Текст книги "Вкус листьев коки"

ГЛАВА 10
Заоблачные воины

Путевые заметки: «Наутро подали наш автомобиль… Это была „тойота" двадцатилетней давности, с рулевым колесом, которое болталось, как расшатанный молочный зуб, и абсолютно гладкими шинами. Я прозвала ее „машиной смерти"».

«В Чачапояс, – прочла я несколько месяцев назад, сидя в кабинке библиотеки Конгресса, где не было слышно ни звука, – плотность необнаруженных руин на квадратный километр выше, чем где-либо в Перу». Статья называлась «Новая археологическая столица Южной Америки». На моей карте тут же появился большой желтый кружок. В его центре были суровые северные горы, а в двухстах милях от них вообще ничего не было.

Лишь потом я поняла, почему руины так долго никто не мог найти. Слово «чачапоя» происходит от кечуанских слов sacha и puyu, что означает «деревья» и «облака». Регион лежит под толстым одеялом постоянной облачной завесы, в плотных, непроходимых зарослях лиан и деревьев. Туда настолько трудно попасть, что лишь два года назад здесь было сделано потрясающее открытие: найдено более двухсот мумий, несчетное количество керамических предметов, текстиля и прочих артефактов. Все это нашли в радиусе нескольких миль, в крупном населенном центре.

О заоблачных воинах, что обитали в этих лесах задолго до испанцев и даже инков, известно очень мало. Отчасти в этом повинны непрерывные набеги уакерос, расхитителей гробниц, в поисках керамики и одежды, годных для продажи. Источником информации для грабителей обычно служили местные фермеры, которые жгли леса, чтобы высвободить места для новых полей, и внезапно натыкались на пещеру или курган. Расхищение гробниц запрещено перуанским законом по охране древностей, однако крестьяне были бедны, а грабители – состоятельны, поэтому лишь немногие находки попадали в руки правительства. Как правило, о крупных открытиях (как и о тех мумиях, например) узнавали лишь тогда, когда археологи замечали появление большой партии керамики на черном рынке антиквариата. Обычно это случалось через несколько месяцев после того, как гробница была разграблена.

Чачапоя были искусными каменщиками и великолепными скалолазами. Они сооружали пышные мавзолеи в сотнях футов над землей, в пещерах, расположенных в отвесных скалах. После них остались изображения кровавых обезглавленных трупов и скалящихся ягуаров, однако их ткани были сотканы из тончайших нитей и покрыты такими сложными узорами, что было почти невозможно поверить, что человек способен создать такое. Инки завоевали чачапоя, но покорить их и сделать частью империи оказалось делом почти неосуществимым. Мятежи не прекращались. Инки мстили, насильно переселяя большие группы чачапоя, и, в конце концов, прибегли к геноциду.

Но там, где могущественные инки потерпели крах, преуспели крошечные микробы. За первые два столетия испанского правления численность чачапоя сократилась от полумиллиона до десяти тысяч. Большинство из них пали жертвами европейских болезней. В наши дни от таинственного народа, почитавшего змей и ценившего превыше всего головы врагов и красивые ткани, почти ничего не осталось.

Автостанция в Кахамарке представляла собой грязный двор, окруженный железными сараями.

– Автобус в Чачапояс ходит по средам и субботам, – заявила кассирша.

Нам повезло. Сегодня как раз была суббота. Я купила билеты.

– Долго ехать? – спросила я.

В расписании говорилось – шестнадцать часов, но это казалось невероятным, ведь до Чачапояс было всего восемьдесят миль.

– Пять часов, – ответила кассирша.

Аллилуйя! Я посмотрела на билеты.

– Но эти билеты только до Селендина.

– Там сделаете пересадку.

Проклятье! Так и знала, что должен быть подвох.

– Во сколько уходит автобус из Селендина? – спросила я.

– В двенадцать тридцать.

Я взглянула на часы.

– Но мы к двенадцати тридцати не успеем.

– Можете поехать на следующем автобусе.

– В среду?

