Текст книги "На краю одиночества (СИ)"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

И браслеты.

Как тот гарнитур с гранатами, который лежит где-то на туалетном столике. Раньше Анне он казался чересчур вычурным, слишком ярким, а теперь она любовалась всеми оттенками алого.

Хорошо.

Кровь Глеба была темной, почти черной. Она расползлась поверх крови Анны, поглощая ее, меняясь. Тоже красиво. Завораживает.

Чьи-то пальцы коснулись лба, провели липкую горячую волосу.

– Не надо трогать.

Анна не будет.

Щеки.

Подбородок.

Губы.

И чаша прижалась к ним. Всего-то и нужно, что сделать глоток. Ничуть не противно, кровь теплая и сладкая, пьянит.

Голова кружится.

– И все-таки я считаю, что вы совершаете глупость, – ее ведут, и женщина рядом горит. Анна теперь видит огонь внутри нее, он колышется, он сворачивается комком, будто стесняясь собственной яркости, и вновь вспыхивает, не способный совладать с силой.

Забавно.

– Теперь… вы уж постарайтесь не умереть, а то здесь станет совершенно не с кем общаться.

Огонь тянется к Анне. И отступает.

И она остается одна.

Она смотрит на темную землю, на которой проступают черные нити. Круг. Из него не выбраться. И там, за границей круга, остались люди.

Мальчики.

Их много, куда больше, чем Анне думалось. Она видит Арвиса и белую его силу, которая похожа на новорожденную вьюгу, только крылья ее еще слабы.

И Богдана.

Миклоша.

Того мальчишку, который наблюдал за Анной сегодня… как это было давно, целую вечность тому. Она видит и взрослых. И кажется, весь город. Только надо на цыпочки подняться, тогда точно увидит. Руки расправить, взмахнуть крылами и взлететь.

Выше и выше.

И еще…

Она, Анна, уже не человек, она ветер и немного птица, вот только оторваться от земли совсем не выходит. Держит ее… что держит?

Тьма.

Она клубилась внизу, черная, беспроглядная. Она тянулась к Анне, желая обнять ее, пожрать и в душе вспыхнул страх. Анна забила крылами, но лишь опустилась ниже.

Тьма была душной, как старое пуховое одеяло.

– Спи, детонька, спи… – его натянули по самые глаза, и сухая рука коснулась волос. – От же… бедолажная…

Жарко.

Дышать нечем. И ломает, и крутит.

– Чья она? – голос отца доносится сквозь стену. – Говори!

Матушкино бормотание. Тянет подняться, но вместо этого Анна прячется под одеяло. Отец снова пьян. В последние дни он только и делает, что пьет.

– А говорили мне, с потаскухой связался… предупреждали…

Малиновый компот, с мятой вареный, и сладкий до невозможности. Но пить заставляют.

– Ничего, детонька, пройдет…

Тьма оживает позабытыми образами, она заглянула в Анну и нашла в ней много интересного.

– Молись, и Боженька тебя простит, – матушка щипает Анну за бок. – Сиди смирно. Что за ребенок мне достался…

В храме тесно. И страшно. Со стен глядят на Анну недобрые люди, и кажется, что сами эти стены того и гляди сомкнуться. Она бьется в них, в тенетах, а матушка шевелит прозрачными губами, повторяя:

– Господь все видит… каждому и по заслугам.

В какой-то момент храм превращается в гроб, и Анна лежит в нем. Она точно знает, что это ее похороны, что она умерла, и лишь удивляется тому, что душа не отделилась от тела. По крышке стучат комья земли. Рано! Еще слишком рано! Анна не хочет так…

И в какой-то момент страха становится слишком много, чтобы его вынести.

– Глеб! – ее крик раскалывает домовину, и тьма отступает. – Глеб…

Она кружится, повторяя это имя на разные лады. Она создает людей, разных, Анне совершенно незнакомых, и среди этих людей нужно отыскать того единственного, с которым Анна решилась связать свою жизнь.

