Текст книги "Охота на охотника (СИ)"
Автор книги: Карина Демина
Жанр:
Классическое фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
– Грех-то какой... – Наточка перекрестилась и взгляд отвела. – Я... я не знала... я ж как лучше хотела...
– Он предложил договор, – меж тем продолжил Лужнин. – Сказал, что все одно лучше жениха не найти... что с этаким даром многие побоятся... а он и раскрыться поможет, и удержит, если вдруг, и позаботиться... я и подумал... он-то крепко старше Элизы, а с другой стороны оно и неплохо. Ей твердая рука надобна, чтоб не задурила. Да и обережет, если чего вдруг... не бедный, опять же... мы и сами не нищие, только... понимаете ж, приданого никогда много не бывает. А у меня старшенькая, хоть и красавица, но все равно с деньгами оно верней.
Он вновь ущипнул себя за бородку и произнес.
– Весницкий привез ее... я еще сперва подумал, что, верно, важная особа весьма, он так с нею держался... нет, лица не помню, тут не просите, хотя я и пытаюсь...
– Почему вы решили, что она важная особа?
– Говорю ж, держался так... экипаж с гербами... сам-то Весницкий верхами предпочитал, он человеком простым был... ну, то есть, никогда там за гербы без нужды на то особое не хватался, а тут вдруг четверик караковый, кохарское породы. Я такой красоты отродясь не видал. И сам дверь открыл, ручку подал... она-то вышла... помню вот туфельки у нее беленькие.
– С острыми носиками, – встряла Стеша, – а на них еще пряжки с серебряными колокольчиками. Катарина очень их любила. Идет, а колокольчики эти позвякивают тоненько... и еще платья она носила длинные. Такие, совсем длинные, в пол... уже немодно... кто бы другой примерил, посмеялись бы. А она...
...над менталистом высокого уровня смеяться никому и в голову не придет.
– И браслет, – вздрогнула вдруг Лужнина. – Браслет при ней постоянно был, тоненький, серебристою змейкой...
Она провела по запястью.
– Точно! – Стеша в ладоши хлопнула от восторга. – Я помню, Элиза однажды попросила его примерить... он был таким... таким... прямо как настоящая змея! Чешуйка к чешуйке, а глаза красные, каменные... и я сперва даже боялась, что он оживет однажды. Представляете, какая глупость!
– Представляю, – медленно произнес Димитрий, пытаясь понять, где и когда он этот браслет видел. Или не этот, но похожий.
– А она сказала, что никак нельзя... что это подарок одного человека... все, что осталось... правда, добавила, что осталось куда больше, нежели остальные думают. И когда придет время, змея оживет.
...он определенно видел эту змейку.
Белую.
Такую поразительно настоящую, что оторопь брала... но у кого?
Когда?
Голова разболелась еще сильнее, а девица Лужнина захлопала глазами и тихо сказала:
– У вас кровь идет. Из носу...
Глава 17
Глава 17
...Стрежницкий подумывал сбежать. Не то, чтобы в сидении ему было так уж плохо.
Прохладно, что по летней жаре самое оно.
Спокойно.
Кормили шесть раз на дню, и Одовецкая просила передать, что, ежели хоть что на кухню вернется, она самолично явится с серебряною ложечкой. И явление ее Стрежницкий представил себе столь живо, особенно ложечку, узенькую, с длинною ручкой, на которой его имя выгравировали, что просто оторопь взяла. Потому подносы на кухню возвращались чистыми, а его самого охватывала сонная нега.
...прежде ему не случалось, чтобы вот так...
...наедине с собою.
И голова-то почти не болела, рана и та зудеть перестала, разве что самую малость подергивала, вырывая Стрежницкого из затянувшегося сна. Тогда-то и наваливалась память. Он вдруг обнаружил, что и вправду помнит преогромное количество вещей, казалось бы, совершенно ему ненужных. Как вот та деревенька, в которую он явился, когда собрал первую сотню...
...мститель.
Славно горела. Людишки метались, ревели коровы, не способные выбраться из хлевов. Дымило, чадило. Сыпало гарью с ясного неба. Кто-то визжал, кто-то кричал, кто-то молил о пощаде... гойсали конные, пьяные от крови и собственной власти. А он стоял.
