Текст книги "Московские встречи"

Автор книги: Иван Рахилло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

«Какая милая собачка!»

Вся царская свита моментально заулыбалась, зашумела:

«Какой умница!»

«Какой редкий красавец!»

А командующий эскадрой Рожественский заметил басом:

«Собака-патриот!»

Видно было, что в этот момент многие из офицеров завидовали счастью нашей бурой дворняги.

Зачерпывая деревянной ложкой гречневую кашу, Новиков-Прибой неожиданно останавливается и, озарённый какой-то мыслью, радостно восклицает:

– Но это же находка! Эту сцену можно отлично вставить в роман… Вот что значит, когда работаешь над книгой: как ласточка, каждую соломинку, каждое событие тянешь на постройку своего гнезда. Не приблудись к нам этот пес, может, я и не вспомнил бы про нашего Вторника.

И Алексей Силыч на радостях предлагает зачислить бездомного пса на довольствие и окрестить его Находкой. Находка стал сторожем Малеевки.

Мы на лесной опушке. Прозрачный весенний вечер полон таинственных шорохов, где-то в овраге переливчато позванивает робкий ручеёк. Стоишь, вслушиваешься в эту чуткую, задумчивую тишину и невольно ловишь себя на желании найти какие-то особые слова, с чем-то сравнить этот вечер.

Синий воздух, ветер, шум хвои, первые несмелые звезды – всё так просто и так правдиво, что не нуждается ни в каких сравнениях и метафорах. И тут особенно чётко понимаешь, почему Новиков-Прибой всегда пишет без вычурностей и ненужных изысков: у художника, друга природы, простота – первое и несомненное достоинство. И трудно сразу вспомнить кого-либо из наших писателей, кто бы уделял общению с природой столько времени, как Новиков-Прибой. Поля, простор, лес, река, костёр, ружьё, море, ветер, труд, настойчивость, дружба – вот понятия, с которыми ему чаще всего приходится встречаться в действительности.

Алексей Силыч стоит под берёзой и рассказывает новую, ещё не написанную главу из своего будущего романа.

Он рассказывает её уже не в первый раз, но мы знаем, что ему необходимо высказаться вслух, чтобы уяснить для себя все подробности и обстоятельства событий, и с каждым последующим вариантом глава становится богаче, красочнее, обрастает новыми художественными деталями. Так мне довелось прослушать почти всю «Цусиму» задолго до её появления на свет.

Не все писатели работают таким образом, даже, наоборот, большинство предпочитает не делиться ни с кем своими планами и, тем более, творческим процессом. Редко, под большой тайной удается иногда заглянуть в эту святая святых того или иного товарища. И такая откровенность – верный признак самого большого доверия.

Новиков-Прибой задумал «Цусиму», как записки очевидца, от первого лица. Но вскоре его стали одолевать сомнения.

– Во время похода и Цусимского сражения я находился на «Орле». Следовательно, я имею право описывать лишь то, что происходило на борту моего корабля. А как же быть с остальными героями с других кораблей? – задавал он вопрос и не находил ответа.

Однако первую книгу Алексей Силыч продолжал писать от имени автора: это давало ему возможность выражать свои суждения по поводу того или иного события, характеризовать людей и их поступки, а также делать лирические отступления. Но для того чтобы описывать события на других кораблях, Новикову-Прибою приходилось прибегать к письмам и документам, к рассказам третьих лиц, а это, по его мнению, снижало художественную ценность книги: вместо показа события автору приходилось довольствоваться чужим рассказом, а вернее, даже и пересказом.

– Не зря Горький предупреждал нас, когда мы были у него на Капри, что писать от имени автора гораздо труднее, – говорил Алексей Силыч, с сожалением поглядывая на свою рукопись. – Да уж очень это заманчиво! И сперва я не понимал: почему же это труднее? Если человек видел событие своими глазами, то он, наверно, и ярче изобразит его на бумаге. Он точнее сумеет передать свои переживания, чувства, наблюдения.

Да… так думал я до самого последнего времени. А теперь вижу, рассказ, пожалуй, даже и повесть ещё можно одолеть подобным приемом. А вот роман, где события происходят одновременно в разных местах, где много героев, со своими характерами, поступками, мыслями, написать от автора очень трудно.

1931 год. Писательская бригада ЛОКАФа (литературное объединение Красной Армии и Флота) командирована на осенние манёвры Балтийского флота. Алексей Силыч ставит чемодан на полку и сразу закуривает. Леонид Максимович Леонов пытается открыть окно: в вагоне душно.