Именно так.

Успокоиться и отыскать. Паника никогда и никому не помогала, а потому следует взять себя в руки. Тьма смеется и корчит рожи. Она спрашивает Анну, неужели та настолько самонадеяна? Неужели и вправду думает, что у нее получится?

Что она достойна?

Анна не знает, достойна ли. Она закрывает глаза, отрешаясь от окружающего ее мира, который слишком зыбок, чтобы ему верить.

Связь должна быть.

Кровь.

Кровь не водица и… и по ней надо найти Глеба, просто почувствовать, где он… нить… вот эту… взяться за нее.

– Ты просто удачное решение, – сестра Глеба первой заговаривает. – Для меня удачное. Ты никчемна. Бестолкова. И долго не проживешь. А он не выживет без тебя. Уйдет. И я стану, наконец, свободна. Я получу деньги. Много денег. Я буду жить так, как мне хочется.

– Живи, – выдыхает Анна и делает шаг.

А после поднимает руку, отделяя себя от той, в ком нужной крови капля.

– Мой сын достоин лучшего, – эта женщина в темном платье Анне незнакома. Она скорбно поджимает губы и качает головой, становясь неуловимо похожей на Лазовицкую. – Кого он выбрал? Мещанка… найденыш… больная и проклятая. Ты же не сможешь дать ему детей, а в этом и только в этом состоит главный долг женщины.

– У нас уже есть дети, – Анне легко отвечать той, которой не существует. – Нам хватит.

Еще шаг.

Мужчина. Он разглядывает Анну с насмешкой, он темный, темнее прочих, и кажется куда плотнее иных детей.

– Надо же, рискнул… кто бы мог подумать. А ты зачем связалась с этим ничтожеством? Знаешь, что тебя ждет?

– Жизнь.

– Или смерть, – он шагнул к Анне и схватил ее за руки, дернул, и прикосновение это было вполне себе явным. Анна удивилась.

А после закричала.

От боли.

– Это только начало, деточка… неужели не понимаешь, насколько опасно связываться с подобными мне? И ему? Кровь от крови, плоть от плоти, – тяжелый шепот его проникал в разум, лишая воли. – Знаешь, зачем все это? Он просто-напросто понял, что ему нужна игрушка… беспомощная, не способная сопротивляться. И выбрал тебя. Ты именно такая. Ты слабенькая.

– Нет.

– Не способная…

– Нет!

– Игрушка…

– Нет! – ярость затопила Анну. Она не позволит. Никому и никогда не позволит так с собой обращаться. Она… она пламя.

И ветер.

И…

Огонь вспыхнул и вырвался из ее тела, потянулся к небесам, напоив их светом. И тьмы не стало. Почти.

– Все хорошо, – сказал ей кто-то, обнимая. – Все закончилось… все… уже закончилось.

Глава 18

Граница миров затрещала.

И расползлась, освобождая скованную тьму. Она выплеснулась густыми чернилами, вскипела, поднялась, заполоняя собой изнанку мира. Она стерла и бледное пятно костра, и тени людей, в них собравшихся. А затем обратилась к Глебу.

Тьма смотрела в него.

А он смотрел в нее.

Было ли страшно? Нет.

– Бестолочь, – тьме нравилось играть, и она слепила фигуру. – Какая же бестолочь мне досталась…

Это было произнесено снисходительно, с легким недоумением, будто отец и вправду удивлялся.

– Мало того, что из всех женщин он выбрал ту, которая искалечена, так и решил себя с нею связать. Поделиться кровью. Силой…

Отец находился рядом. И Глеб вдруг ощутил себя прежним, мальчишкой, не способным противостоять настоящему мастеру Смерти.

Шаг.

И тишина.

И снова шаг. Второй и третий. И звуки эти, мягкие, тонут, растворяются раньше, чем Глеб успевает обернуться. А тьма клубится, выплетая одну фигуру за другой. Тьма спешит играть.