Смотрел.
И старался не слушать, как тяжко вздыхает за плечом Михасик.
– Дурное вы затеяли, барин, дурное... – он все повторял, и Стрежницкий-таки не выдержал, одернул:
– Замолчи. Как они нас, так значит, по-доброму...
– А дети-то...
– Все одно без взрослых не выживут.
...муторно. И муть эта подкатывает к самому горлу, будто кто на ухо шепчет, что, мил человек, догулялся, добегался? Все-то тебе было в круговерти, когда золотой, когда кровавой. Неужто и вправду думал, что не выберешься из нее?
Не встретишься с собою?
А теперь полежи, подумай хорошенько, вспомни...
...погляди на себя.
...обозники полегли в снегу. Охрану еще когда побили, и теперь конные деловито спешивались, шли к телегам. То тут, то там раздавались выстрелы.
– Помилуйте, – купчишка осмелился выползти, упал на колени перед лошадью. – Это ж для Тагельца хлеб, там люди помирают...
...Стрежницкий разрядил пистоль в лицо. Жеребец его и ухом не повел, через тело переступил аккуратно, лишь Михасик вновь вздохнул.
Помирают.
Верно.
И Стрежницкому велено сделать так, чтобы и дальше помирали, глядишь, близость смерти и заставит смириться, сдаться императорским войскам. А то ишь, независимости пожелали.
Памяти было много.
А крови и того больше. В какой-то момент Стрежницкий осознал себя стоящим подле окна. Благо, было то узеньким и еще решеткою забранным, захочешь с башни кинуться – не протиснешься.
Стрежницкий не хотел.
На руки свои поглядел, надо же, не бурые... а должны бы от крови, на них скопившейся. И не исчезла, не повымылась за годы. Он пошевелил пальцами.
Хмыкнул.
В монастырь, что ли, податься? А то и вовсе на скит. Поселиться на дальнем берегу Белынь-озера, который людишки не жалуют, и доживать век свой смиренно...
...нет, не в его характере.
Да и вина...
Переживет как-нибудь... только тоскливо. До того тоскливо, что хоть волком вой. Волков той зимой расплодилось немеряно, и по деревням они гуляли мало людей вольнее. Иные и вовсе окаянства набираясь, раздирали соломенные крыши, пробирались в дома, вырезая и скот, и вовсе все живое, как в той вот деревеньке, на которую его отряд наткнулся случайно.
...и на волков хорошая охота была.
Местные, далекие от мира, сами слегка одичавшие на болотах, в благодарность рыбы вяленой подарили, муки рыбьей два мешка, а еще сироту, который куда как полезен оказался. Все тропки заветные ведал. Правда, продержался недолго, помер, то ли от воды гнилой, то ли от совести.
Совестливые войной не выживают.
А Стрежницкий вот сумел.
Он мотнул головой, и на ногах устоял, только самую малость качнуло. И до двери дошел сам, походкою ровной. И постучал... и когда охрана открыла, спросил:
– Записочку не передашь?
– Хрен тебе, – с немалым удовольствием ответил казак.
– Навойскому пожалуюсь...
– И ему хрен, – казак был уверен в собственной правоте, но это в кои-то веки не злило.
– Сто рублей, – подумав, предложил Стрежницкий, а казак ус крутанул и ответил:
– Нас тут двое...
– Каждому...
Записку он написал, запечатал простеньким заклинаньицем и в лапу сунул, перстенек присовокупивши. С камнем квадратным, тяжелым. Не дюже красивый, но дорогой.
– Что, скучно без бабы? – казак подмигнул. И Стрежницкий не стал разочаровывать человека:
– А то... хоть ты в петлю лезь...
– В петлю не положено...
...это верно, не время пока. Потом, как все закончится... своя петля от Стрежницкого никуда-то не денется. Вон, где-то лежит веревка, может, льняная, может, конопляная, наилучшего качества. И дуб тот растет, который веткою поделится... но это будет после.
А пока...
Стрежницкий вытащил из-под стола закатившийся пятачок, подкинул и поймал на ладонь, зажмурился, загадывая: придет или нет?
Ждал он долго.
