Текст книги "Летняя практика"

Автор книги: Карина Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

ГЛАВА 18
О жити и нежити

Манок Егор кинул в колодец. И, глянув в черную его глубину, покачал головой.

– Ну что, мой мальчик, я сделал то, что было мне поручено… и вот даже интересно, отпустят ли меня на свободу? Как ты думаешь? Я вот сомневаюсь. Но спросить стоит, верно?

Егор устал.

Он слышал, как гудят ноги.

И руки болят.

И спину крутит, будто он, Егор, состарился вдруг.

– Это от нагрузки. И конь под двумя седоками ляжет, что уж говорить про тело, которое две души везти вынуждено.

Мор вытащил из колодца ведро и припал к грязноватому краю. Он пил жадно, а Егор ощущал и холод – от воды ломило зубы. И сладость ее. И легкий тухловатый запах.

– Подземная… в мое время ее живой называли, хотя, конечно, преувеличение… а нам пора. Идем…

Он и вправду пошел.

И не вниз по улице, а вверх, к старостиному дому.

– Что, Егорушка? – Марьяна Ивановна сидела на сей раз не со спицами, но с семками. Белыми. Тыквенными. Насыпала на подол, жемчугами расшитый, да лузгала.

Подхватывала по одной.

Пальчиками сдавливала.

И вытаскивала темное нутро.

– Поговорить, Марьянушка, – сказал Мор. – Ты обещала…

– Не тут. – Марьяна Ивановна поднялась, смахивая семечки, которые рассыпались и спрятались в жирной земле. – Совсем ума лишился?

Она вцепилась в рученьку Егорову, и от хватки этой кости затрещали.

– Не мог кого другого найти? Надо было на рожон… а если приметит кто?

– Кто?

– Не знаю… Люциана… или вот Фролушка… у Архипа чутье…

– Отпусти меня…

– И этот балбес мигом полетит к Архипу. – Марьяна Ивановна постучала по голове Егора. – Или думаешь, уговорить получится? Хотя если…

Взгляд ее стал холодным.

А пальцы железными. Еще немного, и кость хрустнет.

– Не пугайте мальчика. – Мора этакое преображение оставило равнодушным. – Он и без того растерян…

– Не серчай, Егорушка, на старушку. – Марьяна Ивановна руку выпустила. – Поверь, есть у меня свои причины делать то, что делаю… да, есть… а тебя придется… неразумно, но… манок поставил?

– Поставил.

– Азар…

– Провел.

– Стрельцов…

– Завернул на ночную тропу. – Мор говорил кратко, и от краткости этой становилось крепко не по себе. – Еще не скоро выберутся, а если и выберутся, то ближе к границе.

– Замечательно… девок ты выпустил?

– Я, – запираться Мор и не думал.

– Зачем?

– По старому знакомству… пожалел…

– Ну да, ну да… а я так и поверила… ты, дорогой, на жалость не способен. Зачем выпустил?

– Смеху ради.

Марьяна Ивановна щелкнула пальчиками, и тело скрутила такая боль, что Егор не выдержал, закричал. Правда, крика никто не услышал. Его раздирало на клочья, а каждый клок горел огнем. И муке этой не было видно ни конца ни края.

В какой-то миг боль стала невыносимой.

И Егор увидел себя со стороны.

Застывшего.

Белого.

С раскрытым ртом и глазами, налитыми кровью. Он еще дышал, но дыхание это таяло, что вешний снег. И Марьяна Ивановна, ощутив, как уходит жизнь из тела, провела по Егорову лицу ладонью, стирая заклятие.

– И как, дорогой, – она попридержала Егора за руку, – еще смешно?

Ей не ответили. Сам Егор и дышал-то с трудом, а тварь, в его тело забравшаяся, и вовсе будто бы сгинула. Но нет, отошла, ответила хриплым голосом:

– И зачем это было надо?

– А затем, дорогой, что ты много воли себе взял… думаешь, не понимаю?

– Думаю, что ты не собираешься слово держать. – Ярость Мора была холодной, и этот холод заставил Егора очнуться.

Хватит ныть.

И биться о стеклянную стену смысла нет.

Надо подумать… подумать и сделать что-то, что даст ему свободу… а нет, так и умереть с честью.

– Я ведь клятву давала. – Марьяна Ивановна на этакое обвинение не обиделась.