– Что же ты так, сынок? – этот голос тих и несчастен, и на него сердце отвечает знакомой болью. – Ты мог найти кого-то получше.

– Лучше нет.

Тьме отвечать бесполезно. Она отнюдь не разумна, она лишь отражение Глеба, его собственных страхов, которые теперь выплеснулись в мир. Там, снаружи, ничего этого нет. А есть лишь поляна и два человека, разделенные костром.

Что видит Анна?

Анна.

Глеб должен ее найти, знать бы, как…

– Какой смешной. Прячется, прячется и никак не спрячется, – звонкий голосок Лизочки был до того реален, что Глеб сглотнул. – Хитрец… правда, Ксиня?

Анна.

Думать следует о ней и только о ней.

– А помнишь, он за нами в купальнях подсматривал? Думал, что никто его не видит…

– Я там оказался случайно.

Тьма смеется девичьими голосами. Как же, как же… так тебе и поверили. Какие могут быть случайности? Ты ведь хотел, в этом правда, ты хотел взглянуть, понять, что же такого в обнаженном женском теле, что отец утрачивает разум.

– И кто тебе понравился больше? – продолжала допытываться Лизочка. – Наташка или Аксинья? Скажи, братец…

– Он слишком труслив, чтобы признаться, – это уже отец. Тьма лепит его фигуру, наделяет ее весом и призрачной плотью. – Да, мне не повезло с сыном.

Отец брезгливо кривится.

И сестры хохочут.

Матушка, которой тоже находится место, лишь вздыхает. Она сера, будто вылеплена не из тьмы, а из пепла, и единственная кажется ненастоящей. Она укоризненно качает головой, все повторяя:

– Как же так, сынок? Как же так…

Не слушать.

Глеб знает, что тьму нельзя подпускать слишком близко. Это и есть контроль. Над ней. Над собственным сознанием, выпустившим в мир чудовищ, пусть и выглядят они вполне себе обыкновенными.

– Так ты до сих пор сторонишься женщин? – поинтересовалась Аксинья, поправляя чулок. Она неприлично задрала юбку, выставив тонкую ножку. – Какая нелепость, отказывать себе в удовлетворении естественных потребностей лишь потому, что кто-то это считает неприличным. А как по мне, так неприлично лезть в чужие постели.

– И чужие дома, – поддержала сестру Софья. Поднявшись на цыпочки, она коснулась губами губ, а после и обвила шею старшей, прижалась к той всем телом, заурчала, довольная. И эта сцена одновременно притягательная и отвратительная, заставила Глеба сделать шаг назад.

– Смотри, он краснеет…

Хохот.

Отец цокает языком, а мать поджимает губы.

– Ты совсем нас не любил, – говорит она с упреком. – Иначе не сбежал бы.

– Любил, – Глеб нашел в себе силы ответить. – Поэтому и ушел, что не мог видеть… не мог защитить. Вы все…

– Мы все, – согласились сестры хором, – были счастливы. Может, в этом дело, а, Глебушка? В том, что ты не готов был принять такое счастье? Ты ревновал.

– Нет!

– Да, да, да! – они взялись за руки, но и в этом обыкновенном жесте теперь чудился некий скрытый смысл. – Ревновал нас к папочке! Ты сам хотел занять его место.

– Никогда!

– Не отрицай. Отрицание не приводит ни к чему хорошему. Мы знаем. Ты завидовал! Ему и нам. Такой беспомощный, такой глупенький. Ты мог бы присоединиться, если бы постарался, самую малость постарался… но ты был слишком слаб.

– Он исправится, – сказал отец, размыкая руки. И обе сестры обняли его, повисли на плечах. – Он уже исправляется. Он пришел и слушает.

– Нет.

Анна… нужно найти Анну.