То есть, не то, чтобы ждал, просто сидел у окна, молча пялясь в серое стекло. Помыть бы его, а то все мутное, что собственная Стрежницкого совесть. А дверь заскрипела, впуская, правда, совсем не того человека, на визит которого Стрежницкий надеялся.
– Я гляжу, тебе совсем полегчало, – с упреком произнесла Одовецкая, поправляя юбки. Надо же, в годах немалых, а поднялась и не запыхалась даже. – Если по девкам пошел...
– Я не по девкам. Я так... тоскливо...
– Ага, мне передали, что вешаться от тоски удумал, – она подошла и, когда Стрежницкий попытался подняться, велела. – Сиди уже... герой-любовник...
– Какой из меня теперь...
– Никакой, – легко согласилась она, сжимая ледяными пальцами виски. – И раньше тоже никакой был... ни герой, ни любовник.
– Обижаете!
Обижаться на княгиню себе дороже, а ну как пальцы проткнут виски, провалятся вглубь, в самые мозги, да и подправят в них что-нибудь такое, этакое, а то и вовсе сотрут Стрежницкого.
– Страшно? – Одовецкая заглянула глаза. – И правильно... не все тебе, мил человек, прошлым жить... его принять надобно, отпустить...
– А сами-то?
Она отвела взгляд.
– Говорить легко, – Стрежницкий чувствовал силу, теплую, что вода в родительском пруду. Неглубокий, изрядно заросший ряской, он прогревался от первых же теплых деньков, а после и стоял так, радуя, что мальчишек окрестных, что стрекоз. – А попробуйте-ка сами...
– Я пробую.
– Может, плохо пробуете?
Затрещина была легкою, символической, но Стрежницкий скривился, мол, больно. И вовсе нехорошо раненых бить, а вдруг чего важного отобьется.
– Бестолочь, – вздохнула Одовецкая. – Я хорошо пробую... думаешь, не было у меня искушения убить их? Взять и всех... это не так сложно... достаточно простенького заклятья на письме. Возьмешь такое в руки, оно распрямится, ужалит и собьет ритм сердечный. Человеку здоровому ничего-то не будет, так, кольнет в груди слегка и все, а вот если с сердцем не лады, там... или без заклятий можно. Сколько всяких трав в лесах растет, и не рассказать. Взять хотя бы золотарницу, травка простенькая, сорная даже. Крестьяне, правда, ее скотине запаривают, чтоб ела лучше, на свиней хорошо действует, а на людей и того лучше. От этой травы сердце вскачь летит... даже пить не надо, высушить, растереть, смешать с другою травкой да посыпать, скажем, одежу... или вот бумагу какую. Через пот впитается и...
– Вы меня пугаете, – Стрежницкому как-то вот не по себе стало.
Целителям, между прочим, положено быть добрыми.
Всепрощающими.
И беззащитными. Однако чего, чего, а беззащитности в Одовецкой не было. И она усмехнулась этак, с пониманием, отступила. Повернула голову Стрежницкого к окну и поморщилась.
– Безобразие... его мыли еще, видать, при Николае....Сиди смирно. Закрой глаз... и второй тоже.
Стрежницкий попытался, но если здоровый глаз закрывался и открывался нормально, то с больным вышло иначе. Восстановленное веко лишь подергивалось, но Одовецкую это не смутило.
– Ничего, со временем чувствительность восстановится. Я все говорю, чтобы ты, бестолочь белобрысая, понял, что с прошлым управиться нелегко, однако жить с ним еще тяжелей. Я ушла не столько потому, что боялась за себя, да и Аглаю было у кого спрятать, небось, императрица не отказалась бы за сиротой присмотреть. Нет, я ушла, чтобы искушения не было... когда находишься рядом, день изо дня, то... тяжело устоять. А целителю от человека избавиться проще простого... никто и не поймет, что случилось.
Вот теперь Стрежницкому не то, чтобы по-настоящему страшно сделалось. Скорее руки похолодели. И...
– Это не он, – сказал он зачем-то, хотя его уж точно не просили совать нос в дела чужие. – Дубыня вашу дочь не тронул бы... я знаю... мы с ним... он человек резкий, но без подлости. Это я скотина, ни совести, ни сердца, а он... он женщин всегда отпускал. И детей не трогал. И людей своих крепко держал, чтобы не творили безобразий...