– И что с того? Мы оба знаем, нет такой клятвы, которую нельзя обойти. – Мор облизал сухие губы. – И ты… что сделаешь? Заточишь меня? Или просто развеешь?

– Еще не решила. Я бы и отпустила, да только ж у тебя, поганца, характер такой, что тихо не усидишь, начнешь людям пакостить. А люди-то в чем виноватые?

– Значит, о людях думаешь? – Мор стер красную кровяную дорожку, которая выползла из уха. – А парня этого не жаль? Он ведь сдохнет. И остальные… и ты сама, верно? Ты не собираешься возвращаться…

– Пойдем, дорогой, прогуляемся до оградки… проводи старушку.

Она сделала вид, будто опирается на Егорову руку, тогда как сама держала его. И шла. И за собой тянула. А он еле ноги переставлял. Каждое движение отзывалось болью.

У ограды, старой, но крепкой с виду, Марьяна Ивановна остановилась.

– Что, Егорушка, тяжко?

Егор кивнул.

Позволили.

– Отпусти мальчика, поговорю… с тобой-то без толку, а вот с ним – дело иное… нам есть о чем… я ведь знала твою матушку… и не ее одну… была она редкостной красавицей. Они втроем тут парням головы кружили. Люциана вот наша, твоя матушка и Варута… дочка мистольского урядника. Он в ней души не чаял. Люциана на теоретическую магию пошла. Голова у нее светлая была. Гонору многовато, но это дело такое… твоей матушке поступить не позволили. Мол, не боярской дочери лавки просиживать… а Варута среди целительниц устроилась. У нее дар был яркий, сильный. Такой раз в сотню лет случается. И обидно было, что боярской дочери достался.

– Почему?

– Почему… а потому, что впустую потратит. Где это видано, чтобы боярская дочь лекарским делом всерьез занималась? Так, домашних вот пользовать, родных – это одно. Еще кому породовитей можно услугу оказать, если получится, а вот с простыми людьми возиться – так ни в жизни… да… но мы ж не о том… ты о матушке своей знать хочешь, верно? Присядь, Егорушка. В ногах правды нет.

– А где есть? – не удержался он, и Мор, паскуда, хихикнул.

– Где есть, то мне неведомо, – серьезно отвечала Марьяна Ивановна. И на грязный камень платочек подстелила. – Присядь. Разговор у нас долгий пойдет, неприятный… о матушке твоей… и о том, что я делаю и почему.

Она отерла лицо ладонями, и вдруг сползло оно, будто маска.

Встала перед Егором старуха древняя.

Волос сед и прозрачен, сквозь него кожа темная просвечивает. Лицо морщинами, будто трещинами, изрезано, и глубоки они, что Кольчин ров, который будто бы цмоком пропахан. Глаза побелели. Губы сделались черны, будто Марьяна Ивановна землю ела.

– Нехороша? – усмехнулась она, зубы желтые показывая. – Срок мой подходит, Егорушка, а просто уйти, оставивши все, как оно есть… не могу. Уж прости, но я должна забрать вас с собой. В том не твоя вина… и не ваша… в том судьба сама…

И не спица в ее руке – клюка резная.

Пальцы сдавили навершие, но клюка трясется.

И рука.

И смотреть на это отвратительно, а Егор смотрит.

– Было время, когда я, наивная девка, возгордилась немало, что допущена в покои царские… как же, дар мой редкостный… была холопкой, а вознеслась… муж мой, правда, говаривал, что как была, так и осталась, но я его не слушала… мне ведь кланялись. Ко мне шли. Несли свои болезни, печали. Я всем помогала, никому не отказывала. Не по доброте душевной, нет, Егорушка… нравилось мне благодетельницею быть.

Он слушал.

Он хотел бы бежать, да понимал, что и шага ступить не позволят.

Он хотел бы кричать, но горло сдавила невидимая рука. Вот и оставалось… а голос у старухи еще молодой, без скрипа, без сипа. Мягкий голос, обволакивающий.

