Текст книги "Сказки русских писателей. 5-6 класс"

Автор книги: Иван Тургенев

Соавторы: Михаил Лермонтов,Алексей Толстой,Николай Лесков,Владимир Короленко,Леонид Андреев,Павел Бажов,Михаил Салтыков-Щедрин,Всеволод Гаршин,Владимир Одоевский,Владимир Даль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

И вдруг поднялся ветер, зашатались деревья, заскрипели, треск и вой пошёл по лесу. Помутилось в глазах у Трусивого, покатились палицы на землю, опустились рученьки могучие. «Конец пришёл!» – мелькнуло у него в голове.

Вот выскакивают на него из-за деревьев чудища косматые, безобразные, гадкие, машут своими тёмными крыльями, шипят, свистят, грозно сверкают на него огневыми очами. То весь лес с верхушек до корней ползучих красным полымем осветит, словно заревом, то вдруг тьма кромешная упадёт. А по лесу-то из конца в конец хохот, грохот раскатывается, гул гудит, стон стоит… Тут почудилось Трусивому, что кто-то мохнатой лапой хватает его за ноги, за шею, тащит за волосы, за бороду дерёт, а отмахнуться – моченьки нет. Набралось много силы бесовской, а Трусивому с перепугу показалось её вдвое более. Лесная сила всё прибывала да прибывала; сползалась, слеталась она со всех сторон… Шатнулся Трусивый с тропинки и побежал от неё без оглядки, как заяц… Разом всё смолкло. Оглянулся Трусивый – нечисть исчезла, а всё было спокойно и тихо в глубине лесной. Стал он искать тропинки; нет тропинки, – и найти не мог. Так он с той поры и пропал без вести…

* * *

Напрасно ждала нищая братия своего могучего богатыря, не дождалась и решила, что, видно, с ним что-нибудь недоброе приключилось. Выбрали опять сильного, крепкого да смелого, разудалого, лихого молодца – Любивого. Даром, что молод был Любивый, но в силе его никто не сомневался – ни стар, ни мал; смелость свою он уже доказал не однажды на деле. Человек был жизни хорошей, примерной…

Взял он с собой одну дудочку и смело вошёл в лес. Тотчас же, за первыми деревьями, увидел он избушку и, недолго думая, постучал кулаком в окно.

– Кто тут есть? Отзовись-ка! – крикнул он без всякой опаски.

Отодвинулось оконце, выглянуло в него заспанное старушечье лицо и послышался брюзгливый, недовольный голос:

– Эк тебя развозило! Ополоумел, что ли!..

– Скажи-ка мне лучше, – перебил молодец, подбоченившись, – как тут пройти в середину леса к баушке, что живёт на свете ровно триста лет и три года?

– Прыток ты, я вижу! Прыток… Да путь-то долог! Смотри, парень! – брюзжала старуха. – Не умаялись бы твои косточки, не изменила бы тебе твоя молодость. Укатали не одного такого бурку, как ты, крутые горки. Знай же: нападёт на тебя наша сила лесная, станет пугать тебя…

– Не боюсь я вашей силы лесной… Выходи! Ещё поборемся! – промолвил молодец.

– Эх ты, шустрый какой! – заметила старуха. – Ну ладно! Не испугаешься ты наших образин лесных… Положим, так! Да человек-то ты молодой; не мечом, а тонким волосом, не с побоями, с лаской снимут с тебя голову. Не от тёмных страхов, не от зелья или какого-нибудь дурмана закружится твоя победная головушка; закружится она оттого, что жизни в тебе много, – вишь, как она в тебе кипит, по жилочкам ходит, переливается… По глазам твоим вижу, что ты ласков, много мягкости в тебе…

Правда, в Любивом жизни было много, – кипела и била она, что твой горный ключ. Правда и то, что он был человек мягкий…

– Не страхом, так соблазном станет донимать тебя наша сила лесная! – шамкала старуха. – Боек ты, а она посильнее тебя. Помни же: не сворачивай с тропинки! Свернёшь с неё – прощайся с крещёным миром. Пропадёшь! Не дойти тебе до баушки да не найти дороги и назад… Будешь ты блуждать веки вечные в нашем лесу неисходном.

– Не грози! Не испугался! – сказал Любивый, тряхнул своими русыми кудрями и смело пошёл вперёд, по указанию старухи.

А старуха ему вслед только молча улыбнулась, оскалив свои отвратительные зубы, потом окошечко захлопнула.