– А ты, стало быть, не держал.
Стрежницкий высвободился из мягких этих рук, отстранился и почесал переносицу.
– Не шевелись, если не хочешь, чтобы стало хуже.
– Куда уж хуже, – дыра в голове не радовала, да и, как подозревал Стрежницкий, изрядно сократила ему жизни.
– Поверь, всегда есть куда хуже... видишь ли, я не слепа. И не столь уж глупа, как это видится многим. Я знаю, что из себя представляет Дубыня. И отец его... мы много лет прожили бок о бок... росли вместе. Он пытался за мной ухаживать, но родители подыскали мне другого мужа. Я не стала спорить. Я понимала, что такое долг и исполнила его, хотя счастливой меня это не сделало.
Было щекотно.
И немного больно, но боль эта, слабая, дергающая, не мешала.
– Поэтому я не убила их сразу. Я пыталась понять, что случилось, но... мой покойный ныне бывший супруг частенько называл меня крайне ограниченной особой, которой не достает характера. Возможно, он был прав. В противном случае я бы... нашла способ ответить. А вместо этого... завтра можешь выходить.
– Куда? – поинтересовался Стрежницкий.
А княгиня лишь плечами пожала:
– Куда хочешь... хоть до ветру, хоть на бал. Во втором случае я все же настоятельно рекомендовала бы озаботиться сопровождением и по возможности поберечь себя. Однако кто и когда прислушивался к старухе?
Чем больше Лизавета присматривалась к Вольтеровскому, тем сильнее он ее раздражал. Нет, Лизавета изначально не без оснований полагала, что симпатией не проникнется, однако вот... его манеры, его жесты, даже то, как говорил он, растягивая слова, то и дело задерживаясь взглядом на Лизавете, и само выражение лица, брезгливо-рассеянное, выводило из себя несказанно.
– Меня не устраивают эти покои, – он оглядел комнаты, куда более роскошные, чем те, что отвели Лизавете и прочим конкурсанткам. – Здесь дует из окна... и зеленый цвет мне не к лицу. Будьте так любезны, подыскать иные, более подобающие моему положению.
Если сперва Вольтеровский был недоволен сопровождением, которое полагал излишним, то как-то быстро он с присутствием Лизаветы пообвыкся.
Он прошелся по комнате, которая была вполне себе просторна.
– Дорогой, – тихо произнесла жена, женщина бледная и болезненного вида, – А мне кажется, здесь мило...
– Тебе всегда лишь кажется, – отмахнулся он. – Как была купчихой, так и осталась... Боже, за что мне это?
Его супруга слегка порозовела.
Вздохнула.
Потупилась. И опустилась на самый краешек кресла, будто не была до конца уверена, позволена ли ей этакая вольность. Ридикюльчик она прижала к груди, а на щеках вспыхнули алые пятна.
– А вы еще здесь? – Вольтеровский обратил внимание на Лизавету. – Вам что было сказано? Я недоволен... если вы не желаете провалить этот свой конкурс...
...Лизавета провалила бы его с преогромным удовольствием, но она вымучила из себя улыбку и произнесла:
– Конечно... я посмотрю, что можно будет сделать...
– И багаж! – крикнул вслед Вольтеровский. – Не позабудьте о багаже! Его должны были доставить, но лакеи идиоты...
...дальше она слушать не стала.
Сбежала.
Пусть позорно, недостойно и... она прижалась к стене, переводя дыхание. Сердце колотилось, что безумное, а еще хотелось взять что-нибудь этакое, преувесистое и швырнуть в стену.
Да что он себе...
И не только себе... и вообще...
Она перевела дыхание. Надобно успокоиться, взять себя в руки и... и присмотреться еще пристальней. Жаль, конечно, что прислугу во дворец не пустят. Прислуга как правило многое знает о хозяйских привычках.
– Прячешься? – тихо спросили, и Лизавета подпрыгнула, обернулась. – От кого сбежала?
Димитрий оправил дрянной пиджачишко, который и сам, скроенный криво, всю его фигуру делал какою-то скособоченной.
– А ты? – Лизавета разом вдруг успокоилась.
– От совести, пожалуй.
– И как успехи?
