Текст книги "Биография Бога: Все, что человечество успело узнать"
Автор книги: Карен Армстронг
Жанры:
Религиоведение
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Глава 6
Вера и разум
Ансельм Кентерберийский– «Фальсафа» и ее представители– Иудейские философы– Духовность Каббалы– Крестовые походы– Фома Аквинский и 5 доказательств существования Бога– Непостижимость нетварной реальности– Бонавентура– Иоанн Дунс Скот– Спекулятивные научные теории о Боге– Появление разрыва между богословием и духовностью– Новая мистическая духовность.
К концу XI века западные богословы и философы увлеклись проектом, по их мнению, новаторским: систематически применять рассудочные способности к истинам веры. К этому моменту Европа как раз начала отходить от темных веков, начавшихся после падения Рима. Бенедиктинские монахи из аббатства Клюни (Бургундия) развернули образовательную кампанию для клириков и мирян, многие их которых не знали даже азов христианской веры. В христианских странах строились сотни храмов: даже в маленьких городках и деревнях у людей появлялась возможность прийти на мессу и послушать чтения из Библии. Наставлению способствовало и развитие паломничеств. Во время долгого и трудного пути к священным местам – Иерусалиму, Риму, Сантьяго-де-Компостела, Конку или Гластонбери – миряне как бы заново обращались. Их жизнь радикально менялась: вместо мирской суеты они отныне были сосредоточены на святом. Путешествовали паломники группами, в которых соблюдались монашеские идеалы аскетизма, милосердия, целибата и ненасилия. Богачи делили тяготы с нищими, которые в свою очередь обнаруживали, что их нищета имеет духовную ценность. [452]452
P.A.Sigal, “Et les de Dieru prirent leurs armes,” L’Histoire, 47, 982; Ronald C.Finucane, Pilgrims, Popular Beliefs in Medieval Europe(London, 1977).
[Закрыть]Здесь вера развивалась не как доктрина, а как образ жизни. К концу столетия миряне стали относиться к христианству значительно серьезнее, и в Европе начало формироваться новое и специфически западное христианское самосознание.
Между тем, заново знакомясь с интеллектуальным наследием своих более утонченных соседей в греческом византийском и исламском мире, европейские монахи стали мыслить и молиться в более «рациональном» ключе. Одним из ведущих представителей этой новой волны был человек по имени Ансельм. Он был аббатом престижного монастыря и школы в Беке (Нормандия), а в 1093 году Вильгельм II назначил его архиепископом Кентерберийским. [453]453
Southern, Vita Sancti Anselmi by Eadmer; Benedicta Ward, ed. & trans., The Prayers and Meditations of St Anselm with the Proslogion, with an introduction by R.W.Southern (London & New York, 1973); Ward, “Anselm of Canterbury and His Influence,” in Raitt, McGinn and Meyendorff, Christian Spirituality, 197—203; Pelikan, The Christian Tradition, 3, 106—144; 257—263; Macquarrie, In Search of Deity, 201—202.
[Закрыть]Воодушевленный новой модой на разум, он хотел сделать традиционное христианское учение рационально когерентным. Разумеется, он не ставил свою верность Богу в зависимость от рациональных доказательств: сначала вера, а затем – понимание, а не наоборот. [454]454
Ансельм, Послание, 136; см. Pelikan, The Christian Tradition, 258.
[Закрыть]Приближаясь к Богу, необходимо использовать все свои способности, и Ансельм желал сделать понятными истины, постигнутые интуитивно, – дабы каждая часть ума участвовала в созерцании Бога. Еще от Августина западные христиане узнали, что умственная деятельность отражает божественное и что особенно это касается рассуждения. В сочинении «Прослогион» Ансельм молится:
Признаю, Господи, и за то благодарствую, что Ты сотворил во мне этот образ Твой, чтобы, Тебя помня, я думал о Тебе и любил Тебя. [455]455
Ансельм, Прослогион, 1.143—145. [Здесь и далее цит. по пер. И.В.Купреевой. В перевод внесены небольшие изменения, отражающие понимание текста К.Армстронг. – Прим. пер.]
[Закрыть]
Это смысл существования каждой «разумной твари», поэтому люди должны не щадить усилий, помня, понимая и любя Высшее Благо. [456]456
Ансельм, Монологион, 32, 68; см. F. S. Schmitt, ed., Sancti Anselmi Cantuariieusis Archiepiscopi Opera, 6 vols. (Edinburgh, 1938—1961).