– Я и царем обласкана была. Как же, наследника вытащила… никто ему помочь не брался. А я вот… живою силой, сырою наполнила тело, и ожило оно. Мне мой наставник, пусть душа его упокоится с миром, еще тогда сказывал, что не стоило этого делать, что против природы нельзя идти. Но где там… я ведь себя самой умной мнила. Что природа? Я ведь, почитай, всемогуща. И жалко дитятко стало. Слабый он. Хилый… только глаза горят… жить, говорит, хочу… я и обещала, что будет. Гордыня, Егорушка… гордыня во всем повинна, но слово свое сдержала. Ожил царевич. И как стало ясно, что жить будет, то царь меня крепко полюбил, к себе вот приблизил…

Зачем она рассказывает? Неужели и вправду столь наивна, что думает, будто Егор, бедой ее проникнувшись, себя убить позволит?

– Молод ты еще. – Марьяна Ивановна головой покачала, будто в той молодости была его, Егорова, вина. – С меня все началось. Мною и закончится.

Сухие пальцы пробежались по навершию клюки, и та пошла зеленой мелкой порослью.

– Если бы не я… я его вытянула. Я позволила выжить. Я… а думаешь, благодарность снискала? Нет, не буду врать, золотом меня по самую маковку засыпали. Землицы дали. Звание. Право шубу носить горностаеву…

Марьяна Ивановна вздохнула мечтательно. Ныне на плечах ее лежал простенький платок, из тех, которые деревенские бабки на старости носят. То ли грел он лучше, из собачьей шерсти вязанный, то ли невместно было тут горностаев носить.

– Говорили, любое пожелание исполнят, а как попросила… за сына своего просила, единственного… ошибся он. Оступился. Не сам. Морана попутала, и женушка его, тварь подколодная… – Пальцы сжали клюку, и разом посерела зелень, прахом пошла.

«Старуха сильна, – заметил Мор. Голос его звучал в голове, но будто бы издалека. – Обе силы открыла. Живую и мертвую. Я про такое только мечтал… обычно если уж с мертвою возиться начинаешь, то живая отворачивается. А эта… чтоб еще не такой стервой была, мы б…»

– Казнили его. За то, что смуту затеял… какой из него смутьян? Каждого дурака, который властью недоволен, казнить, так и земли опустеют. Я в ногах царя валялась, умоляла простить. Пусть бы сослали… пусть бы лишили имени и рода. Пусть бы вовсе рабом сделали без права выкупа… да все одно живым. Но нет… закончились милости царские. Вот и вышло, что сменяла я своего сына на чужого.

Она губы поджала.

А Егор понял, что способен рукой шевелить, но левой, и то самую малость.

– На том бы, может, и все… глядишь, тогда бы я и успокоилась, не стала бы измышлять ничего… и в эти игры… думаешь, по нраву они мне? Я все ж сперва целительница… смерть самое нашей природе противна.

«Ну да, ну да… со всем отвращением, а стольких сгубила…» – Мор смеялся, и смех его отдавался во всем теле будто иглами острыми.

– От сына моего бедного осталась у меня внучка. Хорошая девочка… в меня пошла. И тоже даром ее Божиня наделила немалым. Я уж ее растила… пестовала… – Голос дрогнул.

А где-то далеко завыли волки.

– В терем царский не казались мы… да и не звали нас… была мало что посестрицей царицыной, а стала гостьею нежеланной. Да не было в том печали, нам и без царей жилось неплохо. Росла моя донечка. И выросла красавицей… на свою беду. Уж не знаю, кто ему, проклятому, донес, да только послали меня к норманнам, будто бы умение ихнее перенимать да при наших послах сидеть, чтоб не потравили часом. А ее – царице служить, той, второй, которая бездетна… она и служила… год… и два весенних месяца. А на третьем в петлю полезла. И мне говорят, что сгорела она в лихорадке… будто я ослепла и оглохла и дара притом лишилась, петлю от лихорадки не отличу… – Она презрительно скривилась, и некрасивое лицо стало еще более некрасивым. – Тело отдали, решили, коль мертвая, то и… не расскажет… рассказала… не сама… целители многое видят… и слушать умеют. И по телу мертвому болезни читать. И не только болезни. Помнили меня еще… кому надо было, те помнили… а надо многим… у кого дитя болеет, у кого – матушка при смерти, а кто и сам по краю ходит. Нет, целителей-то ныне много, при тереме и вовсе бессчетно, да только целитель целителю рознь.

Егор пошевелил пальцами и на старуху покосился: заметила ли?

«Не торопись, – Теперь голос Мора раздавался аккурат в голове. – Терпение, мой юный друг, терпение… и помни, магией ее не удивишь. Магию она смахнет, что испарину… проще надобно. Шею там сломать… или просто по голове… голова у нее слаба стала. Старость – не радость даже для мага».

