Текст книги "Московские встречи"

Автор книги: Иван Рахилло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Слава

Утром 23 июля во всех газетах Советского Союза появилось правительственное сообщение:

«Беспосадочный дальний перелёт лётчиков Чкалова, Байдукова и Белякова.

Экипажу самолёта АНТ-25 было дано задание: пролететь без посадки по маршруту Москва – Баренцево море – Земля Франца-Иосифа – мыс Челюскина до Петропавловска-на-Камчатке. В дальнейшем, при наличии благоприятных условий и погоды, самолёту следовать дальше по направлению Николаевск-на-Амуре – Чита.

Экипаж самолёта блестяще справился с поставленным заданием. Пробыв в воздухе пятьдесят шесть часов двадцать минут, самолёт покрыл расстояние в девять тысяч триста семьдесят четыре километра, из них восемь тысяч семьсот семьдесят четыре километра по заданному маршруту и шестьсот километров на обход циклонов в районе Северной Земли и Охотского моря.

В тринадцать часов сорок пять минут товарищ Чкалов с исключительным мужеством и мастерством, в сплошном густом тумане, совершил посадку западнее Николаевска-на-Амуре, на маленьком прибрежном островке Удд».

И уже во все концы земли летели телеграммы корреспондентов иностранных газет, сообщающих о смелом перелете трёх русских лётчиков. Весь мир повторял имена героев.

Но Чкалов не думал об этом. Похаживая у самолёта, он вымерял глазом пространство для взлёта машины. Он до сих пор ещё не представлял всего значения совершенного им подвига. В своей жизни Чкалов очень редко, пожалуй, никогда не был доволен достигнутым. В его могучей душе жила вечная неудовлетворенность свершённым делом, и это чувство всегда заставляло его быть неутомимым в поисках нового. Он не думал сейчас ни об успехе перелета, ни о славе: мечты его уже были устремлены к новому перелёту, давно обдумываемому вместе с Байдуковым. Здесь, на полузатерянном островке, где, ударяясь о скалы, грозно взрывались, рассыпаясь снежными брызгами, штормовые волны такого же беспокойного, как и его мятежный характер, Охотского моря, он думал о перелёте через Северный полюс. Это была дерзкая мечта. Многие лётчики разных стран и национальностей мечтали о чести – первыми пересечь таинственное белое пятно полюса Неприступности.

Чкалов уже давно заприметил в сторонке возле кустарников однорукого охотника – нивха. То и дело поправляя на своих длинных, заплетённых в косу чёрных волосах старый меховой малахай, он нерешительно переминался с ноги па ногу. «Наверно, хочет о чем-нибудь спросить», – определил с улыбкой Валерий Павлович. И на самом деле, с тем удалым видом, когда говорят: была – не была, где наша не пропадала! – охотник, махнув рукой, отважно пошагал к самолёту.

Он молча остановился у края крыла, моргая своими маленькими, похожими на чёрные арбузные семечки глазками.

– Пхаин, – назвал он себя.

Валерий Павлович приветливо протянул охотнику руку. Знакомство состоялось. Из разговора выяснилось, что Пхаин всю жизнь провёл на острове, никогда отсюда не выезжал, не видел ни каменных домов, ни поезда, руку потерял на охоте.

– Правда ли, – наконец спросил охотник про самое главное, мучившее его, – будто Валерьян Павлыч Чкалов летал в Москве округ колокольни Ивана Великого и будто – то наденет картуз на крест, то снимет, то наденет, то снимет. Верно ли это?.. Поспорили мы тут.

Наивный вопрос нивха до глубины души растрогал Чкалова. Он обнял охотника за плечи и тут же подарил ему свою любимую трубку.

– Спасибо, друг, за такую добрую и лестную сказку. Где это только ты услыхал её?

– Слава впереди человека бежит.

– Нет, брат, не летал, но обязательно попробую, – пообещал Чкалов.

Этот разговор с охотником заставил его глубоко задуматься над своей судьбой. «Выходит, и здесь, за тридевять земель, о нас слыхали люди», – с радостным удивлением думал он, направляясь к берегу моря. Ему хотелось побыть одному со своими думами, помечтать немного. «Какой здесь суровый климат, – продолжал удивляться он, – а сколько вокруг прекрасных цветов!» – и он наклонился, чтобы сорвать фиолетовый ирис. К берегу Валерий Павлович подошёл с букетом пышных ирисов и нежных по окраске диких душистых роз. Он присел на прибрежный бугорок, заросший редкой травкой и кустами рыжего цепкого бурьяна.