Она кивнула и закрыла свое пластиковое окошечко. Я подошла к Джону и объяснила то, что с трудом поддавалось объяснению. Таксист воспользовался случаем и предложил свои услуги и фургон, который довезет нас до Чачапояс за какие-то двести долларов.

Джон приободрился. Он ненавидел автобусы. Такси до Чачапояс – это было бы роскошно. Мы поторговались, сговорившись на сотне долларов плюс расходы на бензин, и все вместе пошли завтракать.

Водителя звали Хосе-Луис. Он со своим белым фургоном побывал во всех уголках Перу.

– Шестьдесят два часа из Лимы в Леймебамбу, – гордо сообщил он мне. – И все это время я не спал.

У него было четверо детей, все девочки. Он очень хотел сына, но боялся, что снова не повезет. Одни только куклы к Рождеству влетали ему в копеечку. Хосе-Луис намеревался доставить нас в Чачапояс за восемь часов, чего бы это ни стоило. Он вцепился в руль, напрягая крепкие бицепсы и разворачивая фургон на сто восемьдесят градусов на отвесной горной дороге. Когда мы доехали до Балсы, пыльного городка в четырех часах от Кахамарки, меня расплющило по заднему сиденью, и я еле удерживала содержимое своего желудка на поворотах-зигзагах.

Когда колеса фургона впервые коснулись разбитой дороги у подножия горы, я вздохнула с облегчением: теперь нашей гонке придет конец. Вскоре я уже жмурилась от ударов камней размером с кулак об автомобильное дно: точно нетерпеливый чужак ломился в дверь. На висках Хосе-Луиса выступил пот.

Примерно в полночь мы въехали в Леймебамбу. Один особенно коварный камушек проделал дырку в маслосборнике; протечка была слишком большой, чтобы продолжить путь до Чачапояс, хотя до него нам оставалось четыре часа.

Я нашла Хосе-Луису ночлег, заплатила за поездку, оставила денег на рождественских кукол для дочек и пожелала удачно добраться до дома. Затем мы с Джоном пошли искать, где бы перекусить в столь поздний час. Автобус в Чачапояс отправлялся в три часа ночи.

На главной площади было полным-полно субботних пьяниц, которые шатались на ходу, как кегли в боулинге. Никак не ожидая увидеть здесь иностранцев, они сперва пристально смотрели на нас, затем на свои бутылки в поисках разумного объяснения и шли за добавкой.

Я остановилась у жаровни на углу, где на решетке жарили мясо на шпажках и картофель, и купила нам поесть. Мясом оказались какие-то потроха, не поддающиеся определению. Картофельные клубни были все испещрены мягкими скользкими комочками.

– Что это? – спросила я хозяйку.

Та взглянула на картошку.

– Черви.

– Внутри?

– Так иногда бывает.

– Ясно.

Я решила, что Джону лучше об этом не говорить.

Наутро мы проспали, опоздали на автобус и, в конце концов, оказались в музее Леймебамбы. Молодой человек в белых перчатках, которые выглядели здесь совершенно нелепо, объяснял разницу между артефактами чачапоя и инков. У него была фигура крестьянина, кряжистая и мускулистая, сформировавшаяся за годы работы у плуга. Он притворился, что не замечает, когда я протянула руку и погладила вырезанное вручную веретено, поверхность которого стала совершенно гладкой от прикосновений чьих-то рук пятьсот лет назад.

По окончании экскурсии Федерико снял белоснежные перчатки и аккуратно убрал их в ящик. Под ними оказались ладони с грубыми мозолями и сломанные ногти крестьянина, работающего на картофельном поле. Я пригласила его выпить кофе. Он сел, зажав руки между колен и ссутулив плечи, и подробнее любого профессора рассказал нам обо всех руинах в радиусе тридцати километров. Он думал, что мы хотим отправиться туда, где были найдены двести мумий, и предложил нанять мулов, чтобы проводить нас. Однако я попросила его показать нам что-нибудь менее туристическое. Он согласился, но все же настоял, чтобы мы взглянули на знаменитых мумий до отъезда из города.

