в голове пусто, одни книжки на уме. Мечтания, размечтания… мечтаниями сыт не будешь. А у меня еще на рынке лавка, я на две разорваться не можу. Вот и искала кого, чтоб поприличней. Инга мне глянулась. Тихая девка, услужливая. Но сразу видно, что проблемная.

– Она?

– Да не она… бывают от такие люди, которые сами по себе вроде и нормальные, да вот судьба у них – всякое дерьмо притягивать. От и Инга… сперва муженек её захаживал, все проверял, с кем она тут. Я уж подумывала на дверь указать, потому как мне проблемы не нужны. Но поговорила и вроде приспокоился Мишка. Потом родственнички зачастили… тут бы точно выгнала. Ходют пьяные, щупают все, того и гляди сопрут. Да жалко стало. И моя дуреха к Инге привязалась, потянулась… я уж грешным делом решила, что, глядишь, за ум возьмется. Поглядит, какая жизнь настоящая, чтоб не в книжках…

– Мама?

Девушка успела переодеться. Теперь на ней было лазоревого цвета платьице с пышною юбкой да на жестком подъюбнике, который выглядывал полоской кружева. Блестели пуговки. Белел воротничок.

Припухшие глаза девушка припудрила.

Да и тушь свежую нанесла. Правда, сил дождаться, когда та высохнет, не хватило, и от туши на веках остались характерные черные пятнышки.

– Мама… мы пойдем, погуляем…

– Бестолочь, – буркнула женщина и тяжко вздохнула. – Иди… чтоб через час была…

– А вы у нас в городе давно? – Янина торопливо захлопала ресницами. – А вы уже где были? А не хотите кофию попить…

Зима тихо засмеялась, и заработала строгий взгляд Янины.

– Боюсь…

– Кофию, – перебила Зима. – Попьем. Извини. Он у нас просто стеснительный.

– Да?

– А я от нет, – Тихоня предложил барышне руку. – Особенно, когда вижу создание столь прелестное… прямо сразу всякую стеснительность отшибает. Напрочь, заметьте… на князя не глядите, человек серьезный, почти, можно сказать, женатый…

– Да? – теперь в голосе Янины слышалось разочарование.

– Именно. А я вот холостой и свободный… и где у вас тут кофий наливают, но чтоб нормальный. Стало быть, вы с Ингой дружили? А соседка её про вас ничего не рассказывала.

– Баба Таня? Так она и не знала…

Зима придержала Бекшеева за руку.

– За тобой глаз да глаз нужен, – сказала она тихо, подстраиваясь под неспешный Тихонин шаг. Так, чтобы разговор с девицей был слышен. – Чуть отвернешься, так и увести норовят, всякие там молодые да пригожие.

– …баба Таня за Ингою подглядывала!

– Выходи замуж. Буду кольцо носить. Оно хорошо молодых да пригожих отпугивает, – ответил Бекшеев так же тихо.

– Так уж и подглядывала?

– Ага. Инга говорила, что прям паслась у забора… еще та стерва. Инга вот хорошая была. Со мной никто дружить не хотел! А она захотела… мы с ней уехать собирались!

– Куда?

– В Петербург… ну, сначала-то в Глызино, а потом уже в Петербург.

– Она от мужа сбежала бы? – уточнил Тихоня.

– И от мужа, и от соседки… вечно она к Инге лезла. В дом шастала, как к себе. И нос свой любопытный то туда, то сюда… потом поучала, что метено не так, стелено не так, стирано тоже не так! А главное, вроде как советы, добрые, с сочувствием. Что помогает она Инге-то… а на кой ей помощь?

– Так сказала бы.

– Инга и говорила. Поначалу… только старуха хитрая же ж. Ей скажешь, что не надобны ваши советы, она сразу за сердце хватается. А потом бежит и Мишке, ну, который муженек Инги, жалуется, что Инга его не уважает. Мишка злится… – Янина махнула рукой.

– Интересно… об этом она не сказала, – заметил Бекшеев шепотом, чтоб не мешает беседе.

– Так не сочла важным. Скорее всего даже считала, что помогает, учит бедную девочку правильно хозяйство вести, – Зима придерживала Девочку за ошейник, хотя та вела себя смирно и даже не скалилась на прохожих. – Она ведь и вправду не со зла. Тоскливо одной.

Тоска все равно не оправдание.

Впрочем, никто оправдываться и не собирался.

– Мамашка у Инги тоже мрак… и моя не сахар, но та… просто жуть! Она, как являлася, так Инга прямо вся цепенела. Слова ей поперек сказать не могла. А та только и ныла, что Инга – дочка неблагодарная, значит. Что матушку не любит, не ценит. Что она для ней много чего сделала, а Инга – малости не желает… Инга к ней убираться ходила, полы мыть. И деньгу давала, хотя ясно, что у мамаши своих денег полно, а все одно тянула, тянула… тьфу.