Море бушевало. Над пенными волнами с пронзительными криками метались чайки.

Память не могла ещё объять полностью всех впечатлений, что вместила за время перелёта его душа. Вновь проходили перед его мысленным взором величественные и грозные картины опасных бурь, возникали таинственные облачные ущелья, сырые бездонные провалы, поднимались лиловые вершины горных хребтов, яростно катились валы иссечённого холодными дождями неспокойного моря, и в его душе рождалась торжественная музыка – низкий гул контрабасов, напоминающий суровый однообразный гул моря.

Из-за грохота волн он не слышал, как к нему уже несколько раз обращался невысокий худощавый человек в серой кепке, с измученным и небритым лицом. Его спутник в помятой шляпе, опустившись на одно колено, быстро фотографировал лётчика на фоне белой, отвесно вздыбленной волны.

На остров прилетели корреспонденты. Усадив Байдукова писать заметки о перелете, они разыскали Чкалова на берегу моря. Однако Валерий Павлович писать отказался наотрез.

– Мы сами напишем, – соглашались на всё корреспонденты, – вы только расскажите, поделитесь своими мыслями.

Пошарив по привычке в карманах и не найдя там трубки, Чкалов угрюмо пробасил:

– Ладно уж. Что там вас интересует?

Оба корреспондента вынули блокноты и ручки.

– Расскажите нам о вашем экипаже и в чём секрет успеха вашего беспосадочного перелета.

Валерий Павлович сосредоточенно вгляделся в туманное море.

– Пишите…

Неторопливо, обдумывая каждую фразу, Чкалов начал диктовать свой рассказ.

– Я люблю одарённых людей, и тем более, одарённых к лётному делу. Байдуков рос и формировался как лётчик на моих глазах. Я внимательно следил за его ростом. Пожалуй, я не ошибусь, если скажу, что каждый из нас, набивший руку на этом деле, с одного-двух взглядов, особенно во время полётов, может определить класс любого лётчика. Тем более я, наблюдавший за ним довольно продолжительное время. Профессия лётчика-испытателя обязывает внимательно относиться, вникать, изучать самые как будто бы незаметные для постороннего глаза явления. Это постепенно входит в кровь. Если машину изучаешь до самой доскональности, то человека – тем более. Егор Байдуков, как мастер воздушного ремесла, – явление незаурядное. Пожалуй, трудно во всём воздушном флоте найти равного ему лётчика, специалиста по вождению самолёта в тумане и облаках. – Чкалов помолчал немного и добавил: – Лично я затрудняюсь назвать такого. Когда машина врывается в склизкую, глухую, лохматую мразь и часами не видно ни земли, ни неба, ни даже крыльев самолёта, а Байдуков сидит на пилотском месте, зорко следя за показаниями приборов, можно быть спокойным и вполне уверенным в том, что машина выйдет из облаков в точно заданном направлении и в нормальном положении горизонтального полёта.

Поднявшись с земли, Чкалов продолжал свой рассказ, прохаживаясь мимо торопливо записывающих корреспондентов.

Насколько трудно водить машину в тумане, можно понять уже по одному тому, что даже птицы, попав в туман, теряют своё нормальное положение относительно земли. Уметь хорошо провести машину в облаках – это великое искусство. Тут на помощь слабому и неразвитому инстинкту человека изобретены приборы… Часто бывает, летишь, приборы показывают одно, а самому кажется, что самолёт идёт или с креном, или ещё в каком-либо неправильном положении. Лётчики, попадавшие в туман, хорошо знают эту тягостную, угнетающую раздвоенность. Вот почему я как профессионал высоко ценю и уважаю Байдукова.

Чкалов попросил папиросу и с чувством облегчения закурил.

– Как мы сошлись с Егором?.. Работая над испытанием новых конструкций, я все время думал о совершении какого-нибудь рекордного перелета. Этот случай вскоре представился. Как известно, Байдуков летел вторым пилотом с Героем Советского Союза Леваневским. По ряду причин им пришлось возвратиться обратно. Машину отправили на завод. И вот в начале 1936 года мы вместе с Байдуковым задумали на этой самой машине свершить рекордный беспосадочный перелёт. После рабочих полётов Егор заходил ко мне на Ленинградское шоссе, или я шёл к нему на квартиру, в Вадковский переулок, и там мы обсуждали все возможности и вероятности будущего перелёта. Вместе с Беляковым мы разработали наш план в малейших деталях.