– Правильно. Найти и забрать себе. Воспитать. Жену главное правильно воспитать, – согласился отец. И матушка поспешно склонила голову. – Главное, не спугни. Будь ласков. Привяжи ее к себе. Увези. Избавь от лишних людей в ее окружении.

Никогда.

– И потом, когда она привыкнет к тебе, измени. Ты ведь знаешь, что делать. Правда, сынок?

– Уходи, – Глеб повернулся к призракам спиной.

Тьма клубилась.

Мир почти исчез в ней. Почти. Если приглядеться, то там, правее, видно слепое пятно. Костер? Похоже на то. Надо искать не его, но Анну… как? По крови.

Глеб коснулся губ.

– Плохо, что родить она не способна, но с другой стороны всегда можно взять в дом подходящую девочку.

Сестры опять рассмеялись, правда сейчас их смех звучал искусственно.

– Или двух. Или трех… попробуй, и тебе понравится. Когда-то давно, когда мир еще не был скован этими нелепыми правилами, любой темный держал при себе десяток женщин. Ласковых, покорных, готовых ради него…

…кровь ощущалась на губах. Она казалась одновременно сладкой и горькой, и Глеб запомнил этот вкус. Закрыл глаза, сосредотачиваясь на той нити, что должна была возникнуть.

А если…

Он справится.

Надо просто верить. И себе в том числе.

– …признай, что тебе не раз и не два хотелось причинить кому-то боль. Это вполне естественное желание для того, чей удел носить в себе тьму.

Нить появилась, тонкая, дрожащая.

Светлая.

Она была такой яркой, что Глеб удивился, как прежде не замечал ее. А вот отец, тот не видел, смотрел, но не видел.

– И ты, и твой приятель слишком молоды, чтобы понять, что эту тьму не сдержать. Что ее и не нужно сдерживать, с ней вполне можно договориться. Впрочем, он, может, и понял. Спроси как-нибудь, что он испытывает, сдирая шкуру с приговоренных.

Усталость.

И отвращение к себе.

После поездок в столицу Земляной замолкает. Он становится неживым, будто с теми, с приговоренными, отдает императорским големам и часть собственной души. Впрочем, возможно, так оно и есть. Глеб не решился заговорить с ним об этом.

Нить обжигала руку.

– Ему стыдно. Это верно. В вас старательно взращивали это нелепое чувство стыда, отвращения к себе, хотя что может быть естественнее для темного? Мы сотворены такими волей Господа, и стало быть, мы нужны этому миру.

Отец шел.

Он не собирался отставать, отдав тьме сестер и мать. И хорошо, с ним одним Глеб как-нибудь да справится.

– Вы оба вполне могли бы быть счастливы, но вместо этого вы, словно кутята, тычетесь в мире, пытаясь найти свое в нем место. То место, которое у нас отняли.

Нить стала толще.

А еще Глеб увидел пламя, такое ослепительно яркое, что тьма отступила.

– Война сбросила оковы. Война многим помогла осознать, кто они есть… война…

Пламя летело к Глебу, и он остановился, позволив коснуться себя.

– Ты все равно убьешь ее, – сказал отец, прежде чем обратиться в пепел. – Вот увидишь. Ты ничем не лучше меня.

– Всем, – Глеб вдохнул огонь, чувствуя, как плавится в нем тело. – Я всем тебя лучше.

И мир вывернулся, возвращая его в явь.

У Анны глаза были желтыми, а сама она горячей. Огненной. И… в этом ли смысл? Во тьме легко заблудиться, а потому нужен костер. И тот, кто поддержит пламя, позволив душе отыскать путь.

– Знаешь, – Глеб коснулся теплого ее лица. – Кажется, я тебя люблю.

Вот только ему не поверили.

Проклятье не ушло.