[Закрыть]
Однако помышлять о Боге и с охотой приступать к созерцанию исключительно сложно. Ансельм прекрасно знал о духовном оцепенении, когда молитва просто не идет. Во вступительных стихах «Прослогиона» – настоящая поэма! – он оплакивает свое чувство отчуждения от божественного. Образ Божий в нем столь замутнен всякими несовершенствами, что, как ни старайся, не исполнишь задачу, ради которой создан. Значит, надо стряхнуть духовную лень, подстегнуть ум с помощью интеллекта, разума, воображения и эмоции. По его мнению, разумные способности – одно из средств, которые дал нам Бог, чтобы мы пробуждали и взращивали свой дух.
Впрочем, иллюзий относительно человеческого разума Ансельм не испытывал. Он понимал, что неведомый Бог недоступен для разума. «Не силюсь, Господи, проникнуть в глубины Твои, непосильные для моего разумения», – молился он: [457]457
Ансельм, Прослогион, 1.150—151.
[Закрыть]
но желаю хоть отчасти разуметь истину Твою, которой уже отдано сердце мое и которую любит оно ( quem credit et amat cor meum). Не ищу разуметь, дабы уверовать ( intellegere ut credam), но делаю выбор, дабы уразуметь ( credo ut intelligam); и более того, я уверен, что, если не решусь, не уразумею. [458]458
Ibid., 153—157. Ср. Wilfred Cantwell Smith, Belief and History, 312—313.
[Закрыть]
Ансельм использует глагол credereв его первоначальном смысле: это акт «сердца», средоточия человеческого существа, а не акт сугубо рациональный. Как и у Августина, он неотделим от любви. К сожалению, в переводах укоренилась передача credo ut intelligamкак «верую, чтобы понимать». Однако это создает ложное впечатление, что прежде чем появятся доверие и верность, необходимо слепо принять набор непостижимых доктрин. Ансельм же проводит здесь другую мысль: без определенных практических действий религиозная истина останется непонятной. С некоторой долей погрешности можно даже так перевести: «Я действую, чтобы понимать». Ансельм пытался стряхнуть с себя летаргию во время молитвы и мобилизовать все свои способности. Он был уверен, что если «не решится» на это, то «не уразумеет». Чтобы возбудить интерес читателя, он предлагает ему вникнуть в доказательство бытия Божьего. (Впоследствии философы назвали это доказательство «онтологическим».)
Во второй главе «Прослогиона» он молит Бога: «Господи, дающий вере разумение, дай мне, сколько сам знаешь, чтобы я понял, что Ты есть, как мы веруем, и то есть, во что мы веруем». [459]459
Ансельм, Прослогион, 2.159.
[Закрыть]Дионисий был бы не в восторге от этой молитвы: о Боге нельзя сказать, что он «есть» в сколько-нибудь понятном для людей смысле слова. Однако Ансельм пытался выразить сходные идеи на языке новомодной метафизической терминологии, понятной для читателя его времени. По его словам, Бог «есть нечто, совершеннее чего нельзя ничего себе представить ( aliquid quo nihil maius cogitari possit)». [460]460
Ibid., 2.161. Macquarrie, In Search of Deity, 201, пытается доказать, что maius– это не только величие, но и совершенство.
[Закрыть]Он предлагает читателям представить самое лучшее, на что они способны, – а затем говорит, что Бог еще более велик и совершенен. Бог больше всего, что может вообразить человеческий мозг. Как для платоника, для Ансельма было естественно думать, что сама природа ( онтос) Бога содержит в себе необходимость бытия Божьего. Он говорит Богу: «Ты так подлинно существуешь, Господи Боже мой, что нельзя и представить себе, будто Тебя нет». [461]461
Ibid., 3.197—198.
[Закрыть]Поскольку мысль есть нечто, происходящее с мыслящим, идея в уме есть близкая встреча с Познаваемым; в интеллектуальном мире, где все еще господствовал платонизм, этот аргумент был полностью приемлемым. В существовании Бога Ансельм не сомневался, да и скептиков убеждать не собирался. Единственным «атеистом», которого он мог представить, был глупец, о котором говорят Псалмы («сказал безумец в сердце своем: «нет Бога»). [462]462
Пс 14:1.