Он пожал плечами, мол, не слишком-то хороши.
– Тебе бы отдохнуть, – произнесла она с упреком. – Вчера вон умирал, а сегодня...
– Я живучий.
– Ага...
Димитрий предложил руку, а она не стала отказываться. Со стороны пара их, должно быть, гляделась презабавною... и слухи пойдут... и скажут, что Лизавета нашла себе жениха под стать, никчемного оборванца, который...
Глупости.
Пусть говорят.
Уже недолго осталось. Закончится конкурс и не только он, и Господь не попустит беде случится, а значит, закончится все хорошо. И будет празднество... после побед всегда празднества устраивают торжественные. Навойскому дадут медаль или даже орден, или еще что-нибудь, а Лизавета вернется домой, в тихую тетушкину квартирку. Она уберет в шкаф наряд от Ламановой, чтобы не мозолили глаза и сердце, не мучили ненужными воспоминаниями. Или не уберет, но сестрам отдаст. В Университете по одежке встречают, а стало быть, приличный гардероб будет нужен.
Сама же Лизавета обойдется.
Заживет прежнею жизнью, разве что сделается та поспокойнее... может, издаст статейку или две... про того же Вольтеровского если найдет, о чем писать. А она найдет, всегда же находила.
– О чем вздыхаешь? – поинтересовался Навойский, увлекая Лизавету вглубь зеленого лабиринта. Припекало солнышко, а шляпка осталась где-то в комнатах, и вид без шляпки как есть неприличный, впрочем, компания ее тоже далека от идеальной, а стало быть слухов не избежать. Лизавета была далека от мысли, что прогулка эта останется незамеченной, пусть парк и казался пустым, но кто-то что-то да увидит...
– Просто... о жизни.
– Гость? – Димитрий шагал неспешно, и гравий похрустывал под его ногами.
– Гость, – согласилась Лизавета.
Снять бы эти уродливые очки с него... и волосы прилизанные, смазанные маслом столь густо, что казались они жирными, взъерошить.
И...
– Да, – согласился он. – От гостей порой одни хлопоты... если будет сильно донимать, говори. Арестую.
– За что?
Навойский пожал плечами:
– Не важно... посидит ночь в подземельях, образумится... ты не представляешь, насколько благотворно подземелья влияют на разум человеческий. Разом как-то оно...
Он щелкнул пальцами, и с куста сорвалась красногрудая птичка, зачирикала громко, возмущенно. А Навойский вдруг остановился, потянул за собой и Лизавета провалилась во влажную колючую стену.
– Тише, – шепнули ей. – А то услышат...
– Кто?
Шепотом же спросила Лизавета, чувствуя себя на редкость глупо.
– Не знаю. Главное, что услышат и...
...он не собирался целовать рыжую.
Помилуйте, это было бы совершеннейшею глупостью, а он и без того их изрядно натворил в свое время. И вообще мысли Навойского были заняты всецело делом и браслетом змеиным, а еще старухой, которую-таки доставили, но она, не иначе как из старческой вредности, лишилась чувств, да так и лежала в отведенных ей покоях. Целители утверждали, что обморок этот непритворен, что проклятье кровное почти выело душу несчастной, и лучшее, что можно сделать в нынешней ситуации, позволить ей умереть.
Или вот морфия еще дать можно.
Морфий, как известно, ни при одной болезни лишним не будет.
Димитрий и шел, чтобы самолично убедиться, что старуха не притворяется, но наткнулся на рыжую, которая пряталась в каком-то углу, будто позабыв, что их просили не гулять в одиночестве. Сперва Димитрий разозлился даже, но рыжая гляделать такою несчастной.
А он устал.
И... старуха, небось, никуда не денется. И морфию ей дадут, несмотря на все Димитрия возмущение, ибо целители славятся своим своевольством. И браслет не вспомнится. Остальное... сделано, что можно, а рыжая одна.
И к стенке жмется.
И лицо у нее такое... но все равно, целовать ее Димитрий не собирался, просто выгулять.
На свежем воздухе.
Матушка его покойная, пока жива была, искренне полагала этот самый воздух лучшим из лекарств, так ему ли спорить? И он не спорил, просто, шел, глядел на нее, серьезную, задумчивую. Вот носик сморщила. Нахмурилась. И тут же поспешно успокоилась, улыбнулась... улыбка у нее хорошая, ясная.