Едва Любивый сделал два-три шага в глубь дремучего бора, как вдруг со всех сторон поднялись на него нечистые силы – завыли, заголосили, завизжали, словно тысячи народа живьём жарились на сковороде. Страшилища машут своими тёмными крыльями, стонут, ревут, – треск и вой расходятся по заколдованным дебрям. Махнул Любивый своей дудочкой и пошёл вперёд. Мигом всё исчезло и по-прежнему тихо стало в лесу. Вокруг немного посветлело…

И видит Любивый: в стороне хатка стоит, а у той хатки, на крылечке, под навесом сидит молодица, такая нарядная да пригожая, что Любивый загляделся на неё. Шаль на молодице расписная, разноцветная; на ножках – сапожки красные сафьяновые; на руках жемчуг, жемчуг на шее, а в ушах драгоценные камни горят…

– Зайди, добрый молодец, ко мне на перепутье! – зазывает его молодица и ласково машет ему рукой. – Зайди! Отдохни немного…

– Не устал! – говорит Любивый.

Тут молодица выбегает к нему на дорогу, раскраснелась вся, как маков цвет, хватает его белой рученькой за рукав и молит:

– Пожалей меня! Ведь я измучилась по тебе… Ночью не спится мне, днём покоя нет… Уж я давно ждала, насилу дождалась тебя, моя радость!.. Да ты хоть в хатку-то ко мне загляни! Посмотри, как в ней привольно. Не найти тебе уголка уютнее, хоть весь свет пройди… Не ходи! Останься! Я буду лелеять тебя, как дитя малое, буду веселить тебя в скучный час, стану петь тебе такие песни, что ты сам от них никуда не уйдёшь. Ты не увидишь, как в довольстве, в радости – с верною, покорною женой – твоя жизнь пройдёт и тихо закатится, как вечер красный…

Любивый рассказал, по какому делу он идёт.

– Сбрехнул старик, а вы и послушались… – возразила молодица. – Ах! Тебе предстоит трудный путь, далёкий путь… Много опасностей на нём! Для чего гоняться за несчастьем, когда можно счастье взять? Останься!

– Братья меня послали! – твердил Любивый.

– Братья! – передразнила его молодица. – А братья ничуть не пожалеют тебя… Темны у твоих братьев головы… Измучишься ты понапрасну, пропадёшь где-нибудь на дороге, лютые звери тебя растерзают, вороньё выклюет очи твои светлые, умрёшь ты безо времени – без радости, а братья мигом забудут тебя, как будто ты и не жил на свете… Если же ты и не погибнешь, то всё-таки не найти тебе баушки; ничего ты не узнаешь о своём деле. С пустыми руками к своим братьям воротишься!.. Они тебя же и обесславят, над тобою же и надругаются. Не стоит умирать за них! А здесь-то, смотри, какое приволье!..

Любивый вырвал у молодицы свой рукав и пошёл вперёд. Та повалилась ему в ноги.

– На кого же ты покидаешь меня! – слёзно взмолилась она. – Сокол мой ясный! Останься! Постой!..

Но Любивый даже не оглянулся. Не хотел он изменять своей нищей братии.

Идёт он и видит: на берегу голубого озера, в мягкой густой траве, посреди цветов, под развесистыми деревьями лежит красавица, вся тёмными волосами, как шёлковой волной, позакрылась. Глаза светят из-под бархатных ресниц, как звёздочки ясные из-за чёрных облаков. Губки алые полураскрылись… Смотрит Любивый, дивуется. И во сне-то не приходилось ему видеть таких чудес…

– Иди ко мне! – зовёт его красавица. – День жарок, а здесь – прохлада и тень; трава здесь мягка, цветы душисты… Ты устал, а путь далёк, пустынен. Приляг, отдохни! Смотри: острые камни тебе все ноги изрезали, колючий кустарник все руки тебе исколол. Лицо твоё в крови… Это ветки в лесу так исхлестали тебя! Ты весь в пыли… Иди же сюда! Вот чистое озеро… Выкупайся! А потом отдохни…

И своим чудесным, чарующим голосом красавица тихо поёт:

Мы живём здесь без печали —

В тишине лесной…

Красавица, как будто в забытьи, то откидывает свои тёмные волосы, то снова бросает их на себя. Она манит, зовёт Любивого. Она издали обжигает его своими блестящими, огневыми очами и влечёт неотступно. Она говорит:

– Отдохнёшь, освежишься и с обновлёнными силами снова пустишься в путь – бодр и весел.

Не помня себя, Любивый уже готов сделать шаг к красавице, но вовремя вспоминает он зловещие слова старухи, отворачивается и, махнув рукой, идёт вперёд.