– Я узнала, что случилось… увидел ее проклятый… окаянный… возжелал… она-то противилась, девочка моя любви желала… и жених у нее имелся. Хороший парень, навроде Фролки нашего… мне мнилось, что хороший… только слабым оказался… Фролка свою Люцианку ни царю, ни Моране не соступил бы, а этот… землицы ему пожаловали щедро, да и отбыл в свое поместие, значится… а ее – к царю, постель стелить, будто холопок для того нету. Были… и холопки, и рабыни… ни одной бабы мимо не пропускал… проклятый, как есть проклятый…

Убивать Егор не умел.

Но если ошибется, то второго шанса ему не дадут.

«Правильно. – Мор дыхнул жаром, и тело отмерло. – Поэтому погоди… послушай вот, как поет… не знаю, с чего ее вдруг на откровения понесло. Со мною она не церемонилась. А с тобой вот развела политесы. Тьфу… хочешь убивать – убивай. Каяться после будешь».

Разумно.

И Егор подобной ошибки не допустит.

– Насиловал ее… она-то и слова сказать не смела… как же, царь… кровь благословенная, Божинина… а как понесла, то и отослал к царице… та-то про мужа знала, но тоже молчала… сама-то бесплодна… и всегда была… еще когда ее оглядывали, я говорила, что не родит она, да где там… не стали слушать мать смутьяна… но вот по-моему вышло… не родила. Мою девоньку заперли… и держали, пока не разродится, а после сказали, что младенчик мертвым уже вышел… она-то и не вынесла. В петлю полезла… если б хоть весточку… плюнула бы я на норманнов, и на послов, и на клятвы-то все… но нет… они б ее и схоронили, если бы сами не клялись из рук в руки…

Она не плакала.

Устала?

Сухие глаза. Выгоревшие.

– А когда я пришла за своим внуком, мне ответили, что ошиблась я… и когда в глаза царю глянула, он, знаючи, что жизнью мне обязан, не отвел взгляда. Сказал, что любовь случилась, что не неволил никого… что… говорил и улыбался. Мол, хорош он… забыл, что я, силу давши, ее и отнять могла… я и показала. Испугался… со страху меня в темницу кинуть повелел… мол, казнят меня… нашел, чем пугать. Я смерти давно не боюсь. Чего? Век долгий прожила, только… сила моя со мною уйдет. Я так и сказала. А он… поутру ко мне царица явилась. Занемог… и так слег, что ни дыхнуть, ни выдохнуть… все целители пляшут, да что они, глупые, сделать способны? Сила в нем жизненная не держится, уходит, что вода сквозь решето дырявое. Царица за него просила, дурочка… не знала, что век ее выходит… или знала, но надеялась на благодарность? Разве ублюдки способны благодарными быть? Мы с нею сделку заключили. Она мне правнука возвращает, а я этому уроду силу.

«Сильна, старушка… – Мор присвистнул, восхищение выражая. – Оно и верно, не каждый целитель рискнет с сырой силой работать. А уж тем более человеческое тело ею подпитать. Это же… это как костер разводить в соломенной хижине. Может, и согреет, а может, и полыхнет… а она, видишь, сумела связать…»

– Тогда-то я еще подумала, что сила эта давно должна была в тело войти, стать его частью. И случись так, мне бы нечего было забирать. Поутру меня привели к нему. Подыхал… лучше бы дала подохнуть, а там уж… но я исполнила обещанное. Силы в тело его ушло изрядно. Опутала я ее. Связала. И поняла, что он этой силой едино жив. И что жизни ненадолго хватит. Я была честна с ним.

«И напугала, думаю, до усрачки, – не удержался Мор. – А ты не зевай. Старушка заговорилась, ты и рад слушать… нет, дорогой, не отвлекайся. Попробуй мышцы напрягать. Главное, не двигайся… в этом, к слову, большое неудобство сырой силы. Неустойчива она. И любое заклинание, с нею сплетенное, может разрушиться».

Егор мог бы – головой тряхнул, избавляясь от назойливого голоса в ушах. Но пока голова еще не слушалась. А вот мышцы тела поддались, хотя и с трудом.

Почти как чужие.