Почему-то Анне думалось, что, побывав на изнанке мира, она вернется оттуда изменившейся, но если что и изменилось, так это насморк, которому вроде бы было неоткуда взяться, а поди ж ты. В горле тоже першило, явно намекая, что, пусть ночи ныне и теплые, но приличным женщинам далеким от юности все ж не следует гулять босиком.

А проклятье нет, не исчезло.

Теперь Анна чувствовала его вполне себе явно. Сидит гусеницей в паутине сдерживающих заклятий, затаилось, ждет, а чего – не понять.

– Пей, – Ольга сунула в руки кружку с горячим чаем. – Ты такая бледная… и тебя знобит. Что там было?

– Ничего хорошего.

– Это я знаю… только… подумала, если ты смогла, то и… – Ольга присела рядышком и, стянув плащ, накинула его на Ольгу. Под плащом у нее оказался брючный костюм из тонкой полупрозрачной ткани, сквозь которую просвечивало тело, и гляделось это до крайности неприлично.

То есть, днем, может, оно и вполне прилично, но не ночью, не у костра, который не думал гаснуть, но трещал себе, распугивая мошкару.

Из кустов выбрался Арвис, уселся рядом, пристроив голову на коленях. Закрыл глаза и заурчал, как-то вот совершенно по-кошачьи.

– Извините, – тихо произнес Богдан Калевой, опускаясь на траву. – Он еще несколько далек от понимания правил хорошего тона, но мы стараемся.

– Мы? – Анна потянула за репейник, что запутался в белых волосах.

Богдан пожал плечами.

– Он помог мне. Мог не помочь, а помог. Я не знаю, почему. Но получается, что я в долгу перед ним? Отец говорит, что люди благородной крови не забывают подобных долгов.

– Дурак.

– Сам дурак, – беззлобно заметил Калевой. Он сгорбился и обнял себя за колени. – Как думаете… когда нас придут жечь?

– Что?

– Я слышал, как та женщина, которая мама Сашки, она говорила с другой, молоденькой, она ей еще помогает. И говорила, чтоб та шла на старое место, что тут не безопасно, что скоро придут жечь. А мастера защиту ставили. Я ведь не дурак.

– Дурак, – возразил Арвис.

– Сам дурак.

– Придут, – согласился Миклош. – Обязательно придут. Если решили громить, то так оно и будет… тут подвал есть, если что, спрятаться можно.

– Найдут.

– Неа… они, когда громят, не больно-то соображают. Сперва, конечно, кричать станут, камнями швыряться, – он рассказывал о погромах спокойно, как о вещи вполне себе обыденной, пусть и доставляющей некоторые неудобства.

– А тебе откуда знать?

– Так… я ж в Важине жил, а там еврейский квартал. Отец еще когда в подмастерья пошел. Его никто брать не хотел, потому что чужой и по-вашему не больно, а евреи взяли. Платили, правда, мало, но после ничего. И мамка устроилась. Года два жили, пока… погромщики пришли. Кричали. Каменьями кидались. И дома пожгли. Папку тоже вот, но сам виноват, полез подворье защищать, его камнем по голове и приголубили. И мамку следом. Я-то в подвале успел. Пересидел, пока грабили, а жечь вот не стали. Когда жгут, то плохо, задохнуться можно. У соседей все угорели… потом, говорят, еще суд был. И каторгу кому-то дали, только кому – не понятно. Жгли-то всем миром…

К ногам вдруг прижалось что-то теплое.

Шурочка. Тихий мальчик того ангельского вида, который любят придавать детям на парадных портретах. Вьющиеся светлые локоны, огромные голубые глаза и черты лица столь правильные, что и пара свежих царапин вкупе с шишкой на лбу нисколько не портили впечатления.

– Это Шурка, – пояснил Богдан. – Он безобидный.

Шурка почему-то всхлипнул, а фигура подернулась дымкой, будто готовая вот-вот развеяться.