[Закрыть]Ансельм считал идею Бога врожденной: она есть даже у атеиста, иначе он не смог бы ее отрицать. Хотя мы живем в очень несовершенном мире, у нас есть понятие об абсолютном совершенстве и полноте. Однако нечто, существующее лишь в уме, будет противоречием в терминах, поскольку существовать в действительности ( in re) есть нечто более великое, чем существовать лишь в виде умственной концепции.
Ансельм заключает: «Без сомнения, нечто, больше чего нельзя себе представить, существует и в уме, и в действительности». [464]464
Ibid., 2. 180–6.
[Закрыть]Для современного человека это звучит странно: если мы думаем, что у нас есть сто фунтов, это не означает, что деньги материализуются у нас в кармане. [465]465
Macquarrie, In Search of Deity, 201—202.
[Закрыть]Однако Ансельм не пытается здесь дать научное или логическое «доказательство». Он лишь подстегивает свой ум, выводит его из духовной спячки, напоминает ему об имманентной божественной реальности. С этим «доказательством» сопряжена апофатическая идея, что любое человеческое представление о Боге далеко от действительности.
Ансельм Кентерберийский предлагает читателям представить самое лучшее, на что они способны, – а затем говорит, что Бог еще более велик и совершенен.
Для монахов средневековой Европы, lectio(«чтение») было не только получением информации, но и духовным упражнением, возможностью войти в свой внутренний мир и соприкоснуться там с истинами, открытыми в Священном Писании. Чтение – как частное, так и на богослужении – было составляющей процесса личной трансформации. [466]466
Jean Leclerq, “Ways of Prayer and Contemplation: West,” in McGinn & Meyendorff, Christian Spirituality, 417—425.
[Закрыть]Каждый день монах проводил время над lectio divina, размышляя над священной страницей, доколе не усваивал ее, – занятие приятное и неспешное: никто не подгонял, и можно было задержаться над текстом, доколе не откроется его сокровенный смысл. В своей «Книге размышлений и молитвословий» Ансельм идет на шаг дальше. Вместо того чтобы общаться с божественным через слова Библии, он обращается к Богу непосредственно своими словами. Он писал также для мирян, которые хотели практиковать lectio divina. В предисловии он объясняет, что эти молитвы должны читаться «не в суматохе, а в тиши, неторопливо и неспешно, мало-помалу, с глубокой и вдумчивой медитацией». [467]467
Ансельм, Книга размышлений и молитвословий, предисловие.
[Закрыть]Начинать и заканчивать можно на любом месте. Задачу свою Ансельм видит не в том, чтобы сообщить какую-то информацию, а в том, чтобы «возбудить дух читателя к любви к Богу и страху перед Богом, а также и к самоисследованию». [468]468
Ibid.
[Закрыть]Таким образом, плод lectio– рефлексия, благоговейный трепет и прозрение. Однако для этого необходимо отстраниться и умом, и телом от бытовой сутолоки, подходя к каждой медитации в том состоянии ума, в котором он будет готов принимать открывающееся ему.
К религиозным идеям подходят иначе, чем к бизнесу или повседневным спорам. Чтобы дать место размышлениям и молитвословиям, необходимо отставить в сторону ментальность, руководимую логосом. Ансельм пришел к своему «доказательству» вовсе не путем строго рационального и логического процесса. Монахи просили его написать сочинение-медитацию о смысле веры ( fides), и долгое время он искал «всего один довод, такой, который… будет достаточен для подтверждения того, что Бог действительно существует». Он уже было отчаялся и решил махнуть рукой на эту затею, как свершился перелом: «И вот, когда в один из дней я изнемог… в этом сражении мыслей так преднеслось мне то, что я уже не чаял обрести…» [470]470
Ibid.
[Закрыть]По словам его биографа Эадмера, «доказательство» пришло в момент восхищения сердца и ума: «Однажды ночью, во время полунощницы, благодать Божья озарила его сердце, и сознание прояснилось, и великая радость и ликование наполнили его». [471]471
Southern, Vita Sancti Anselmi by Eadmer, 20.
[Закрыть]Более поздние авторы подробно писали об этом «опыте», но ни Ансельма, ни Эадмера, он, похоже, не очень интересовал. Ансельма больше всего беспокоило, как он может использовать его на благо другим. «Теперь же, думая, что если записать, то какому-нибудь читателю придётся по душе то, что я рад был открыть для себя», – объяснял он. Поэтому он дал «Прослогиону» следующий подзаголовок: Fides quaerens intellectum(«Вера, ищущая понимания»). [472]472
Ibid.