Идёт он, идёт и вдруг видит: сидит под деревом, пригорюнившись, молодая девушка и такая грустная, такая печальная, что, кажется, зверь лютый пожалел бы её, самая кровожадная тигрица с материнской нежностью поласкала бы своею лапой её поникшую головку. Сидит девушка, опёршись на колени руками, и тихо плачет… На ней чёрное траурное платье, застёгнутое наглухо, и никаких украшений. Только в виде украшения распустились по плечам её мягкие белокурые волосы… Любивый слышит, как девушка всхлипывает.

– О чём ты, девушка, плачешь? – спрашивает он её, а у самого сердце надрывается от жалости.

Она вздрагивает при звуке его голоса, как бы не заметив его прихода, и отнимает руки от своего разгоревшегося лица. Доверчиво смотрит она на Любивого своими голубыми глазами, полными слёз, – такими глазами, кажется, только ангелы смотрят на небесах.

– Как мне не плакать! – со вздохом говорит она. – Я – сирота. Нет у меня ни отца, ни матери и никого из родных на всём свете. Друга нет… Ох, тяжко-тяжко мне!.. Был у меня жених, вместе мы с ним росли, играли. Я думала: мы вместе и жизнь проживём. Как я его любила! Как любила! А он бросил меня, променял на богатство… Были у меня братья, пятеро таких же молодцов, как ты, – смелы были мои братья: оттого теперь их и нет со мной. Они поплыли в море спасать погибавших. Разразилась страшная буря… Они не спасли погибавших, да и сами теперь лежат на дне морском. Вот я и осталась одна, хожу в лесу, выхода не нахожу… А тёмная сила со всех сторон наступает на меня…

Слёзы застлали глаза девушки; её милая белокурая головка опять понурилась. Как железными тисками сжалось сердце у Любивого. «Бедная ты, бедная!» – вырвалось у него прямо из души. Невыразимо стало жаль ему одинокую, брошенную девушку… Сошёл он с тропинки, сел рядом с девушкой и стал утешать её. Чем более смотрел он на неё, тем она казалась ему лучше, милее.

– Не плачь! – говорил он ей с участием. – Осуши слёзы, посмотри веселее на белый свет, улыбнись приветно! Раны всякие залечиваются, время исцеляет и великое горе… Не плачь! Ну, не плачь же!

Так он говорил нежно, ласково…

– Ты – добрый человек! – промолвила девушка. – Не гони же меня от себя, я всюду пойду с тобою! Станем делить и радость и горе, станем вместе бороться с силой лесной… Согласен?

Любивый взял крепко девушку за руку, наклонился и поцеловал её.

– О да! Согласен! – в восторге шептал он, позабыв слова старухи о том, что не мечом, а тонким голосом снимут с него голову. – Теперь, – говорил он, – мы пойдём с тобой рука об руку через этот тёмный лес смело, бодро, весело. Теперь мы не будем унывать.

Как в чаду похмелья, закружилась голова у доброго молодца. Прошло ни много ни мало времени, очнулся он. Девушки-друга, верного спутника, как не бывало! А Любивый, вместо неё, обнимал серый, мшистый пень старой берёзы… Тут он догадался, что сердце ввело его в обман, что его верная спутница была лишь одно лживое видение… Вокруг него, как тёмные тени, толпились высокие деревья, грозно, зловеще помахивая над ним ветвями, словно желая промолвить: «Теперь ты наш – и навсегда!» Они со всех сторон протягивали над ним, как над своею жертвой, толстые, сучковатые ветви, как длинные, цепкие руки, словно собирались схватить его и удержать. И удержали… Куда он ни шёл, от деревьев не мог уйти, не мог убежать от их ветвей, тянувшихся за ним. Они его ловили на каждом шагу, цеплялись за его одежду, хватали за руки, за плечи и страшным явственным шёпотом говорили: «Стой! не уйдёшь!..» И в то же время густая, ползучая трава ему ноги опутывала, и он напрасно бился в ней, как в зелёных сетях, украшенных цветами.

Сгинул Любивый…

* * *

Ждала-пождала нищая братия своего удалого молодца, не дождалась; догадалась, что, видно, напрасно пропадают силы богатырские в том проклятом лесу.

– Кто ни пойдёт, никто не возвращается… Что за чудо! – рассуждали люди. – То ли не силён был у нас Трусивый, то ли не смел был Любивый! Какого же ещё надо!

– Не на таковских, видно, мы попадаем! – молвил один оборванный мудрец. – Давайте-ка бросим жребий! Это будет вернее.

Сказано – сделано.