– Сиди уже, убийца несчастный, – Арвис дернул Шурку за рукав. – Того придурка давно надо было…

– Я… я…

– Не трясись, – Арвис поерзал. – Та тварь… все видела. И не солгала. Вон, его папаша вот отыскал…

Илья, который устроился неподалеку, но все равно в стороне, будто тем желая подчеркнуть, что не нужна ему ничья компания, фыркнул и отвернулся.

– Янек станет магом и тогда своих заберет.

– Это еще когда будет… – Янек подбросил в огонь еловую шишку.

– Его этот… родитель умер. А потом другой пришел. Другой злой. Бил. Янека бил. Много бил. Янек ушел.

– Я вернусь.

– Вернешься.

– Хочешь, я отца попрошу? У него есть знакомые из поверенных. И можно подать в суд за жестокое обращение, – Калевой говорил тихо, но Янек услышал, кивнул, вздохнул тяжко, по-взрослому, и ответил:

– Так… маманя не даст. Я сам бегал к старосте. Он у нас хороший, только… чего он сделает? Маманя только и твердит, мол, мужик в доме, мужик в доме… а что бьет, так все ж бьют. Он трезвый-то ничего, ласковый даже, вон, пряники покупал, и бусики, а как самогонки хряпнет, то тут ховайся. Она-то привыкла. И малые тоже. Малых-то он не трогал, разве уж совсем под горячую руку… а меня вот… я на батю похожий. Они там чего-то с батею не поделивши были. Одного разу бревном по хребтине как хряснул, я думал, туточки и концы настанут. Маманя отволокла в холодную, чтоб отлежался, я и понял, что, если останусь, то все… и пошел. Думал, куда в ученики подамся. Я ж не дурак, и читать умею… а оно вона…

– Я все равно отца попрошу. Скажешь, где живете. И письмо напиши. Может, как узнает, что ты станешь мастером Смерти, то и попритихнет. Мастеров боятся.

Похоже, подобная мысль не приходила Янеку в голову. Он потер подбородок и улыбнулся, широко так, радостно, будто впервые осознал, что от учения, которое давалось с трудом, – руки-то у Янека хорошие, работящие, а вот голова туговата, – может быть своя польза.

– Это тьма, – Арвис растянулся. – Она… меняет. Связывает. Все чуют. Завтра иначе будет. А пока тьма шепчет, они слушают. А ты не больно… выбирай.

Анна и выбирала.

Репейника в недлинных волосах набралось изрядно. И где этот мальчишка только влез?

– А там Курц, – Арвис перевернулся на живот и ткнул пальцем в сумерки. – Курц всех не любит. И Курца никто не любит.

– Больно надо.

– Не больно. Надо. Отец был. Помер. Мать была. Померла. Дядька приехал.

– И дом забрал. И хозяйство. И все забрал… сестрицу с сыночком своим оженил, а она и рада, дура! – это Курц почти выкрикнул. – Ничего не видит, ничего не понимает. Она им не нужна, а коровы нужны. И кони. У отца хозяйство было… дядька работать не любит, а мне… а меня…

Гнев кипел в нем, и Анна погасила бы его, если бы могла. А пока она лишь потянулась к ветру, чтобы тот успокоил мальчишку. И ветер откликнулся, закружил, обнял Курца, сметая пепел злости.

– Целый день… только присядешь, и тут… и вечно, то ем я много, то расту быстро, то ботинки порвал… как порвал, так дядька самолично головой о стенку бил. Хотел цыганам продать, только не взяли. Я уже большой, и в кувшин меня сажать поздно.

– Зачем в кувшин? – удивилась Анна.

– Так затем, – Илья вытащил из-за пазухи ножик, который подкинул на ладони. Кувыркнулось серебристое лезвие, вошло в землю, – что когда дитё в кувшине растет, то оно и телом таким становится, как кувшин. Знатные уродцы. Их после или продать кому в дом можно, или поставить на милостыньку. Такие больше всех собирают.