Кроме нас, в купе едет паровозный мастер Дондуков. На его обязанности лежит проверка выходящих из ремонта паровозов. Вот почему среди разговора Дондуков прислушивается и неожиданно вставляет непонятные замечания:

– Сорок пять…

– Что такое «сорок пять»?

– Поднимаемся в гору. Поезд делает сорок пять километров в час. Профессиональная привычка, – виновато поясняет мастер.

Ухо у Дондукова, как у скрипача: он разбирается в малейших изменениях хода паровоза.

– Шестьдесят. Под гору пошли…

Алексей Силыч незаметно толкает меня локтём в бок.

– Вот так и мы должны знать свой материал! Чем интересуется обыкновенный пассажир? Поезд выехал из Москвы в полночь, в Ленинград прибыл утром. Вагон у него для курящих или для некурящих? Верхняя ему досталась полка или нижняя?.. А до остального ему и дела нет… Это «пассажирское» восприятие действительности. А этот, видишь, как подходит к своей поездке? Совсем по-другому. Вслушайся-ка! Задача художника и заключается в том, чтобы как можно глубже проникнуть в психологию своего героя, познать его, взглянуть на все события его глазами…

И Алексей Силыч, по своему обыкновению, первым затевает разговор с соседом: интересуется ли он книгами, читает ли художественную литературу?

Мастер встряхивает головой:

– Как же!

– Любопытно бы узнать, а какие книги больше по сердцу?

– Из художественных предпочитаю энциклопедию, – охотно отвечает Дондуков. – В ней про всё есть. А главное, коротко и всё ясно…

Поглаживая усы, Алексей Силыч многозначительно взглядывает на Леонова.

– Вот оно как…

В «Красной звезде» напечатана статья о том, что писатели не выполняют своих обязательств перед красноармейским читателем.

Новиков-Прибой надевает очки и читает статью.

– Что ж, и правильно, – замечает он, складывая газету. – Наобещали братья-писатели, а слова своего не выполняют.

И снова разгорается жаркий спор: почему у нас мало произведений на оборонную тему, почему писатели не пишут о жизни Красной Армии?

Леонов отрывисто покашливает в кулак.

– Было бы недостойно предполагать, что советские писатели не желают дать красноармейскому читателю хорошей художественной книги на военную тему. Но давайте говорить начистоту, с той прямотой, которая здесь необходима. – Леонид Максимович постепенно втягивается в спор, подыскивая всё новые и новые доказательства для защиты своих положений. – У нас создалась привычка брать обещание, не справляясь, сможет ли данный художник его выполнить. Однако давно признано, что художник состоит не из одного таланта или благих намерений. Сюда входит целый комплекс явлений и качеств, из которых вовсе не на последнем месте стоят знания. А военное дело сегодня, как известно, – это обширная научная область с массой сложнейших ответвлений. Браться за военную тему без знания этой науки в возможно более полном объёме – значит заранее обречь себя на писание банальностей. Не всякий пойдёт на это: совесть не позволит. Как и везде, здесь следует сперва посеять и только потом ждать урожая. Но прежде всего нам недостаёт для этой работы талантливых организаторов, а потому отделываемся пока одной кампанейщиной…

– Красноармейский счёт, предъявленный писателям, вполне справедлив, – замечает Новиков-Прибой. – Прежде всего, надо прекратить писательские «налёты» на Красную Армию и Флот. Глубокая, напряжённая работа над армейскими и флотскими темами – вот первый аванс, который мы должны внести в покрытие нашего долга Красной Армии, а это означает, что уж если взялся писать об армии, то познай её жизнь до мельчайших деталей и тонкостей. Будь всюду, где бывает боец, командир, завоюй право стать своим человеком в их семье!

Я, например, для своей книги «Подводники» собирал материалы, находясь долгое время на подводной лодке. Я жил вместе с краснофлотцами одной жизнью, ходил с ними в походы, вместе проводил время на отдыхе, бывал на вечерах и танцульках. И хотя я сам моряк и хорошо знаю морскую жизнь, но каждый год обязательно бываю на флоте. Закончу «Цусиму», тут же возьмусь за роман о современном флоте. Свою задолженность постараюсь оплатить.

…Ленинград в густом тумане. Машина промчала нас к пристани буквально за пять минут. На Неве, пришвартованный к берегу, ожидает чистенький, сверкающий эсминец. Под флагом наркома корабль выходит в открытое море, к месту стоянки эскадры. На эсминце следуют товарищи Ворошилов и Будённый.