Полёт был выполнен нормально. Мы решили поставленную задачу. Во время перелета и всех событий, связанных с ним, наша тройка окрепла, и я ещё больше привязался к Егору и Саше. Тут на деле я получил полное подтверждение их высокого класса как мастеров слепых полётов.

Оглядев недовольно серое, закиданное мокрыми овчинами облаков неуютное небо, Чкалов добавил:

– Но что тут толковать: Мы с Байдуковым просто обыкновенная физическая сила. А вот наша учёная сила – это Беляков. Удивительная голова! Когда Саша даёт курс, мы всегда спокойны. Мы доверяем ему больше, нежели приборам. Он и штурман первоклассный, и лётчик талантливый. Это сложное искусство – по солнцу, по ветру да по звёздам прокладывать дорогу в небе! Беляков – настойчивый, смелый, мужественный товарищ. Ему мы также многим обязаны в чёткости перелёта…

– Всё?

– Всё! – кивнул головой Чкалов.

Корреспондент в кепке недоумённо пощупал выпачканными в чернилах пальцами свой заросший щетиной, неопрятный подбородок и, переглянувшись с приятелем, громко рассмеялся.

– Любопытно бы узнать, а Валерий Павлович Чкалов принимал какое-нибудь участие в этом перелёте?

О себе Чкалов не сказал ни слова.

У Николая Островского

Нежнейшая полоса серебристого моря, будто занавеска, пересекает окно просторной веранды.

– Николай Островский приглашает в гости на новую дачу, поедем? – спрашиваю у Чкалова по телефону.

– С большой охотой.

Третьего дня Чкалов простудился и потерял голос, он говорит хрипло, с трудом.

Сегодня Островский будет выступать по радио: еду к нему пораньше – предупредить о встрече с героями, попутно надо заехать за испанским лётчиком. Это – сюрприз.

Белая дача, похожая на лёгкий парусник с открытой палубой, поставлена на взгорье, недалеко от нового моста. У входа, вытянувшись в струнку, стоят бессменные часовые – два тонких кипариса.

В это утро, как и обычно, Николая перенесли на веранду: слушать долетающий сюда гул волн для него большое удовольствие. Лежа на тахте с открытыми незрячими глазами и вслушиваясь в задумчивый шелест листвы, он нервно перебирал своими тонкими подвижными пальцами край одеяла.

– Мама, а когда должны включить микрофон? Я так волнуюсь: в первый раз по радио. Всю ночь не спал, боялся, чтобы речь из головы не вылетела…

Ольга Осиповна, держа в руке газету с очередной сводкой военных действий в Испании, переставляла на карте булавки с разноцветными флажками.

– Говорили, в двенадцать.

Осторожно открываю стеклянную дверь веранды.

– С добрым утром!

– Это ты? – Николай сразу умолкает, прислушиваясь. – А кто с тобой?

– Испанский лётчик.

– Лётчик из Испании! – Островский весь встрепенулся, ожил, засиял. – Убей меня бог, но это же чудеса! Мы только что с мамой говорили об испанских событиях. Садитесь, друзья, и немедля ни одной минуты рассказывайте, что там в Испании. Хорошо ли дерутся бойцы Интернациональной бригады? Как имя товарища? Почему он оказался здесь?

– Зовут его Родриго Гарсиа. В Сочи он лечится после тяжёлого ранения. У него перебита рука…

– По-русски он говорит?

– Ньемного, – ответил, улыбаясь, Родриго.

– О, в таком случае скорей расскажите обо всем, что происходит у вас там, на фронте, – взмолился Островский. – Мы так переживаем все ваши события. Как там воюет мой задушевный друг генерал Лукач?

– Генерал Люкач любимец республики Испанья…

С восторгом продолжая разглядывать Островского, испанец осторожно, чтобы не скрипнуть, присел на краешек соломенного кресла; из-под чёрных широких его бровей сверкали живые, полные жгучего любопытства глаза.

– Генерал Люкач вас передаёт свой боевой салюда!

– Щиро дякую, як кажут у нас на Украини!

Боясь утомить больного писателя, Родриго сжато рассказал о последних событиях в Испании.

Зазвонил телефон, с радиостанции просили дать пробу. Микрофон, укреплённый на спинке стула, пододвинули поближе к постели Николая.

На дворе прогудел автомобильный сигнал. Ольга Осиповна внесла на подносе фрукты и вино.

– Коля, к тебе гости.

– Кто там?