Созвали всех людей оборванных, холодных и голодных, бросили жребий. Упал жребий на Ваню – мальчугана по десятому году. Все диву дались, но никто не прекословил… Ванина мать слезами обливалась, но не удерживала своё детище, пустила его на все четыре стороны ради мирского дела. Плача, она говорила:

– Ступай, Ваня! Послужи миру верой и правдой! Не для того я тебя на свет родила, чтобы тебе на печке лежать… Иди, потрудись!

Плачет, а сама сына в путь снаряжает. Целует, милует, а сама отталкивает: Иди! Уходи!..

Сколько палок Ване ни давали, все ему оказывались не под силу. Сорвал Ваня голубой цветочек в поле и отправился в путь.

– Прости, дитятко! – стонала мать. – Ты, может быть, проведаешь о нашем кладе, да меня-то в живых не застанешь, ко мне на могилу придёшь…

А Ваня идёт – ушёл. Вошёл он в лес и прямо – к избушке: стук-стук!

– Коли есть душа живая, откликнись! – вскричал Ваня.

Выглянуло в оконце сморщенное старушечье лицо.

– Как тут у вас пройти к баушке, что живёт на свете триста лет и три года? – храбро спросил её Ваня-Юныш.

– Где же тебе дойти туда! – прошамкала старуха. – Путь дальний и опасный… Страшилища окружат тебя… А сойдёшь с тропинки – и пропал: ни к баушке не дойдёшь, ни домой не возвратишься! Пропадёшь, как червь…

– Не стращай! Дорогу-то только укажи… – проговорил Ваня.

Старуха молча указала на заросшую тропу. Ваня сказал «спасибо» и пошёл.

Напали на него страшилища ужасные, завыли, закружились кругом него, не дают прохода, визжат, скалят зубы, словно съесть хотят. Ваня нахмурил брови, махнул цветочком и смело двинулся вперёд. Страшилища мигом исчезли, гробовое безмолвие воцарилось в лесу… Прошёл Ваня-Юныш ни много ни мало и видит: в стороне, неподалеку от дороги, стоит избушка, у избушки на завалинке старушка сидит, пряжу прядёт и не столько прядёт, сколько нитки рвёт. Увидала она Ваню и зовёт к себе.

– Куда ты один идёшь, Ваня? – ласково говорила старушка. – Ступай-ка лучше ко мне, будешь ты у меня за сына любимого… Я тебя накормлю, напою и одену, и обую. Жить тебе будет привольно. И мне-то веселее… Видишь: я – одна-одинёхонька в этой лесной глуши. Иди, голубчик!.. Дорогой-то ещё, пожалуй, тебя обидят. Мало ли что может случиться! Змея ужалит, волк закусит, разбойники могут напасть… Жаль мне тебя, малого!

Уговаривала, уговаривала старушка – напрасно. Напрасно жалостливо покачивала она головой: не могла она сманить Ваню… Он всё своё твердит: «Нет! мне к баушке нужно»… – и ушёл.

Идёт Ваня – то песенку запоёт, то вспомнит о матери, о своей братии нищей и думает: как ужо он обрадует их, когда из леса возвратится здоров и невредим, принесёт ответ от старой бабушки, – и вдруг он, Ваня-Юныш, откроет большим и умным людям заветную тайну… Смотрит Ваня: сидит под деревьями молодица, такая красивая, такая добрая с виду, и на коленях у неё разложены всякие сласти: конфеты, печенья, пряники заморские, орехи и всякая всячина. Молодица подзывает к себе Ваню и ласково-приветливо улыбается.

– Иди сюда! Отдохни! Гостинцев дам! – говорит она, протягивая ему кисть сочного винограда. – Ведь ты устал, бедняга! Пить-есть тебе хочется… Вот булка сдобная, вот пирог! Кушай на здоровье, сколько хочешь, досыта…

Правда, Ваня устал и пить и есть ему хочется до смерти, пристально смотрит он на пирог и на лакомства. Пересохло во рту… Хоть бы одну ягодку в рот положить! Всё же полегче бы стало…

– Нельзя мне с тропинки сворачивать! – говорит он, невольно оглядываясь на ласковую молодицу.

А та манит его к себе, показывает ему гостинцы один другого лучше… Ваня ушёл.