Двести распотрошенных трупов, большинство из которых были все еще замотаны в саваны, точно груда картофельных мешков, – кому это может быть интересно? Я вошла в маленькую комнатку с искусственно поддерживаемой прохладой и замерла, как соляной столп.

На меня смотрела женщина, на лоб которой спускались тонкие пряди волос, руки прикрывали лицо, а губы растянулись в вечном вопле. Плоть на пальцах истлела, обнажив распухшие суставы и длинные ногти. Она выглядела так реально, что я чуть было не оглянулась, чтобы посмотреть, что ее так напугало. Рядом лежали несколько младенцев; их бумажно-тонкая кожа висела складками, словно комбинезон, который был им велик. Нужно было быть настоящим мастером, чтобы так хорошо сохранить труп в регионе, где непрерывно идут дожди и воздух пропитан влагой. Сотрудник местного похоронного бюро с гордостью описал мне этот процесс во всех неприглядных подробностях. Внутренности вытягивали через анус, а образовавшуюся полость заполняли смесью трав и порошков из натуральных ингредиентов. Затем труп слой за слоем оборачивали тканью. Современным археологам требовалось несколько дней, чтобы развернуть одну мумию; каждые несколько минут они останавливались, чтобы сделать снимки и наброски ткани до последнего стежка.

В Андах мумификация была распространенным способом погребения, но инки превратили ее в настоящий культ мертвых. Согласно их религиозным верованиям, если тело сохраняло свою форму, душа могла жить вечно. По праздникам мумифицированные останки покойных правителей носили по городу, ходили с ними в гости к таким же хладным и распотрошенным трупам знакомых и нанимали молодых девушек, которые должны были исполнять любые их желания.

Но вечная загробная жизнь была тяжелой ношей для живых. Мумии инков имели те же привилегии, что и при жизни. Они продолжали жить во дворцах с полным штатом прислуги, в окружении родных. Постепенно развилась система под названием панака, согласно которой королевской свите каждого мертвого инки разрешалось использовать его имущество, чтобы оплачивать его вечное содержание. Со временем лучшие сельскохозяйственные угодья стали принадлежать мертвым, и семьи умерших правителей получили огромную политическую власть. Каждый новый инка, восходящий на трон, таким образом, получал в подарок королевство, которое оказывалось совершенной пустышкой. Чтобы поддерживать себя в финансовом отношении, у него не было иного выхода, как завоевывать новые территории.

Так и возникла одна из самых могущественных империй в Южной Америке. Дополнительные плюсы культа мертвых.

Федерико приехал на рассвете и привел с собой двух лошадей и двух мулов. Вскоре Леймебамба осталась далеко внизу. Мы шли по древней тропе инков, которая до сих пор поддерживалась в относительном порядке благодаря ежегодным общественным работам. Федерико с гордостью рассказывал об иностранных археологах и искателях сокровищ, с которыми он встречался за последние годы. Меня же куда больше интересовал сам наш крестьянин-экскурсовод, чем его соотечественники – собиратели костей. Ростом Федерико был пять футов четыре дюйма; у него были золотые зубы и сутулые плечи, но сложение крепкое. Ему было тридцать четыре года, и он до сих пор жил с родителями. Они пожилые, пояснил он, поэтому он должен о них заботиться. Федерико не хотел жениться, пока живы родители, потому что его средств не хватило бы на содержание двух семей, а свекрови и жене не пристало жить под одной крышей. У него был настоящий дар общения с животными: он действовал на них умиротворяюще, как может лишь тот, кто всю жизнь провел на природе.

В конце дня Федерико привел нас к низкому каменному дому, окруженному ухоженными пастбищами, на которых паслись упитанные пушистые ламы. Фундамент был сложен из ровно высеченных камней, а столбы, подпирающие крышу, украшала инкская резьба.

Вышел хозяин, помог нам спешиться, и на секунду я действительно поверила, что мы – путники на древней тропе, остановившиеся на ночь в одной из инкских времянок.