Герои уже поднимались по лестнице. Первым вошел Чкалов, за ним Беляков и Байдуков. Гарсиа почтительно встал.

– Знакомьтесь, друзья! Это – мама Николая…

Чкалов поклонился и поцеловал Ольге Осиповне руку.

– Матери, вырастившей такого славного сына… – прогудел он простуженно. – Ну, как вам тут живётся на новой даче?

– Спасибо.

– Волшебно, даже соловей по утрам поет, – улыбаясь ответил Островский. – Устраивается на сосне как раз против моего окна и начинает давать концерты. Работаем с ним вдвоём, в одном строю…

– Вдвоем, в одном строю, и славно получается.

Чкалов поднял голову, будто хотел увидеть на сосне соловья.

Островский невидящими глазами глядел в ту сторону, где находился Чкалов.

– Валерий Павлович, вы какого года рождения?

– Девятьсот четвертого.

– Выходит, мы одногодки! Тогда разреши перейти с тобой на ты, – предложил Островский. – Ничего не имеешь против?

– Отчего же, я с удовольствием! – Чкалов опустился в затрещавшее под ним соломенное кресло и полез в карман за портсигаром. – Однако я представлял, что ты не такой… Ну, как бы это сказать, ну, веселый…

Островский чистосердечно, от всей души рассмеялся, и было удивительно, откуда в этом навсегда прикованном к постели, обреченном на вечную неподвижность человеке столько брызжущей, лучистой жизнерадостности.

– Нашего брата, старого комсомольца, голой рукой не визьмёшь, – по-украински ответил Островский. – Мне некоторые врачи предсказывали, что я проживу лишь полтора года. А я сказал: ошибаетесь, проживу три! По их предсказаниям, я должен был уже умереть. Но – выжил. И вот теперь все на свете, даже физическую боль принимаю, как премию. Раз я ощущаю боль, значит я живу! А это – самое главное…

– Настоящий героизм, – с уважением сказал Чкалов.

– Какой это героизм, просто необходимость, – отмахнулся одними пальцами Островский, – А вот вы, действительно, геройский подвиг совершили: из Москвы на Дальний Восток! Такой перелёт через льды и пустыни… Вы ведь не знаете, друзья, что самой моей заветной мечтой было стать лётчиком.

– Не может быть!

– Да, да, – распаляясь, горячо заговорил Николай. – И ведь я даже в школу пилотов поступил. Даже медицинскую комиссию прошел, да чёртов глазник подвел, вредный старик попался. Разоблачил, что у меня один глаз совсем не видит. Это результат контузии в гражданскую войну. Наше поколение должно стать крылатым. И профессия лётчика была моей постоянной недосягаемой мечтой!

– У каждого своя мечта, – задумчиво возразил Чкалов, – А мне бы, например, в Испанию, переведаться с фашистскими асами, показать им нашу русскую хватку! От души завидую испанским лётчикам…

Испанец понял смысл фразы, сказанной Чкаловым.

– А мы, товарищ Чкалов, применяем в воздушных боях ваши метод работа: бьём фашисто по-чкаловски! Вас имья хорошо известно республиканским пилота…

Чкалов залился густым румянцем, и было странно видеть на этом мужественном лице выражение растерянности и смущения.

– Спасибо на добром слове. – Он неловко полез за чем-то в карман.

Байдуков и остальные гости деликатно отошли к карте Испании, где алым шёлковым шнурком и флажками была обозначена линия фронта.

Испанец вполголоса начал рассказывать о положении под Мадридом.

Оглянувшись через плечо – не слушают ли его, Чкалов наклонился к Островскому и, понизив голос, с дружеской задушевностью спросил:

– Слушай, Никола, а ведь, положа руку на сердце, трудно тебе, а?

Островский нахмурился, лёгкая тень усталости легла на его высокий открытый лоб.

– Кому другому не сказал бы, тебе скажу… Бывают такие минуты, боль схватывает всё тело, будто на костре горишь. Голова разламывается на части. Никакие лекарства не могут утишить эту страшную, нестерпимую боль. Стиснешь зубы и крепишься изо всех сил, чтобы случайным стоном не выдать матери своих адских мук…

– Понимаю, – сочувственно покачал головой Валерий Павлович.

– А так хочется жить, если бы ты знал, так хочется! – сдерживая волнение, страстным шепотом почти выкрикнул Островский. – Хочется жить, работать, драться… Мне так необходимо в Москву, к библиотекам и архивам. Книгу, книгу закончить во что бы то ни стало…

– В чём же дело?