...а на носу пыльное пятнышко.
Любопытный этот нос, лезет, куда не просят... волосы рыжие, только по-разному, на самой макушке темные, что медь, а концах пряди выгоревшие светлеют.
И удержаться, не потрогать, невозможно.
И пахнет от нее чернилами, краской темной, а еще самую малость – свежим ветром.
...ей пойдет белое легкое платье. И зонт всенепременно, на водах без зонта появляться неприлично... Димитрий лодку купит.
С веслами чтобы.
И на весла сядет. А она будет зонт держать, укрываясь от яркого солнца, и морщить носик, и смеяться, и быть может, брызгаться водой.
Но целовать ее Димитрий все равно не собирался. Само как-то получилось... в кустах... в тайном завитке лабиринту, про который знали немногие. Димитрий вот знал, случалось здесь прятаться.
– Что вы делаете? – строго спросила рыжая, только глаза все одно сияли. – Это... это...
– Неприлично?
– И неприлично тоже...
Губы у нее были мягкие. И... какая разница, если никто не видит. В конце концов, и Димитрий имеет право быть немножечко счастливым.
Глава 18
Глава 18
...ее императорское Величество разбирали спутавшиеся пряди. За ночь волосы вдруг потяжелели, сделались темны, ломки. Они царапали ладонь и звенели, стоило прикоснуться гребнем...
– Что случилось? – Анна Павловна провела по прядям ладонью, те слабо вспыхнули и погасли.
– Ничего, просто время... пришло вдруг.
Ее императорское величество не без труда подняло косу на ладони.
– Я все-таки змеиной крови... будь добра, пригласи...
Его императорское величество на зов супруги явились незамедлительно. И пусть пахло от него брагой и еще кровью, но запахи лгали.
Люди лгали.
И...
...может, ошиблась она тогда, много лет назад, доверившись человеку? Зачем было уходить, осталась бы в тихом мире камня, на берегу чудесного озера, в котором плавали безглазые рыбины, а на дне дремали белые цветы.
– Плохо? – он понял без слов, обнял крепко. – Хочешь, увезу? Посажу на корабль и... море огромно, ни берегов, ни краев не видать.
Его шепот унимал страхи.
– Мы поплывем к солнцу... когда оно садится в воды, те окрашиваются золотом, а на поверхность выплывают удивительные существа...
Анна Павловна вышла.
– Почему теперь? – спросила императрица, сама зная, что ответа нет. – Ведь не было признаков... ни одного... в прошлый раз, помнишь, кожа начала шелушиться, чесалась жутко, а теперь вот... ничего... и...
– Сколько времени у тебя осталось? – он перебирал железные пряди.
– Не знаю... может, день, а может, два... я не понимаю... – она никогда-то не любила быть слабой, но рядом с ним позволяла себе. Она уткнулась в его плечо, вздохнула, ощутив на затылке теплую ладонь. И пальцы, которые пробежались по мягким пока чешуйкам.
Превращение шло быстро.
Стремительно даже.
И она не верила, будто бы это было случайностью... не могло быть... а значит... яд? Нет, яд на змеевых детей не действует, во всяком случае ей не известно ни одного такого, который бы был опасен... дар крови здесь защищал надежно.
А если не яд?
Вчера обновили букеты. Их меняют раз в три дня, старые уносят, свежие ставят... что было? Розы? Все знают, что императрица предпочитает именно розы, а лилии вот не любит, больно тяжел душен аромат их...
– Погоди, – Ее императорское величество высвободились из объятий мужа. Два шага к вазе дались с трудом... розы... и опять же розы... колючие стебли переплелись, а цветы, подпоенные магией, раскрылись душистыми шапками. В них и не видать крохотных белых звездочек змеиной травы.
Она потянула тонюсенький, что нить, стебелек.
Кто-то ведь...
Не случайность. Пахнет она пылью и еще сеном, но запах этот убаюкивает, а чешуя расползается по пальцам, старая, блеклая.
– Это... вчера принесли... я и не услышала, – она раздраженно дернула за косу. – И кто-то знал... кто-то знал слишком много.