Анну слегка замутило. А рядом тихо охнула Ольга. Кажется, в ее мире тоже не было места подобным ужасам.

– Тогда-то я и понял, что сбегчи надо, – Курц следил за ножом, который то поднимался, то нырял, чтобы коснуться земли. – Пока совсем не того… и дядька понял, что сбегу. Выдрал так, что шкура со спины слезла. Навроде как я коня запалил. А я коня не трогал. Это дядька сам его, остыть толком не дамши, напоил. А конь был хорошим, да… он меня запер, сказал, что углежогам продаст, чтоб, значит, ущерб… вот… а там долго-то не живут, то в болоте дохнут, то дымом травятся. Я помирать не хотел. Сбег, как на ноги встал… только все одно ненавижу!

Сказано, правда, это было тихо, как-то обреченно.

И Анна ему не поверила.

Может, конечно, зря.

Но тьма видела куда как больше, чем люди. И знала, как потихоньку остывали обида, отпускал гнев. Еще год и другой, и третий. Шрамы не исчезнут, они с души сходят куда тяжелей, нежели с тела, но ненависти не будет.

И желание мстить поуймется.

Арвис тоже это видел. А может, ему ветер рассказал.

– Много треплешься, – пробурчал Курц, отодвигаясь от огня. – Надо было тебя пришибить раньше.

– Надо было.

– А я убил, – Шурочка произнес это доверительным шепотом. – Учителя. Он меня… в храм… в хор… говорил, я хорошенький, прихожанам нравлюсь. Ходил с чашей, собирал. Мне хорошо давали.

– Вашему богу нет нужды до денег.

– Не вякай, – одернул его Илья. – Богу нужно, чтоб люд молился, а храмы денег стоят.

Арвис фыркнул, а Илья задержал нож.

– Он бился… и пил. Вино пил. И еще не только. От него пахло дурно, – Шурочка вновь всхлипнул. – Он хотел, чтобы я его трогал и… за разные места.

– Скотина, – нож кувыркнулся в воздухе, и вновь ушел в изрезанную землю, воткнувшись по самую рукоять. – К нам такие тоже захаживали. Мамочка для них мальчиков держала… меня тоже подумывала, но я рожей не больно вышел.

Шурочка всхлипнул, и когда Анна коснулась его волос, осторожно, опасаясь и сломать эти золотые, будто сусальные кудряшки, и спугнуть ребенка, замер. Он мелко дрожал, одновременно и от страха, и от неспособности молчать.

Близость тьмы взывала о доверии.

– Он… я сбегал, прятался. Он меня еще в кладовке спрятал как-то… а там крысы. Шубуршаться. Я боюсь крыс.

– Я тоже, – Ольгу передернуло. – Терпеть их не могу.

И ободренный ее словами, Шурочка заговорил, быстро, захлебываясь старой обидой.

– Он сказал, что я недостойный… что он меня в этой кладовке оставит. А то и на веревку посадит. Я сбежать хотел… думал, пойду милостыню просить. Или еще куда, лишь бы не с ним. Он поймал. И за шиворот тряс. А потом опять запер и воды не давал. Я просил, а он не давал… а когда появился, то пьяный. Сказал, что если я хочу пить, то должен… должен… а со мной что-то случилось. Я просто вдруг… не знаю, захотел, чтоб его не стало. Сильно-сильно захотел. И он… он так закричал. В лицо вцепился. Покатился… с него шкура слезла и… и дальше… вонять стало. Кричал долго-долго, а потом затих. И я… я… испугался. Если кто-то узнает, если…

– Ничего не будет, – Анне не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть мужа. Она и без того знала точно, где он находится.

И что он зол.

Очень –очень зол.

– Во-первых, – тихо произнесла она, перебирая мягкие волосы, – насколько понимаю, произошел стихийный выброс силы в обстоятельствах, угрожающих жизни и здоровью. А это неподсудное дело.

Шурочка не поверил.