– Ехать в Москву не разрешают. Боятся, дорогой умру. Старая история… А я не умру. Я не умру до тех пор, пока не закончу свою книгу. Я это твёрдо знаю.

– Да, брат, понимаю. – Чкалову, видимо, хотелось чем-нибудь поддержать, ободрить больного друга. – У каждого человека случаются в жизни такие, казалось бы, совершенно безвыходные положения, когда он бессилен что-либо предпринять…

– Неужели и у тебя такое бывает? – с надеждой встрепенулся Островский.

– Бывает. А твою мечту я понимаю. Сам мучаюсь.

– О чем же твоя мечта?

– Перемахнуть через Северный полюс.

– Смелая мечта! Так что же?

– Сказали, чтоб пока погодил… Никак не добьюсь разрешения. Плохой я дипломат, – махнул рукой Чкалов.

– Почта! – перебил его из-за двери зычный голос почтальона.

Островский повернул голову к дверям.

– Мама, свежие газеты! Дай их скорее сюда… Что-то там в Испании?

Беляков развернул газету и стал читать вслух сообщение из Мадрида:

«Самолёты противника подвергли жестокой бомбардировке окраину города, где ютятся беднота и мелкие ремесленники. Среди убитых – старики и дети. Сбито два бомбардировщика мятежников. Спасшийся на парашюте фашистский пилот захвачен в плен».

Пальцы Островского нервно затеребили край одеяла.

– Вот когда я особенно жалею, что не послан в Испанию. – Чкалов хмуро поглядел в сторону моря.

Резко прозвучал телефон, звонили с радиостанции:

– Через полминуты включаем вас без всякого предупреждения.

Островский заволновался: он был захвачен врасплох.

– Так быстро?

– Товарищи, полнейшая тишина – включаем микрофон…

На лбу Николая выступили мелкие капли пота. Прерывающимся от волнения голосом он не сказал, а выдохнул сто раз обдуманную за ночь первую фразу:

– С большой гордостью и радостью вхожу я на эту невидимую для меня трибуну…

Чкалов заботливо приподнял его под спину вместе с подушкой.

– Друзья мои! Я горячо жму ваши руки. Ваши молодые сердца должны чувствовать биение моего сердца. Для вас я живу… – Островский постепенно овладевал собой, голос его креп, молодел. – Мы хотим мира, мы возводим хрустальное здание коммунизма. Но было бы предательством забывать о том, что нас окружают злейшие, кровавые враги…

Поддерживая под голову Николая, Чкалов видел, как на виске Островского отрывисто, как электрическая искра, пульсировала тонкая голубая жилка.

– …И если фашизм, эта бешеная собака, бросится на наши рубежи, то миллионы молодых бойцов встанут под ружьё, и первыми из всех ответят ударом на удар наши храбрые лётчики, которых я приветствую в лице дорогих моих друзей – Чкалова, Байдукова и Белякова.

От волнения Островский больше уже не мог говорить.

– Да здравствует великое сегодня и ещё более прекрасное и ещё более замечательное наше завтра! – выкрикнул он напоследок.

Валерий Павлович бережно опустил подушку. Ольга Осиповна сложенным вчетверо голубым платочком заботливо вытерла пот на лбу уставшего сына.

Откуда-то с улицы долетела музыка духового оркестра. На веранду с огромным букетом роз вбежала сероглазая, подстриженная под мальчика школьница в пионерском галстуке.

Она остановилась, ошеломленная присутствием множества незнакомых людей. Потом серьезно, негромким голосом сказала:

– Примите от нас эти розы. Мы слушали сейчас вашу речь. Мы клянемся защищать нашу Родину до последней капли крови!

Нежная краска волнения взбежала на бледные щеки Островского.

– Как я счастлив, друзья мои, кто бы знал! Как тебя зовут, девочка?

– Зоя, – вполголоса ответила она.

– Спасибо тебе, Зоя! А цветы героям передай.

Взяв девочку за подбородок, Валерий Павлович по-отцовски ласково поцеловал её в чистый лоб. Букет он бережно положил на постель Николая.

Глаза испанца горели.

– Я еду Испанья!

Чкалов молча протянул испанцу руку.

– Друзья, подойдите же ко мне! – Островский с признательностью положил свои прозрачные, тонкие, как свечи, восковые пальцы на смуглую руку испанца и на широкую, полную силы и жизни, мужественную руку Чкалова.

– Один за всех, все за одного!