[Закрыть]
* * *
Ансельм был не первым, кто попытался «доказать» бытие Божье. В VIII—IX веках мусульмане в Абассидской империи пережили настоящий культурный расцвет. Этому способствовало знакомство с греческими, сирийскими и санскритскими текстами, незадолго переведенными на арабский язык. Многие переводчики были местными христианами. Поначалу они занимались такими позитивными науками, как медицина и астрономия, а затем обратили внимание на метафизические трактаты Платона, Аристотеля и Плотина. Постепенно философское и научное наследие Древней Греции стало доступно арабоязычному миру (хотя и с научным уклоном). Мусульмане принялись изучать астрономию и алхимию, медицину и математику. Дело пошло у них настолько хорошо, что они и сами сделали крупные открытия и разработали собственную традицию философии ( фа льсафа). Подобно философам XVIII века, «файласуфы» хотели жить в согласии с разумными законами, которые, по их мнению, действуют в мироздании. Это были ученые и математики, и свои находки они стали применять к религии.
По примеру греческих философов они изобретали доказательства бытия Божьего. В основу были положены аристотелевские выкладки о Перводвигателе и учение Плотина об эманациях. [473]473
Подробнее об этом философском движении в исламе и иудаизме, а также о его значении я говорю в своей книге A History of God: The Four Thousand Year Quest of Judaism, Christianity and Islam(New York, 1993), 170—208.
[Закрыть]Как и Ансельм, ведущие «файласуфы» – Якуб ибн Исхак аль Кинди (ум. около 870), Мухаммад ибн Закария ар-Рази (ум. около 930), Абу Наср аль-Фараби (ум. 980) – не сомневались, что Бог есть. Они лишь хотели интегрировать свои научные знания в учение Корана. Многие практиковали духовные упражнения суфиев, исламских мистиков, и обнаружили, что эти йогические техники концентрации и пения мантр расширяют их духовные горизонты. Наиболее радикальные из них считали идею творения мира «из ничего» философски неприемлемой, однако они верили, что и «фальсафа», и Писание ведут к Богу, удовлетворяя нужды разных людей. В то же время они видели в «фальсафе» более развитую форму религиозности, поскольку она не привязана к конкретному времени и пространству, а универсальна. Самый видный из «файла-суфов», Абу Али ибн Сина (около 980 – 1037), известный на Западе под именем «Авиценна», доказывал, что пророки имели прямое и интуитивное знание о Боге, сродни суфийскому, а потому как бы действовали в обход разума и логики, но «фальсафа» может уточнить представления о божественном, очистить их от суеверий и антропоморфизмов, избавить от идолопоклонства.
«Фальсафа» была ценным и полезным экспериментом. Мусульманские философы были открыты новым идеям и спокойно учились у древних греков, хотя те приносили жертвы идолам. Аль-Кинди заметил: «Нам не следует стыдиться признавать истину и черпать ее из любого источника, в каком бы она ни содержалась, даже если ее доносят до нас прежние поколения и чужеземные народы». [474]474
Цит. по: S.H.Nasr, “Theology and Spirituality,” in Nasr, Islamic Spirituality: Manifestations, 411.
[Закрыть]А вот слова одного «файласуфа» Х века: искатель истины не должен «отвращаться ни от одной из наук, не должен хулить ни одну книгу и не должен держаться фанатически ни за один символ веры». [475]475
Из исмаилитского текста «Расаил» (Х век), цитируемого в: Fakhry, A History of Islamic Philosophy, 187.
[Закрыть]Строгий рационализм уводил некоторых в глубокую апофатику. Ибн Сина полагал, что единство Бога связано с его совершенной простотой: у Аллаха нет атрибутов, отличных от его сущности, поэтому разум ничего не может сказать о нем, хотя о благости, жизни и силе Божьей можно делать выводы, исходя из своего ощущения этих качеств. Абу Якуб аль-Сиджистани (ум. 971), принадлежавший к исмаилитской секте, разработал диалектический метод, сходный с методом Дионисия Ареопагита. Этот метод был основан на утверждении и отрицании божественных имен.