– Правда, не знаю отчего, но выводы он сделал иные. Решил, что раз отмерено ему немного, то и эту малость надобно использовать… наследником вот обзавестись… и отправилась царица-матушка в монастырь, до которого не доехала.

Старуха кривовато усмехнулась.

– Вы? – спросил Егор.

– Я… – Марьяна Ивановна не вздумала отпираться. – Встретилась с нею… словечком перемолвилась только… спросила, как же вышло так, что она, мою внучку беречь обещавшись, до петли девоньку довела? Но мы ж не о том… она быстро умерла. Сгорела от лихоманки… случается и с царицами…

А ведь она безумна.

Почему никто не увидел, что она безумна?

– Это было возмездием. Справедливым возмездием, которое по старой Правде… каждому по делам его, и да возрадуется Божиня…

Егор сомневался, что Божиню милосердную и вправду обрадует убийство, пусть и во имя справедливости совершенное.

– Я не сразу поняла, что у моего внука больная душа. Он был хорошеньким мальчиком… красивым… до того красивым, что сердце таяло. Няньки, мамки, кормилицы… с рук не спускали… сахарный мальчик. Волосики золотые. Глаза синие… он кошку убил. Старую. Пять лет ему было. Поймал и долго мучил… чернотою все залил. Потом еще собака была… куры… кур, сказал, неинтересно… когда няньку ножом ткнул, оно все и повылазило. Злился он очень. Сам сказывал, что порой внутри гнев такой, с которым управы никакой нету… что только кровь да муки его успокаивают.

Безумец. Не повезло бабке.

Плевать, повезло или нет и что там было в начале времен. Главное, сейчас с собой управиться.

– Я сперва лечить пробовала. Только как излечишь, когда не тело хворое – душа? И когда душа эта крови жаждет. Я его по святым местам возила. В источнике Чумском купала… без толку… он только хитрей делался. Пару раз… тихо себя вел. И слова-то дурного не услышишь. Молится целыми днями. Посты блюдет… мол, так ему легче… и отпускала… в храмы отпускала… с приглядом, само собой… а он ничего, молится…

«Заладила, – пробормотал Мор. – Молится, молится… да хоть весь бы на ладан изошел, не полегчало бы. Знавал я таких людей. Врожденное уродство души. С ними, к слову, интересно… не всем, конечно… я держал одного такого при себе… редкостного таланта был парень. Но безумец, увы…»

– Потом исчезал. Возвращался… всегда возвращался. И опять молится. Спрашиваешь, где был, а он только улыбается и отвечает, мол, грешницу встретил… я видела тех грешниц… я его в монастырь отослала. Кемларский…

Егор стиснул кулак.

Про монастырь он этот слыхивал, будто бы мало чем он от тюрьмы отличен.

– Там он и по сей день… проклинает меня… ездила давече… проклинает… сам от крови проклятой… а тот, чье семя его породило, словно с ума сошел… ни одной девки не пропускал… и детей рождалось… много рождалось, да только мерли. Которые сами уродами, которые после родов умирали… не смотри, Егорушка, тут я не виноватая. Сами они… проклятая кровь.

Он не смотрит.

Он пальцами шевелит, кровь разгоняя. И мышцы напрягает, уже ощущая и плечи, и спину. Ноги вот еще каменные, но Егор надеется, что сие ненадолго.

Марьяна Ивановна рядышком.

Задумчива… надо пользоваться, пока она не опомнилась.

«Не спеши, – упредил Мор. – У нас с тобой и вправду один шанс. И тут уж, братец, тебе придется… меня она почует».

– …Он не должен был жить, а я… его сынок от боярыни Вязельской дурачком родился… двадцать годочков ему, а он на горшок сам не ходит. У Гульюшиных рыженький растет, хотя сами они светлой породы, так крив и горбат, уродлив. Хотя голова, сказывают, ясная… я к чему это, Егорушка?

Старуха посмотрела в самые глаза.

И Егор замер, понимая, что еще немного, и попадется, и тогда уж конец.

А умирать не хотелось.

– А к тому, что надобно мне исправить свою ошибку. Порченое семя выкорчевать, чтобы не осталось, не проросло дурной кровью. Ладно, когда дурачки… в дурачках беды людям нету, а если как мой Светик? Если ликом светел да ясен, говорит красиво, да душа черна? Разве можно такому на троне сидеть? Правду блюсти? Потому пойми меня, Егорушка… не желаю я зла ни тебе, ни братьям твоим, но иначе не могу… нельзя…

Она протянула руку, коснулась Егоровой щеки, и пальцы ее были ледяными.