Император хмурится.
Он тоже понимает, что это все...
...неспроста.
– Я могу погодить, – императрица размяла в руках несчастный цветок, и кожа отозвалась знакомым зудом. – Есть настои, есть яды... если взять мышьяк и корень веретенихи...
– Никаких корней, – император провел пальцами по чешуе.
Ровная.
Гладкая. И уже темнеть начала. К вечеру станет бурой, сыпкой, будто ржавчиною поточенной. И главное, кожу покроет плотно, что кокон.
А после и вправду коконом станет.
Змеевны все ж от змей отличны.
– Тебе надо вниз.
В пещеру, выложенную сырыми глыбинами малахита, которые добывали в далеких Тархейских горах и везли подводами, укутавши в медвежьи шубы, чтобы не застыл камень.
А после купали в молоке.
И ставили, дивясь императрицыной прихоти. Кому надобно подземную пещеру камнем драгоценным убирать? А она говорила с этими глыбинами, гладила их, сращивала одну с другой, пока вся-то пещера до последнего закуточка не обзавелась дорогим убранством.
Люди же...
Нет, он не столь жесток, чтобы убить, но вот подправить кое-что в памяти пришлось. И наградить. И отпустить. А теперь вот неспокойно, а ну как тот, другой, который, как оказывается, талантлив безмерно, нашел? И людей, и память их.
И пещеру.
Ведь неспроста прислали эти треклятые цветы... и поди-ка, пойми, чего хотели. Ладно бы просто спровадить Ее императорское Величество, зная, что линька займет не один день. А если ждут там?
Если...
– Все будет хорошо, – она кривовато улыбнулась застывающим лицом. – Я вернусь. А ты меня дождешься. Ты ведь обещал когда-то.
Обещал.
Только...
– Может, – Его императорское Величество умели принимать неприятные решения, – тебе стоит переждать в другом месте?
– Это... будет дольше. Неприятней, – она тронула струны волос, которые вяло зазвенели. – Но... быть может... ты прав.
Конечно, он прав.
Император он или так.
– А на балу...
– Анну попросишь, – императрица подняла со столика брошь с крупным адамантом. – Ей не впервой.
Авдотья крутила бумажку, мяла, нюхала и вздыхала, и прятала в ридикюль, чтобы спустя минуту извлечь. И вновь крутила, нюхала, мяла...
– Да иди уже ты, – Таровицкая устроилась на подоконнике с пилочкою для ногтей. Та порхала, казалось, едва-едва касаясь розоватых коготков. – Чего маешься?
Одовецкая перебирала травки, которых вдруг стало слишком уж много. Сухие ломкие пучки заняли весь стол, потеснивши и стопку Дарьиных романов, и тетради Таровицкой, и собственную Лизаветы шкатулку.
– Не знаю, – вздохнула Авдотья. – Как-то оно... не знаю... папенька не одобрит.
– Ну если папенька не одобрит... – Одовецкая оторвала пару хрупких головок песчаного цмина, кинула в стопку, добавила лист багульника и еще что-то, по виду напоминавшее кусок сухой паутины. – Тогда да, аргумент...
Пилочка Таровицкой на мгновенье замерла.
– Да что бы вы понимали, – Авдотья смяла записочку, правда, не выкинула, а тут же расправила. – Он же ж... он же ж не просто бабник... он идейный...
– Хочешь, настоечку сделаю одну? – Одовецкая травки растирала деловито, сосредоточенно. И на Авдотью не смотрела, как и на Лизавету, которая сидела в уголочке тихо, стараясь притвориться, будто бы ее вовсе тут нет.
А сердце екало.
И вскачь летело. И останавливалось, чтобы вновь пуститься шальным галопом. И кровь приливала к щекам, выдавая. И казалось, все-то здесь знали, а если и не знали, то всяко догадывались, сколь низко она пала. Подумать только, по кустам целоваться...
И с кем?
Ладно бы с женихом, а так... князю что? Сегодня одну целует, завтра другую, благо, кустов в императорском парке для того насажено изрядно, а Лизавете теперь майся, думай, значил этот поцелуй что-то, или так... еще один... идейный.
– Какую настоечку? – Авдотья шею вытянула.