Тем не менее Бог философов подозрительно напоминал древних верховных богов, столь далеких, что они стали неактуальными для большинства людей. При всем желании «файласуфов» считаться с верованиями масс «фальсафа» осталась уделом меньшинства и не укоренилась глубоко в мусульманском мире. Большинство мусульман считали невозможным общаться с Богом столь далеким, что он казался лишь абстракцией. Тем более, у философов подчас выходило, что Бог даже не знает о людских делах! Впрочем, сами «файласуфы» думали, что соприкосновение с божественным возможно через суфийские ритуалы. Ибн Сина под конец жизни выстраивал философию, основываясь уже не только на разуме, но и на интуиции.
Так поступал и Абу Хамид аль-Газали (1058—1111), знаковая фигура в истории религиозной философии. Чрезвычайно талантливый человек, он рано стал известен в Багдаде. Изучил «фальсафу», воззрения аль-Фараби и Ибн Сины. А впоследствии написал трактат под названием «Самоопровержение философов», где утверждал, что «файласуфы» противоречат собственным принципам. Ratioможет исследовать лишь наблюдаемые объекты, поэтому «фальсафа» компетентна в математике, астрономии и медицине, но никак ни в вопросах, которые лежат за пределами чувств. Когда «файласуфы» рассуждают о Боге, они впадают в «занна», пустопорожние домыслы. Как они могут доказать теорию божественной эманации? Из чего видно, что Бог не знает о земных делах? Выдвигая подобные версии, философы явно переоценивают свои возможности.
Аль-Газали искал надежности, но не мог найти ее ни в одном из интеллектуальных движений своего времени. Сомнения его стали столь серьезными, что у него произошел срыв и он оставил престижную преподавательскую должность. Следующие десять лет он жил в Иерусалиме, занимался суфийскими обрядами и созерцанием, а когда вернулся к преподаванию, то объявил, что лишь эти духовные упражнения способны дать уверенность ( вуджуд) в бытии Божьем. Пытаться доказать, подобно «файласуфам», что Аллах существует, – пустая трата времени: Бог есть само Бытие, во всей его всеохватной реальности, а потому его невозможно воспринимать так, как мы воспринимаем обычные существа (через зрение, слух или осязание). Однако это не означает, что божественное полностью закрыто от нас. Мы можем уловить отблеск его, развивая иные способы восприятия, как это делают суфии, распевая имена Аллаха и совершая медитации, вводящие в измененное состояние сознания.
Если у человека нет времени, способностей или склонностей к таким занятиям, он может обретать Бога в мельчайших деталях повседневной жизни. Аль-Газали придумал способы, с помощью которых любой мусульманин может не терять из виду внутреннее измерение мусульманского закона. Необходимо сознательно вспоминать о божественном присутствии в любых бытовых делах, когда ешь и умываешься, ложишься спать и молишься, подаешь милостыню и общаешься. Необходимо оберегать уши от пошлости и клеветы, а язык – от лжи. Нельзя проклинать и даже насмехаться. Нельзя вредить живым существам. Сердце должно быть свободным от гнева и зависти, лицемерия и гордыни. [476]476
Watt, Muslim Intellectual, 133—140.
[Закрыть]Эта духовная бдительность, аналогичная стоической, эпикурейской, буддийской и джайнской, призвана преодолеть разрыв между внешними обрядами и внутренней жизнью. Она делает из каждого будничного дела, сколь угодно мелкого, ритуал, позволяющий соприкоснуться с Богом, пусть даже рационально это доказать невозможно.
Духовная бдительность делает из каждого будничного дела, сколь угодно мелкого, ритуал, позволяющий соприкоснуться с Богом, пусть даже рационально это доказать невозможно.
Иногда аль-Газали называют самым выдающимся мусульманином после пророка Мухаммада. А после него один крупный философ за другим настаивал, что богословие и духовность – вещи неразрывные: Яхъя Сухраварди (ум. 1191), Мухйи-д-Дин ибн аль-Араби (1165—1240), Джалаледдин Руми (1207—1273), Мир Димад (ум. 1631) и его ученик Мулла Садра (1571—1640). Священный долг философа состоит в том, чтобы быть таким интеллектуально дотошным, как Аристотель, и таким мистически тонким, как суфии; без разума не обойтись в науке, медицине и математике, но реальность, лежащая за пределами чувств, постигается лишь через интуицию. В X—XII веках суфизм перестал быть маргинальным течением и обрел в исламе огромное влияние, которое сохранял до XIX века. Суфийские упражнения практиковались обычными мирянами, которые преодолевали с их помощью антропоморфные представления.