«Давай…»

Эхо этого голоса, даже не голоса – колокола, который набатом ударил, сметая чары, заставило Егора выбросить руку и вцепиться в тонкую старческую шею.

Он сдавил пальцы, чувствуя, как цепенеют они.

И сам он…

Умирать было холодно.

И холод этот сковал руку, в которой билась пойманною рыбой старуха. Она хрипела и разевала рот, а в круглых выпуклых глазах ее читалась обида.

Егор понял ее.

И даже посочувствовал. И вправду обидно умирать, не исполнив всего, чего хотел. Вот он, Егор, так и не узнал, кто матушку убил… и что он скажет, встретившись?

«Погоди, – хмыкнул Мор, – посторонись теперь… и не дергайся… тебе ее чар не одолеть, а вот я попробую…»

Егор, если бы и хотел, вряд ли б сумел помешать.

Он не хотел.

Он просто думал, что сказать маме, которая ждала, и… и вряд ли так скоро. Егор лишь надеялся, что в ирии к ней отнесутся сообразно ее положению.

ГЛАВА 19
Соблазнительная

Кеншо-авар изволил гневаться.

Трое исчезли.

Увели девку и исчезли. И ладно бы двое безымянных, из свиты, пусть и надежных – иных сюда не попало, – но все же простых воинов, которых легко сменить, благо плодородны степи на детей своих. Однако куда исчез Гирей?

Мальчишка, навязанный дальней родственницей, оказался на диво полезен. Он с легкостью решал все мелкие проблемы, которые имели обыкновение портить жизнь и людям значительным. Да и полезность свою доказав, он приблизился ко многим тайнам… и вот теперь пропал.

Куда?

Зачем?

А если… нет, Гирей связан родственными узами. И ладно, допустим, это никогда никого не останавливало, но все же… предавать ему резону нет. Ур-ашиды род большой, но не сказать, чтобы особо знатный. А вместе с Кеншо-аваром могли бы вознестись. Сестрица знает, что Кеншо-авар умеет быть благодарным.

Тогда куда?

Не волки же их сожрали, в самом-то деле.

Россцы?

А если изначально все это – ловушка… и клятва, принесенная чужаком… она пустое?

– Что ты думаешь? – Кеншо-авар коснулся лысой головы мальчишки. Впрочем, спрашивал он исключительно, чтобы тишину разогнать, которая в последнее время стала тяжелой, нервирующей.

И подарок кагана лишь плечами пожал.

Понимай как хочешь.

То ли не думает, то ли не способен свои мысли донести до Кеншо-авара, то ли Кеншо-авару не должно быть до сих мыслей дело, поелику они, как и сердце измененного, принадлежат исключительно кагану…

– Поди прочь… и вели Ульгару, чтобы явился.

Сотник был опытным.

Не из незаменимых людей, конечно. Таковых, если подумать, и вовсе не существует. Прямолинеен. Где-то откровенно глуповат. Но даром наделен, силой, и притом знает свой край, а еще предан как собака. За то и ценен. И дело свое знает.

Явился незамедлительно.

Поклонился.

– Что Гирей?

Ульгар головой покачал.

А страшен сотник. Весь рубцами покрыт, будто шили его из разных людей, и то наспех. Вот и присадили махонькую голову на огромные плечи, про шею забывши. А руки – длинные, жилистые – и вовсе начерно приметали. Оттого и качаются они при каждом движении, будто ветви ивовые.

– Россцы?

Он вновь покачал головой и носа своего, плоского, с раздутыми ноздрями, коснулся. И значит, где бы ни гуливал ныне Гирей, росским духом там не пахло. Этому можно было верить – нюхом Ульгара предки наделили отменным.

И ноздри дрогнули.

Раздулись так, что Кеншо-авару показалось – лопнет нос, а Ульгар развернулся влево. И поворачивался он всем телом, только руки мотнулись, взметнулись к перевязи с парой сабель.

– Что?

– Там, – Ульгар указал на север. Верней, указал-то он на стену походного шатра, изнутри прикрытого шелком для красоты и чтобы не забывали те, кому доведется в гости заглянуть, что не с простым азарином дела ведут. – Бабы. Две. Бегут.