– Обыкновенную, – Одовецкая добавила в ступку сушеную полынь. – В деревне бабы ее частенько для мужиков гулящих просили. Им это дело начисто отбивало.
Пилочка легла на подоконник.
А в уголочке кто-то закашлялся...
...Дарья.
Точно.
Вот ведь... и знала Лизавета, что она тут, а позабыла.
– А на кой он ей нужен такой будет? – поинтересовалась Таровицкая. – С отбитым этим делом.
Авдотья слегка покраснела и буркнула.
– Он хороший... бестолковый только. И невезучий...
– А теперь еще и кривой, – Таровицкая была настроена поддержать разговор. – Оно, конечно, еще тот шарман выходит, да как бы не боком. Пуля не только глаз выбила. Слышала, что поговаривают, будто его не просто так заперли... в смысле, что он и вправду ту девицу убил... то ли попутал с кем-то, то ли в припадке ярости... это дело, конечно, не мое...
– Не твое, – согласилась Авдотья, мрачнее пуще прежнего, только на Таровицкую эта мрачность не больно подействовала. Она плечиком повела и продолжила.
– Ему ж пуля в мозги влезла. Меня не слушаешь, так хоть вон Одовецкую послушай... а ты скажи, что такое бесследно не проходит.
– Не проходит, – согласилась Одовецкая, вытряхивая растертые травы в мрачного вида склянку. – Но у меня настоечка одна есть хорошая...
– ...от которой последние мозги откажут...
– ...успокоительная...
– Главное, чтоб не упокоительная... хотя... вот у папеньки служил один вой... из хороших, из старых. Смуту прошел и не чурался ни боли, ни крови. А уже после, на охоте как-то под выстрел подлез. Аккурат, как твоему Стрежницкому, пуля в глаз вошла. На излете была... думали, что помрет, а он выжил.
Таровицкая сползла с подоконника и, скинув туфли, потянулась. Огляделась. И вдруг кувыркнулась, встала на руки. Кто-то в углу охнул.
Дарья.
Лизавета моргнула. А вроде ж сидела, взгляда с Дарьи не сводила, но поди ж ты, та вновь умудрилась исчезнуть, чтобы появиться.
...и главное, у князя спрашивать неудобно. Намерения... какие у него могут быть намерения? Вон во дворце сколько красавиц и родовитых, и богатых, и... помоложе, чего уж тут. И значит, просто приключение.
Романтическое.
Из тех, о которых в романах пишут. Только в романах все всенепременно свадьбой заканчивается, иначе цензура этакое непотребство не пропустит, а у Лизаветы... какой у нее выбор, руку на сердце положа? Отвергнуть эти ухаживания, которые и ухаживаниями-то не назовешь, а после остаток жизни сидеть и думать, как бы оно могло сложиться, если бы...
...или не отвергать?
Позволить себе, наконец, хотя бы маленькую любовь... или не любовь, а как ныне принято говорить, увлечение?
И пусть продлится оно неделю.
Или две.
Или даже целый месяц... месяц – это достаточно долго. Хватит, чтобы в человеке разочароваться.
...или прикипеть всем сердцем.
Нет, прикипать Лизавета решительно не желала, а то увлечение закончится, и как ей жить дальше? Одно дело, когда со светлой памятью о приключении этаком, и другое – с разбитым сердцем.
– Он мрачен сделался... прежде тоже особо общительным не был, – Таровицкая сделала несколько шажков на руках, прежде чем встать на ноги. Юбку одернула, чулочки поправила. – Что? Я как-то в детстве к бродячим артистам сбежала. Неделю прожила, научилась вот на руках ходить и еще ножи кидать. Папенька как отыскал, то выдрал...
Одовецкая лишь головой покачала и в свою склянку плеснула мутной жижи. Сунула стеклянную палочку, поболтала, размешивая чудное зелье.
– Так вот, дядька Панкрат чудить стал. Бывало уйдет и несколько дней нету, и главное, папенька спрашивает, где был, а дядька только отнекивается, мол, на зайца ходил или волчий след искал. Его жалели, конечно, как же, раненый... а после жаловаться пошли, что бабы по деревням пропадают... по первости думали, конечно, по-всякому... сбежала или вон медведь задрал, или...