* * *
«Фальсафа» пленила и многих иудеев исламской империи. Они пожелали, чтобы и у них было сходное философское движение. В своих трактатах, написанных большей частью по-арабски, они ввели в иудаизм размышления о метафизике. С самого начала их тревожил контраст между далеким Богом философов и глубоко личностным Богом Библии. Один из первых иудейских «файласуфов», Саадья ибн Йосеф (882—942), к примеру, считал идею творения мира «из ничего» философски проблематичной. В целом, однако, иудейские философы были менее радикальны, чем мусульманские. Религиозные вопросы интересовали их значительно больше, чем научные, и они обычно считали, что основная польза от разума состоит в том, что он помогает философу дать более систематическое объяснение духовных истин. Маймонид (1134—1204), величайший из иудейских рационалистов, считал, что «фальсафа» не подходит для простых людей, но помогает удержаться от примитивных представлений о Боге. Маймонид разработал апофатическую концепцию, которая отрицала наличие у Бога каких-либо позитивных атрибутов: мы не можем даже сказать, что Бог благ или существует! В своем «Путеводителе растерянных» он предупреждал: «Приписывающий позитивные атрибуты Богу… отвергает веру в существование Божества, сам того не замечая». [477]477
Маймонид, Путеводитель растерянных, 60. [Цит. по пер. М.А.Шнейдера. – Прим. пер.]
[Закрыть]
Опять-таки многим иудеям Бог философов казался слишком абстрактным. Разве можно ждать от него утешения в гонениях и страданиях? Мало-помалу они обращались к мистике Каббалы, развивавшейся в Испании в конце XIII века. Некоторые первопроходцы этой духовности – Авраам Абулафия, Моисей де Леон, Исаак Латиф, Иосиф Гикатилла. – занимались «фальсафой», но нашли ее понятие о Боге духовно выхолощенным. [478]478
Moshe Idel, “PaRDeS: Some Reflections on Kabbalistic Hermeneutics,” in John Collins & Michael Fishbane, Death, Ecstasy and Other-Worldly Journeys (Albany, 1995), 251, 249—257.
[Закрыть]Все же они использовали отдельные философские понятия (например, божественной эманации), чтобы объяснить процесс, посредством которого Бесконечное ( Эн-Соф) вышло из своей одинокой и непознаваемой божественной сокровенности и дало о себе знать людям. Духовность Каббалы, как и суфийская, глубоко мифологична и завязана на интуицию, воображение. До Нового времени ей следовали очень многие иудеи, и в какой-то момент она даже стала массовым движением.
* * *
В мусульманском мире иудеи, христиане и мусульмане находили общий язык и даже учились друг у друга. Однако в Западной Европе, в последние годы жизни Ансельма Кентерберийского, начались крестовые походы против ислама. В 1096 году некоторые крестоносцы напали на еврейские общины в долинах Рейна, а когда, наконец, добрались до Иерусалима и завоевали его (июль 1099 года), то перебили около тридцати тысяч иудеев и мусульман; рассказывали, что лошади шли по колено в крови. Крестовые походы – первый объединенный акт новой Европы, вернувшейся на международную арену. Они нравились рыцарям, охочим до сражений и желавшим воинственной религии, и возбуждали Запад до конца XIII века. Это настоящая катастрофа, одно из самых постыдных явлений в истории западного христианства. Бог крестоносцев – просто идол. Они спроецировали на божество, созданное по их образу и подобию, собственные страхи и нетерпимость к другим верованиям, после чего санкционировали этим божеством свои поступки. Крестовые походы также превратили антисемитизм в неисцелимую европейскую болезнь, а нанесенные ими раны в отношения между Западом и исламом не зажили и поныне.
«Приписывающий позитивные атрибуты Богу… отвергает веру в существование Божества, сам того не замечая».
Однако не стоит мазать все черной краской. В то время как одни христиане убивали мусульман на Ближнем Востоке, другие ездили в Испанию учиться у мусульманских ученых в Кордове и Толедо. Там они открывали для себя Аристотеля и других греческих ученых и философов, чьи труды были надолго забыты в Европе после падения Рима. Они также знакомились с деятельностью иудейских и мусульманских «файласуфов». С помощью местных иудеев европейские ученые переводили эти трактаты с арабского языка на латынь, и к началу XIII века в Европе было известно уже большое количество греческих и арабских научных и философских работ. Этот приток нового знания повлек за собой интеллектуальное возрождение. В частности, знакомство с Аристотелем показало теологам, как приводить свои воззрения в целостную систему.