Бабы – и две?

Посреди глухого леса?

Кеншо-авар только от одной избавился, а теперь две, стало быть…

– Привести? – Иногда Ульгара посещали вполне здравые идеи.

– Приведи. Только…

Про осторожность можно было не напоминать. Ульгар все-таки неспроста дожил до своих сорока лет.

Бабы были.

Точнее, баба.

Девка.

Одна.

И хороша… вот что у россцев нравилось Кеншо-авару, так женщины их. Что статные, высокие красавицы, что вот такие, тонкие и нежные, будто цветы весенние. Правда, что этот вот конкретный цветочек в лесах делает, Кеншо-авар не отказался бы узнать.

– Благодарю вас, – прошептала девка, не пытаясь вырваться. И Ульгар держал ее крепко, но… бережно? Вот уж от кого Кеншо-авар не ждал этакого. – Благодарю…

И всхлипнула, слеза хрустальная скатилась по белой щеке. Щека, следовало сказать, была слегка запыленной, да и сама девка… волосы растрепались, расплелись, легли на плечи золотым покрывалом. А сами плечи покаты.

Губы ярки.

Глаза что камни драгоценные.

Лейла? Она, ранившая сердце Кеншо-авару, и мизинца этой красавицы не стоила. И тем подозрительней.

– Кто ты? – Кеншо-авар сделал знак сотнику отпустить боярыню.

Тот подчинился, но… неохотно?

И уйти не ушел. И когда она оглянулась на сотника, тот смутился и взгляд отвел. Вот же… все зло от баб… и пусть не сделал пока Ульгар дурного, но Кеншо-авар не станет ждать, пока…

От девки следовало избавиться.

Потом.

После.

Не пропадать же этакой красоте попусту.

– Я… – Она потупилась, и от одного взмаха ресниц жаром Кеншо-авара окатило. – Я несчастная дочь Мирослава Батош-Жиневского.

Сказала и замолчала, позволяя оценить сказанное.

Батош-Жиневский…

Уж не тот ли… Кеншо-авар пожалел, что так и не вернулся Гирей-ильбек. Голова у мальчишки светлая была, и влезали в нее все хитросплетения росских родов. А у него вот путались. Своих-то до седьмой родни мог перечислить, а тут…

– Батюшку моего в смуте обвинили, казнили безвинно, – шепотом продолжила девушка, и, поникшая, выглядела она столь беззащитной, что в душе Кеншо-авара зародился гнев.

Правда, с ним он управился.

– Матушку сослали… мы с сестрой жили в тереме царском, пока… меня замуж принудили идти… отдали недостойному… полукровке азарскому…

Слезы катились крупные, что жемчуг морской драгоценный.

Но к слезам Кеншо-авар остался равнодушен.

Полукровка?

Средь росских бояр случались и отмеченные степною кровью, но вот чтобы наполовину… один лишь был. И этот один до недавнего времени интереса не представлял никакого. Раб недостойный… кто ж знал, что рабом он быть перестанет.

Нет, в степях ему не рады будут, и на кошму он не сядет, даже если иных наследников не останется, но вот…

Неспокойно.

– Мы умоляли брата… и царицу… – Ее голос дрожал, и если бы самого Кеншо-авара умоляли хоть бы в малой степени так, он бы уступил. – Но разве значили хоть что-то наши слезы… нас вырвали из дома, закинули на подводы, потащили… поселили в какой-то убогой избе… и заставили полы мыть.

Ульгар заворчал, что означало высшую степень возмущения.

И вправду, как можно деву столь нежную к грубой работе принуждать? Неужели настолько обеднел Батош-Жиневский, что на холопку не хватило?

– А потом… мы с сестрой услышали… услышали, что мы не случайно тут оказались, что это место… оно особое… здесь похоронена первая царица. – Слезы на глазах высохли. – И с ней – книга, которая кровью писана была… книга особая, тайная… и кто эту книгу возьмет, тот обретет власть немалую.

Теперь она почти шептала.

И чудилось – манит обещанием.

– Но чтобы книга в руки далась, надо принести жертву… деву крови той, что в царице течет…

И рученьку к груди приложила, чтоб точно понял Кеншо-авар, кого в жертву определили.

– Тогда-то и решили мы бежать… не знали сами куда… куда глаза глядят… понадеялись, что не бросит Божиня сирот.