Эскадра встречает наркома салютом. Играют оркестры. Становимся на якорь. К спущенному трапу лихо швартуется паровой катер, он перебрасывает нас на линкор «Октябрьская революция».

Алексей Силыч уже и тут нашёл какого-то старого моряка, участника Цусимского сражения, а сейчас заносит в записную книжку рассказ своего собеседника. Моряк рассказывает о торжественном спуске на воду броненосца «Александра III»:

– Возле эллинга был построен павильон для царя, его семьи и свиты. Там же находились высшее командование флота и представители иностранных посольств. По другую сторону расположились моряки и приглашённые гости. Раздалась команда: «Приступить к спуску!» И вот, когда корабль уже освободился от блоков и тронулся, сильным ветром на крыше эллинга сломало огромный флагшток с царским штандартом, и он рухнул вниз, прямо в публику. Было ранено несколько молодых механиков, двое убито. А жандармскому полковнику Пирамидону раскроило череп…

Алексей Силыч переспрашивает фамилию полковника: он всегда старается записать всё точно.

– Правда – лучший выдумщик. А жизнь, мой друг, богаче любого вымысла, – говорит он. – Всегда учись у неё.

Линкор «Октябрьская революция» – это целый город, с населением в полторы тысячи человек. Своя электрическая станция, типография, клуб, пекарня.

Вечером обходим корабль. Около карт, развешенных на стенах, толпятся моряки – изучают путь прохождения эскадры и взаимодействие кораблей. Каждый должен знать свой манёвр!

Спускаемся в машинное отделение – здесь чисто, как в аптеке. Ещё пониже… Новиков-Прибой с изумлением разглядывает помещение кочегарки.

– Это же чёрт знает что такое!.. В наше время в кочегарке температура доходила до шестидесяти пяти градусов жары. Кочегаров, бывало, после вахты замертво выносили.

Чёрные, выпачканные углем лица молодых кочегаров сверкают снежными улыбками.

– Теперь у нас хоть тулуп надевай!

Огромные вентиляторы особой системы непрерывно втягивают сюда свежий морской воздух. Кочегары рассказывают, что нередко к ним в кочегарку попадают неосторожные птицы, втянутые мощной вихревой силой этих гигантских вентиляторов.

– Одна была с красными перьями. Не знаю даже, какой и породы, – говорит невысокий, одного роста с Новиковым-Прибоем, приземистый кочегар.

Возвращаясь по узкому коридорчику из кочегарки, я обратил внимание на стриженого круглоголового морячка: глаза его уже слипались от усталости, но он мужественно одолевал какой-то учебник.

– Корабль – прекрасная закрытая школа специальностей, – замечает Алексей Силыч. – Сюда приходят простые, ничего не видавшие люди, а выходят машинисты, радисты, сигнальщики, марсовые, электрики и даже культработники.

С жадным любопытством приглядывается Новиков-Прибой к представителям нового поколения моряков, охотно вступает с ними в разговоры, расспрашивает обо всём, что интересует молодежь, непрерывно записывает в книжку различные случаи и эпизоды.

Мы стоим на переднем мостике. Алексей Силыч беседует с вахтенным.

– В прошлом году во время заграничного похода, – рассказывает тот, – наша «Парижская коммуна» попала в Бискайском заливе в большой шторм.

– Бискайский залив – страшное место, всегда славился среди моряков штормами, – замечает Новиков-Прибой.

– Корабль бросало из стороны в сторону, словно игрушку. Нос «Парижской коммуны» то и дело зарывался в волну. Ветер оборвал антенну. Тогда несколько комсомольцев вызвались закрепить её на место. Ребята полезли на мачты. Вы представьте: в течение нескольких секунд огромный корабль переваливается с одной стороны на другую, а крен – за тридцать градусов. И это не считая ещё килевой, продольной качки. Их оттуда, с мачт, могло выбросить, как из пращи. Хлопцы сделали свое дело, несмотря на исключительно проклятую погоду. Героизм? Романтика? Называйте, как хотите. У нас это будни.

В простуженном голосе вахтенного звучит гордость, скромная моряцкая гордость.

– В прошлом же году в страшный шторм, в непроглядную темень на корабле затопило бак. В любой момент мог произойти взрыв. И вот двое добровольцев по собственной инициативе ныряли вниз, в горячую воду, чтобы перекрыть клапаны. Каждую минуту их могло смести волной за борт…

– Ну и как же? – с волнением спрашивает Алексей Силыч.