Хозяина звали Виллерман. Он пригласил нас присесть у огня, а сам сварил кофе и картофель на ужин. Виллерман двадцать лет проработал администратором в Лиме. Представив, что двоим его сыновьям придется провести детство в цементных джунглях, дыша смогом, он отправился «на покой» в Леймебамбу и зажил куда более трудной жизнью крестьянина вместе с женой.

Можно ли дать нормальное воспитание детям в старых каменных стенах, без водопровода и электричества? Вскоре я это узнала. Хуан-Габриэль, двенадцатилетний сын Виллермана, ходил взад-вперед по земляному полу хижины. Он взывал к небесам. Смеялся и плакал. Целый час я как завороженная смотрела, как он декламирует стихи испанских поэтов. Он все их знал наизусть.

Мы поднялись с рассветом, позавтракали слабым кофе и холодной картошкой и отправились в город мертвых. Дьябловаси – дом дьявола – так называли огромный утес, усеянный сотнями усыпальниц, в каждой из которых нашла вечное пристанище улыбающаяся мумия в саване.

Издалека отвесная скала казалась гладкой и одноцветной. Приблизившись, я увидела россыпь разноцветных вкраплений. Постепенно они обрели очертания окон и дверей, окруженных великолепной каменной кладкой, сливавшейся с трещинами в скале, точно умело наложенный грим. Подойдя еще ближе, я увидела черепа с пустыми улыбками, таращившиеся на меня со своих порогов; изредка виднелись и голые ребра торсов, облокотившихся о наружную стену.

Мы пробирались сквозь колючие заросли к подножию утеса. Земля под нашими ногами была сплошь усыпана черепами. Казалось, они вросли в землю; из их глазниц высовывались щупальца переплетенных лиан. Мы шли, перешагивая через скелеты со сломанными костями: их сбросили со скал расхитители гробниц в лихорадочных поисках керамики и прочих артефактов, которые можно сбыть на черном рынке. У некоторых безголовые туловища по-прежнему обтягивала прозрачная кожа, и большинство было обернуто бесценными тканями. Я коснулась тонкой полоски великолепного тканого полотна. Оно промокло от дождя и уже начало подгнивать с одной стороны.

Бочком по краю утеса я пробралась к первому ярусу усыпальниц, но все они были разграблены. Федерико сказал, что у сотрудников перуанского Института культуры нет необходимого оборудования, чтобы спуститься со скалы на веревке, поэтому никто не знает, пострадали ли от мародеров усыпальницы верхнего яруса. Увы, современные грабители были столь же изобретательны, как их предки чачапоя. Вряд ли и в верхних могилах осталось хоть что-то ценное.

Перед уходом я спросила Федерико, можно ли собрать самые красивые ткани, валяющиеся на земле, и отнести их в музей Леймебамбы. Он покачал головой.

– Если возьмем что-нибудь без особого разрешения и подтверждения правительства, нас могут обвинить во всех кражах, когда-либо совершенных в этом месте.

– А долго получать такое разрешение?

– На вывоз археологических ценностей? – Он пожал плечами. – Думаю, год.

Полотно, которому шестьсот лет, гниет, потому что так положено по закону. Мы пришла в голову мысль о том, чтобы тайком спрятать кусочек в рюкзак, отвезти домой, повесить в рамку на стену в гостиной – почему бы и нет? Несколько месяцев дождей, и оно сгинет навсегда. Но память о мародерах и ущербе, который они нанесли, навеки запятнала его красоту. Я положила полоску ткани на землю и отвернулась.

Мы вернулись в дом Виллермана, где нас встретили как вновь обретенных родственников. Это был идеальный дом – построенный из инкского камня и наполненный теплом, смехом, гостеприимством. Только вот Хуана-Габриэля не оказалось дома. Утром он уехал в Леймебамбу, захватив с собой лишь нож и плащ. Отец ничуть не волновался. Его сын, сказал он с веселой искоркой в глазах, способен повторить наше восьмичасовое путешествие меньше чем за три часа.