Как видим, в каждую эпоху религиозная жизнь неоднозначна, многообразна и противоречива. Противоположности могут сочетаться даже в одном человеке. Взять хотя бы такую замечательную личность, как Франциск Ассизский (1181—1226). Он был далек от научного рационализма, да и от апофатики в духе Ансельма, мысля значительно проще и «буквальнее». Его буквализм носил не интеллектуальный и не доктринальный, а практический характер. Он представлял то направление народного благочестия, которое считало необходимым полное подражание Христу. Франциск стал нищим проповедником. Босые, без какого-либо имущества, питаясь лишь на подаяние, он и его собратья-монахи обходили города и деревни. Он даже нес раны Христа на своем теле. Между тем этот кроткий святой, по-видимому, одобрял крестовые походы. Он даже сопровождал пятый крестовый поход в Египет, хотя и не участвовал в сражениях, а лишь проповедовал султану.
Крестовые походы – это настоящая катастрофа, одно из самых постыдных явлений в истории западного христианства.
Как я уже говорила, я не претендую на полноту в освещении религиозных событий, а останавливаюсь лишь на характерных моментах, в частности на апофатике, поскольку считаю ее уроки очень важными для нас. Разумеется, апофатика – отнюдь не единственная сторона средневекового благочестия, но и не второстепенная: в этом ключе мыслили некоторые выдающиеся богословы и духовные учителя. В Восточной церкви она была выпестована такими столпами православия, как Афанасий Великий, отцы-каппадокийцы и Максим Исповедник. На Западе в нее внесли вклад не только Августин и Ансельм, но и Фома Аквинский (1225—1274). Фома сделал больше для усвоения христианской теологией аристотелевского рационализма, чем кто-либо. С детства предназначенный к монашеской жизни, в возрасте четырнадцати лет он ощутил влечение к доминиканцам, с которыми познакомился в Неапольском университете, – единственной школе в христианском мире того времени, которая учила аристотелевской логике и философии. Подобно францисканцам, доминиканцы были достаточно известны. Они не уединялись в монастырях, а жили в евангельской нищете в мире, служа людям. После непростых разборок с семьей, Фома вступил в орден Доминика. В Париже он слушал лекции Альберта Великого (1200—1280), который как раз заканчивал большой комментарий к Аристотелю, и в 32 года занял его преподавательское место. Подобно «файласуфам», Фома был открыт переменам и новым идеям. Во времена крестовых походов он спокойно цитировал арабских и иудейских философов, а его обширные труды соединили новую науку с традиционной верой (хотя на Аристотеля еще косились с подозрением). [479]479
Brian Davies, The Thought of Thomas Aquinas; Denys Turner, Faith, Reason and the Existence of God; “Apophaticism, idolatry and the claims of reason,” in Davies and Turner, Silence and the Word, 23—34; McCabe, God Matters; Herbert McCabe, “Aquinas on the Trinity,” in Davies and Turner, Silence and the Word, 76—92; Kenny, The Five Ways; Gilson, L’Esprit de la philosophie medieval; Pelikan, The Christian Tradition, 3, 268—307; Ralph Norman, “Rediscovery of Mysticism,” in Jones, The Blackwell Companion to Modern Theology, 463—464.
[Закрыть]
Говоря о Боге, мы говорим о том, что невозможно выразить словами. Вскрывая неизбежную ограниченность слов и понятий, теология должна приводить говорящего и его аудиторию к благоговейному трепету.
Нам читать Фому непросто. Он пишет узкоспециальным языком новой метафизики, и его стиль сух, сжат и лаконичен. Однако чувствуется уверенность. В последующие сто лет интеллектуальный климат изменится и богословы станут осторожнее относиться к интеллекту, но Фома делает уверенные и позитивные утверждения о Боге. По его мнению, Маймонид ошибался, когда считал уместным судить лишь о том, чем Бог неявляется. Для Фомы, как и для Дионисия Ареопагита, которого он глубоко уважал, в разговоре о Боге важны и утверждение, и отрицание. Как самостоятельное Существование ( ipsum Esse subsistens), Бог есть источник всего, что существует. Поэтому все созданное по образу Божьему может поведать нечто о нем. Дозволительно также использовать новые методы логики, хотя и с одной важной оговоркой. Делая утверждение о Боге, богослов должен отдавать себе отчет в его неадекватности. Размышляя о Боге, мы размышляем о том, что лежит за пределами мыслей. Говоря о Боге, мы говорим о том, что невозможно выразить словами. Вскрывая неизбежную ограниченность слов и понятий, теология должна приводить говорящего и его аудиторию к благоговейному трепету. Когда разум применяют к вере, он должен показывать: то, что мы называем «Богом», недоступно человеческому уму. В противном случае суждения о божественном будут идолопоклонством.