– Клапаны были перекрыты. Всё окончилось благополучно. Разве с такими людьми пропадешь?..

Рассказчик на минуту подходит к фонарю, и я вижу надвинутый на глаза козырёк, суровое лицо и тяжёлый, волевой подбородок. Где-то внизу кипит и бушует вода. Мы спускаемся на палубу. Освещённый люк горит в ревущей мгле, как солнце.

– Неузнаваемо вырос наш флот, – с уважением говорит Алексей Силыч. – Современные корабли так механизированы и оснащены такими сложнейшими приборами, что и во сне не приснится. Но самое важное – это организация всей службы. Без всякого унижения, мордобития – и такая высокая дисциплина, и отличное знание техники! Вот что значит пробудить сознательность масс… Взаимное уважение между рядовым и командным составом…

В моё время основное внимание обращалось на внешний лоск. Показать, как всё это изменилось, отныне моя главная обязанность, мой долг…

Уже тогда, на манёврах Балтийского флота, Новиков-Прибой начал задумываться над созданием новой книги, главным героем которой он решил сделать простого деревенского паренька Захара Псалтырева, талантливого и сметливого, выросшего из матроса в капитана 1-го ранга.

– Я так и назову роман: «Капитан 1-го ранга».

А уж если Алексей Силыч затевал какую работу, то к выполнению её он подходил со всей добросовестностью, задолго начиная собирать материалы, приглядывался к людям, как можно чаще старался бывать на кораблях, поближе к своим героям. Работал он не торопясь, разумно, со всех сторон изучая взятую тему.

На боевой башне маячат два лихих моряка, головы их обвиты чёрными ленточками флотских бескозырок. Жестокий ветер вот-вот готов сорвать моряков в гудящую пропасть очумевшего моря.

Разворачивается последний этап маневров: «неприятельские» корабли производят комбинированную атаку нашего линкора эскадренными миноносцами, самолётами и торпедными катерами. Эсминцы выпускают по нашему кораблю торпеды.

Линкор отражает атаки залповым артиллерийским огнем. На мостике – Ворошилов и Будённый, оба в непривычной для глаза морской форме. Климент Ефремович напряженно всматривается в горизонт, откуда ожидается атака подводных лодок.

– Ворошилов не подвержен качке, – с уважением замечает старший помощник. – В прошлом году шторм до десяти баллов доходил. Сколько народу укачало, боже мой! А ему и такой шторм был нипочём…

И вот звучит сигнал отбоя.

– Вас приглашают в каюту наркома.

Спускаемся вниз. В каюте всё командование.

За обеденным столом Климент Ефремович интересуется, какие впечатления получили писатели во время пребывания на кораблях.

– Всё, что мы увидели в эти дни, – говорит от нашего имени Алексей Силыч, – произвело на нас огромнейшее впечатление. И техника на высоте, и люди удивительные!

И Новиков-Прибой для сравнения даёт несколько острых характеристик адмиралам и командирам царского флота.

Все слушают его с огромным любопытством.

– Возглавлял эскадру, – говорит Новиков-Прибой, – бездарный самодур с жестоким, деспотическим характером, адмирал Рожественский. – И Алексей Силыч со знанием дела приводит примеры бесталанности командующего царской эскадры.

– Рожественский развивал у своих подчинённых раболепие, чинопочитание, погоню за орденами. Был такой адмирал Бирилёв, представитель старинной дворянской фамилии. Свои «боевые» способности он проявлял только в «крестовых походах» за орденами и крестами. Всю свою силу и энергию он отдавал тому, чтобы нахватать как можно больше иностранных орденов.

Медали, ордена, звёзды, большие и малые, не умещались на его груди, они разбегались по бокам и даже спускались к бёдрам. Адмирал сиял весь, как святочная ёлка, украшенная игрушками. Молодые офицеры острили: «Бирилёв не столько блестит умом, сколько своими звёздами».

Но матросы видели и понимали бездарность командования. Отсюда и рождалось их неуважение к своим командирам.

Ворошилов с глубокой заинтересованностью расспрашивает Новикова-Прибоя о «количестве вымпелов», принимавших участие в походе эскадры, об оснащении кораблей, о взаимоотношениях офицеров и матросов. Алексей Силыч, не задумываясь, даёт точные, исчерпывающие ответы.