Зря. Был в Никаноровой практике, в той еще, которую он давал себе труд обсуждать с Анной, похожий случай.

– Во-вторых, даже если я вдруг ошибаюсь… а первый муж у меня очень хорошо в законах разбирался, вот и я нахваталась по верхам. Так вот, даже если вдруг я ошибаюсь, то все равно, ты слишком мал, чтобы отвечать за свои поступки. И свою силу. В-третьих, полагаю, если каким-то вдруг чудом дело дойдет до суда, то… любой вменяемый суд тебя оправдает. Имела место обыкновенная самозащита.

– Сдох урод, туда ему и дорога, – резюмировал Илья, подхватывая нож, вот только Глеб успел раньше. – Все равно новый сделаю.

Он нахохлился, сделавшись похожим на недовольного старого ворона.

– Делай, – Глеб провел по кромке пальцем. – Труд облагораживает человека. Шурочка, Анна права. Суда бояться не стоит. Я отпишу, чтобы твоим вопросом занялись хотя бы затем, чтобы ты не боялся преследований. Помнишь название твоей деревеньки?

Шурочка кивнул.

Арвис же потянулся и произнес:

– Хорошо-то как…

– Чем хорошо? – Ольга обняла себя и возражать не стала, когда на плечи упала теплая, пусть и несколько мятая, пропахшая эликсирами, куртка.

– Всем. Кормят…

Пожалуй, это и вправду было аргументом.

– У темных не бывает, чтобы просто, – Земляной устроился рядом с Ольгой. Сел просто на землю, несколько в стороне, и вид принял до того равнодушный, что Анна сразу ему не поверила. – Как правило дар переходит в активную стадию после сильного потрясения. Если жизнь спокойная, то дар постепенно угасает. Поэтому порой ученикам устраивали так сказать, посвящение. Создавали искусственный стресс. Меня вот дед в склепе запер на три дня… вроде как случайно. Я дурак был, сбегал из дому, рисовал, да… у нас на кладбище красиво, древнее оно, тихое. Не помню уже, чего меня понесло в тот склеп, чтоб покойникам в нем лежалось тихонько. Главное, я-то думал, что про мои побеги никто не знает. Вот представьте…

Ольга не сводила с мастера глаз.

И взгляд этот заставил Анну покачать головой. Он ей не пара. И она ему. Впрочем, что она о парах вообще знает? На плечо легла теплая рука Глеба, и Анна потерлась о нее щекой. Теперь Глеб воспринимался… по-родному.

Пожалуй.

Она не испытывала такого всепоглощающего чувства близости с детства. Ведь и тогда, раньше, она была одна. А теперь… тьма объединяла? И это было правильно, настолько правильно, что у Анны не находилось слов, чтобы описать.

Свет и тьма едины?

Одно невозможно без другого? Или… свет возможен, светлые же живут и вполне себе неплохо, а вот с тьмой человек один справиться, выходит, неспособен? Или все далеко не так просто, как кажется?

– …спускаюсь я, там тихо, темно. Листья под ногами шуршат. Саркофаги стоят. И тут дверь скрипит, протяжненько так… а потом, главное, бамц и закрылась.

Он хлопнул в ладоши, и Ольга подпрыгнула.

– Дурак.

– Ага, – подтвердил Арвис.

– Уши оборву, – Земляной сказал это больше для порядка. – Ну вот…. Сижу я, значит, на саркофаге и думаю, что впору в этот самый саркофаг ложиться, потому как про то, где я, дед знать не знает. Искать, конечно, будет, только вот на склепах такая защита, что поиск просто-напросто завязнет…

– Это… это жестоко! – Ольга вскочила.

И села.

– Зато действенно, – раздался скрипучий голос. – Этот охламон два денька посидел, а на третий вон сила и пошла…

– Деда… – как-то не слишком радостно произнес Земляной. – Здравствуй, что ли?

И почему-то стало холодно.