Даже Откровение не может рассказать о Боге. Более того, его задача состояла в том, чтобы мы осознали непознаваемость Бога. С точки зрения Фомы, высшее знание человека – это понимание, что мы не знаем Бога.
Ибо лишь тогда мы истинно познаем Бога, когда веруем, что сам Он выше всего того, что может думать о Боге человек… когда человеку предлагается [принять на веру] некоторые [утверждения] о Боге, превосходящие разум, он утверждается во мнении, что Бог есть нечто высшее, нежели он может помыслить. [480]480
Фома Аквинский, Сумма против язычников, 1.5.3. [Цит. по пер. Т.Ю.Боро-дай. – Прим. пер.]
[Закрыть]
Даже Христос не поддается нашему разуму. Даже он стал непознаваем. При своем вознесении он был сокрыт в облаке, которое приняло его, и взят в сферы, недоступные нашему интеллекту. Как сказал еще апостол Павел, Христос «превыше… всякого имени, именуемого». [481]481
Еф 1:21; см. Thomas Aquinas, Commentary on St Paul’s Epistle to the Ephesians, trans. M.L.Lamb (Albany, 1966), 78—79.
[Закрыть]Вознесение явило границы нашего знания. Когда Христос оставил мир, Слово вновь оказалось сокрыто от нас и отныне остается непознаваемым и неименуемым.
В усилиях Фомы можно видеть борьбу с попытками «одомашнить» божественную трансцендентность. В этом он – подлинный ученик Дионисия Ареопагита. Однако богословие Дионисия было основано на литургии, а апофатика Фомы укоренена в новом метафизическом рационализме. Его пространные, для современного читателя слишком мудреные, выкладки представляют собой своего рода ритуал, в котором ум пробирается через лабиринт мысли, доколе не приходит к последнему таинству, «мистерии».
Влияние Фомы на католическую мысль было колоссальным, но в Новое время его подняли на смех атеисты, а некоторые теологи не принимали его работ: им не по душе пять «доказательств» бытия Божьего, приведенных Фомой. Сам Фома, впрочем, предпочитал их называть не «доказательствами», а «путями» ( viae). Они приведены в начале «Суммы теологии», его самого знаменитого богословского труда. «Сумма теологии» – это учебник, призванный «кратко и ясно» изложить для начинающих то, «чему Бог научил нас». [482]482
Фома Аквинский, Сумма теологии, 1а. См. издание этого труда: Timothy McDermott, trans. and ed., St Thomas Aquinas, Summa Theologiae: A Concise Translation(London, 1989).
[Закрыть]Начинается он с фундаментального вопроса: есть ли Бог? С точки зрения Фомы, это нуждается в демонстрации: хотя он считает знание о Боге врожденным, такое знание часто туманно и примитивно. Фома прямо дистанцировался от Ансельмова «онтологического доказательства»: утверждение, что «Бог есть», отнюдь не самоочевидно, «но требуется ему быть доказанным посредством того, что более известно для нас… а именно посредством действия». Еще Павел говорил: «Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы». [483]483
Рим 1:20.
[Закрыть]Значит, можно аргументировать от зримых вещей к сокрытым причинам, ведь еще Аристотель отмечал, что у каждого действия должна быть причина. «И, таким образом, из действий Бога может быть доказано то, что Бог – есть», хотя учение о сотворении мира «из ничего» и означает, что «мы можем Его познавать не в совершенстве, не согласно Его сущности». [484]484
Фома Аквинский, Сумма теологии, 1а.2. [Цит. по пер. К.В.Бандуровско-го. – Прим. пер.]
[Закрыть]Стало быть, еще до своих «доказательств» Фома объясняет студентам: Бог непознаваем, а потому мы не можем определить то, что пытаемся доказать.