Что его беспокоило, так это наш маршрут. Андийскими темпами до следующего пункта – деревни Кочабамба – идти было девять часов. Даже Федерико, который проявил почти сверхчеловеческое терпение, глядя, как мы с Джоном бесконечно снимаем на камеру и фотографируем, боялся, что мы не успеем дойти до вершины перевала и спуститься до наступления темноты. Мы дали торжественную клятву успеть во что бы то ни стало и пошли спать.

«Идти пешком» по-андийски означает вовсе не идти, а медленно бежать много миль без остановки с кучей дров на спине на высоте десять тысяч футов. Наутро нам пришлось поплатиться за свои слова. Даже мулам иногда приходилось переходить на рысь, чтобы угнаться за размашистым чеканным шагом Федерико. Наконец лес в облаках остался позади. Мы карабкались все выше по древней тропе инков. Ступени здесь были такими высокими, что лошади почти запаниковали, завидев скользкую, промокшую от дождя лестницу. И они были не первыми, кто почувствовал страх при виде инкской архитектуры. Когда испанцы впервые появились в этих краях, их лошади, на спинах которых восседали смуглые всадники в полном боевом облачении, чуть не погибли от непривычных высот и колючего холода. Дороги инков были построены для крепких невысоких людей с мощными икрами, чьи селезенки и легкие были больше, чем у европейцев, а не для тяжелых доспехов и тонконогих скакунов. И не для гринго.

Мы не сбавляли шаг, а дорога тем временем сузилась до тропки, по которой могла пройти одна лама. Деревья уменьшились до кустарников, потом до колючек, словно скрючившихся в болезненном приступе артрита, и, наконец, вовсе исчезли. Мы снова вышли на парамо – поросшее травой плоскогорье, впитавшее в себя шесть месяцев ливней, подобно гигантской губке, и распределившее влагу по капелькам в реки, впадающие в Амазонку и Тихий океан. Нас накрыл туман, и ртутный столбик термометра пополз вниз. Теперь нам нельзя было сбавлять темп, чтобы ледяной холод не просочился под свитера, надетые в несколько слоев, и не заставил нас онеметь, как те иссохшие мумии. Когда мы, наконец, догнали Федерико, тот неподвижно взирал на тяжелый туман, клубившийся вокруг нас.

– Мы заблудились? – спросила я его через несколько минут.

– Нет, – ответил он. – Просто возникли препятствия.

Он показал на туман.

Я опробовала другую тактику.

– Ты знаешь, где находится тропа?

– Да. Буду знать, когда туман рассеется.

Он протянул мне поводья и отправился на поиски невидимой тропы. Через несколько секунд он исчез из вида.

– Мы заблудились, – подытожил Джон.

Я прижалась к одной из многострадальных лошадок, чтобы согреться. Я совсем не боялась. Под дурацкими музейными перчатками я видела руки простого крестьянина. Если погода не прояснится, мы всегда можем отказаться от плана и вернуться в дом Виллермана.

В тумане возник призрак, постепенно принявший облик нашего проводника. Он нашел тропу.

Вершина. Ревущий ветер разогнал туман, и нам открылся невероятный вид: зазубренные скалы, пастью крокодила выступающие над долинами, поросшими сочно-зеленой травой. Мы нарушили обещание и остановились, чтобы сделать несколько снимков. А когда обернулись, Федерико и мулы с лошадьми исчезли. На нас была лишь промокшая от пота одежда, которая вряд ли могла согреть в ледяную ночь. В ужасе мы бросились к изумрудному озеру в нескольких тысячах футов под нашими ногами, отчаянно надеясь, что не придется возвращаться по своим следам в темноте.

Сначала мы нашли лошадей, которые шли домой. Затем Федерико – он гордо размахивал связкой из четырех жирных форелей, пойманных в озере. Когда мы увидели, как добродушно он улыбается и весело приветствует нас, наши страхи показались необоснованными. Однако мы прошли всего лишь полпути до Кочабамбы, а солнце уже садилось. Надо было спешить.