Климент Ефремович с лукавым выражением поглядывает на сидящих вокруг стола представителей командования флота, будто хочет сказать: вот, мол, какие у нас писатели!

И когда в ответ на его вопрос о том, действительно ли японские адмиралы были настолько выше русских, что так легко могли расправиться с Тихоокеанской эскадрой, один из командиров начал восхвалять достоинства японцев, Новиков-Прибой смело вступил с ним в спор.

Даже сам их обожествлённый адмирал Того и тот был далеко не безгрешен. При встрече с русскими у Цусимы он перед самым боем начал сдваивать свои корабли, делать петлю на виду у всего нашего флота. Опытный флотоводец так никогда не поступил бы! Ведь только благодаря полной растерянности и природной бездарности Рожественского был упущен удобнейший момент для атаки и разгрома японской эскадры.

Разговор за столом всё более и более оживляется. Ворошилов расспрашивает о жизни писателей, интересуется их новыми книгами. Круг вопросов, который привлекает Климента Ефремовича, необычайно широк. Будённый говорит, что скоро на литературном фронте появится новый талантливый писатель – бывший боец Первой Конной, к книге которого он только что написал предисловие:

– Всеволод Вишневский. Хорошую пьесу сочинил. О Первой Конной…

Поездки на флот были очень важны для Новикова-Прибоя. Там он общался с героями своих будущих произведений, беседовал с ними. Отдав должное темам прошлого, писатель последние годы полностью посвятил отображению на страницах книг жизни советского Военно-Морского Флота.

– Мой новый роман расскажет историю роста и возмужания советского командира, – делился своими планами Алексей Силыч. – Я ярко вижу коренастую и сильную фигуру моего героя Захара Псалтырева. Этот человек, вышедший из гущи народа, благодаря природному уму, любознательности, труду и упорству достиг той цели, которая в дни его юности и самому ему казалась недостижимой. Революция помогла ему выявить свои врождённые таланты, она открыла ему широкую дорогу; идя по ней, вестовой Захар Псалтырев превратился в капитана 1-го ранга Захара Петровича Куликова. Я думал и о том, сколько на нашем флоте новых людей, занимающих высокие командные посты, людей, вышедших из рабочих семей, из далёких глухих сел и деревень…

Алексей Силыч успел написать лишь первую книгу задуманного романа. Война помешала ему полностью осуществить свой замысел.

Война.

В газетах и журналах печатаются очерки и рассказы Новикова-Прибоя о героях-воинах: моряках, пехотинцах, снайперах. По заголовкам этих небольших, оперативно написанных материалов молено определить их тематику: «Морские орлы», «Город-герой», «Снайперы», «Сила ненависти», «Русский матрос», «Волга», «Родина», «Мсти, товарищ!»

Алексей Силыч часто выступает перед воинами-фронтовиками.

Писатель жадно вглядывается в лица тех юношей, которых он встречал раньше на морских манёврах, – они стали суровее, мужественнее: будни войны закалили их души. Он расскажет об их подвигах во второй книге своей новой эпопеи. У каждого из них своя профессия, но, будь это боец морской пехоты Сивков, комендор Щербак, лётчик Сгибнев или снайпер Титов, – это люди подвига, чьи характеры ковались уже при Советской власти.

Писатель стремился запечатлеть великий подвиг советского народа. Но ту заветную книгу, о которой Новиков-Прибой мечтал столько лет, завершить ему не удалось. Нежданно-негаданно подошла беда – обнаружилась неизлечимая болезнь.

…Всего за несколько дней до этого мы направлялись с Алексеем Силычем в Клуб писателей. Там проводилась литературная декада, и он отослал свою машину на вокзал для встречи гостей из братской республики. Мы опаздывали. Пройдя до конца Кисловского переулка, где жил Новиков-Прибой, мы вышли на улицу Герцена и увидели идущий снизу троллейбус.

– Бежим! – крикнул Алексей Силыч.

И, чтобы не опоздать в клуб, мы бросились бежать к троллейбусной остановке. На расстоянии полуквартала, несмотря на свои шестьдесят с лишним лет, Новиков-Прибой не только догнал, но и обогнал меня и первым вспрыгнул на ступеньку троллейбуса. Его разгорячённое лицо дышало юношеским задором, свежий румянец всегда загорелых, обветренных щёк и жизнерадостный блеск смеющихся глаз говорили о его неистребимой молодости.

Таким он и остался в памяти – молодым, влюблённым в жизнь и людей..