Это они зря. Боги, что местные, что иные, к сиротам были равнодушны.

– Сестра твоя где? – Кеншо-авар понадеялся, что голос его звучит достаточно грозно, чтобы девка испугалась.

Но хороша.

Редкостная красота. Сестра его родная, некогда очаровавшая кагана, и вполовину не была столь же хороша. А еще, сказывали, ревниво оберегала свое место подле Великого, пусть продлятся его дни до возвращения Кеншо-авара с удачей, истребляя всех мало-мальски пригожих девок.

Эту кагану показывать нельзя.

Красива.

А еще и кровей хороших… нет, показывать Кеншо-авар не станет. А вот в своем доме он хозяин. И жены его пусть скандалят меж собой, но с ним, господином, покорны и ласковы. Глядишь, и эта приживется. А нет, то хотя бы ненадолго скрасит одиночество Кеншо-авара.

Ожидание.

Книга… искушение было невелико.

Чужие сказки. Чужая магия. Может, дастся в руки, а может, и нет. К чему рисковать? Нет уж…

– Вы ведь меня не отдадите им? – жалобно спросила девица.

– Не отдам… – И Кеншо-авар запоздало махнул рукой, позволяя сотнику удалиться.

Удалился.

Но с превеликой неохотой.

– Так а сестрица твоя где? – повторил вопрос Кеншо-авар. И пусть хороша была незнакомка, сладка, как дикий мед, но красоты ее недостаточно, чтобы вовсе разума лишиться.

– Моя бедная сестра… ушла… – Слезы высохли.

И девка теперь смотрела внимательно.

Раздраженно даже.

Будто ждала иного… может, и вправду ждала. Только не дождется. Не стал бы Кеншо-авар рукой кагана, рукой крепкой, карающей, когда б легко было его разум затуманить.

Он запустил пальцы в волосы.

Сжал кулак.

Шелковистые пряди… жаль будет портить.

– И куда же она ушла?

– В лес.

В синих глазах мелькнуло что-то этакое… недоброе. Злится? Кеншо-авар легонько потянул за волосы, заставляя девку подняться.

– И не страшно ей там, в лесу, будет? – спросил он ласково.

– Страшно…

– Так отчего ж она ушла? Отчего не с тобой осталась?

Она подходила медленно, словно бы нехотя, и этим уже дразнила Кеншо-авара. Тот облизал губы, и девка повторила его движение, только… показалось, конечно.

Баба.

Просто баба.

Может, отравить вздумала. Может, зарезать… дело-то житейское. Ты убиваешь, тебя пытаются… тем жить интересней. Огонь в крови горит, и давно забытый азарт заставляет брать змею в руки в отчаянной надежде, что не укусит.

Дурная молодецкая забава… старшего брата Кеншо-авара укусила… долго он отходил… кричал страшно… конечно, он-то думал, что берет безобидную кабуршуту, которой и дети-то не боятся, а в кувшине для игры оказалась рогоглавица. Не иначе, как заползла погреться.

Бывает.

– Я больна, – выдохнула девка в самое лицо. И пахло от нее хорошо, цветами, медом сладким. – Моя сестра… мы… мы решили, что будет разумней оставить меня… она сама быстрей дойдет.

Лжет.

И пускай. Все одно заняться нечем.

– И куда она идет?

– В город… тут рядом город имеется. – Теперь голос девкин был низок, ласкал слух. А тонкие пальчики коснулись губ, и от прикосновения этого стало горячо, даже ноги подкосились.

Умер братец дорогой, единственный сын старшей жены, которая той еще стервой была. Матушку Кеншо-авара она в могилу отправила, не пощадила… как убивалась, как плакала… и по сыну, и еще потому, что утратила место свое подле отца.

Брата было жаль.

Немного.

Он Кеншо-авара в седло посадил и учил многому, но слабым был. Вечно в людях все искал хорошее, светлое… у каждого, мол, в душе сыщется.

Может, и сыщется.

К чему вспомнилось?

Девка, встав на цыпочки, коснулась губами губ. И выпила дыхание.

Брат перед самой смертью очнулся. И велел позвать Кеншо-авара… тогда еще просто Кеншо, мальчишку босоногого, одного из семнадцати сыновей…

Одного…

Шестнадцать братьев слишком много.

Но тогда Кеншо испугался, что понял он… понял.