Порой Ване грустно становилось, брало его раздумье о том, что он, пожалуй, заблудится в этом тёмном, дремучем лесу, не видать ему своей братии нищей, не застать ему матери в живых. Вдруг Ваня слышит вблизи весёлые крики, смех и хохот. Смотрит: на лужайке дети играют – бегают, ловят друг друга, обручи катают, мячи перебрасывают, прячутся за кустами, аукаются. Весело детям, зовут они Ваню играть, показывают ему игрушки. И что же это за игрушки! Таких игрушек Ване и во сне не снилось… Большие нарядные куклы-барышни «на пружинах» сами по лугу ходят, раскланиваются, головками кивают. Ручки у них лайковые, головки фарфоровые, розовые щёки, блестящие, но безжизненные глаза, – словом, как настоящие, живые барышни. И тут же игрушечные лошади, собачки, барашки, колясочки. Целые города выстроены. По луже корабли плавают, а на берегу лужи крепость выстроена, и перед крепостью картонный генерал потешно командует картонными солдатиками… Остановился Ваня, глаза у него разбежались. Очень захотелось ему посмотреть вблизи на эти игрушки, но вспомнил о братьях и, махнув цветочком, пошёл далее.

Идёт Ваня, но песенок уже не поёт, шибко закручинился. Дремота нападает на него, жажда томит его нестерпимо, голод мучит, усталость одолевает… Вдруг встречается ему старик. Длинная седая борода у старика спускается за пояс; чёрная змея у него на плечах извивается. Старик опирается на костыль и всё смотрит в далёкое небо своими тусклыми очами.

– Как мне пройти, старичок, к баушке, что посреди леса живёт? – спросил его Ваня.

– Дойдёшь ты скоро до такого места, где три тропинки в разные стороны расходятся… – ответил старец, смотря на небо и поглаживая свою серебристую бороду, между тем как змея у него на плече ворочалась и шипела. – Одна тропинка идёт прямо, другая – вправо, третья – влево. Ты иди прямо! Выйдешь ты на полянку и увидишь на той полянке избушку с красным оконцем… В ней-то баушка и живёт.

Ваня простился со стариком и отправился далее.

Прошло ни много ни мало времени. Выходит Ваня на полянку и видит избушку с красным оконцем; на её крыше – на самом коньке – сидел чёрный ворон и каркал прямо на восток. Густые деревья окружали избушку своею зелёною тенью. Войдя в избушку, Ваня увидел на лавке старуху, старую-престарую. Рядом с ней на лавке сидел белый кот и пел свои песни. На жёрдочке, протянутой над головой старухи, висели какие-то сухие травы и цветы, и тут же сова сидела, вытаращив свои большие круглые глаза.

– Откуда и кто ты такой есть? – спросила Ваню старуха.

– Я – посланец к тебе от нищей братии! – ответил он, спокойно усаживаясь рядом с баушкой и с её белым котом.

– Что же тебе от меня надо? – продолжала старуха, брюзгливо посматривая на него.

– Сначала, баушка, дай мне помыться, накорми, напои меня, дай выспаться, а потом я и поведу с тобой речь… – сказал Ваня.

Но не вдруг сладил он со старухой. На каждом шагу она ему перечила… Попросил он у баушки помыться, принесла она ему в корыте воды со льдом. Ваня сказал, что в ледяной воде он не моется, тогда старуха притащила ему кипятку. Наконец, когда Ваня сильно нахмурился, она затопила баню. Вымылся Ваня отлично мылами пахучими, цветочным веником попарился… Когда после того Ваня попросил есть, старуха принесла ему чёрствый, сухой хлеб, совершенно чёрный, сожжённый в уголь, потом принесла щей горьких – горче полыни. Наконец-то уж Ваня добился у неё всяких вкусных кушаний и даже целого блюда сластей… Ваня повеселел, распоясался и попросил пить. Старуха принесла ему в ковшике мутной водицы. Ваня, не говоря ни слова, выплеснул её за окно. Потом она принесла какого-то кислого квасу – кислее уксуса. Но Ваня добился своего: принесла-таки ему старуха чару мёда сладкого.

– Теперь бы ещё поспать надо! Постели-ка мне постель, баушка! – сказал Ваня и стал разоболокаться.

Старуха принесла ему осиновую плаху; потом вытащила откуда-то дырявый, грязный и пыльный половик и бросила на пол, у самой двери. Ваня опять нахмурился. Тут уж старуха постлала ему в переднем углу мягкую постель, белой простынкой накрыла, положила пуховую подушечку и шёлковое одеяльце. Выспался Ваня на славу и, выспавшись, рассказал старухе своё дело.

– Вот я пришёл к тебе, баушка, узнать, – закончил Ваня, – что могло быть у нищей братии и что нужно сделать для того, чтобы несчастные себе счастье завоевали?

– А Разрыв-трава у вас есть? – строго спросила баушка.

– Такой травы, кажется, у нас нет! Не слыхал что-то… – сказал Ваня, подумав и качнув головой.

– Как же вы хотите без Разрыв-травы обойтись? – нахмурив брови, промолвила старуха. – Будете вы без неё пытаться, да всё неладно… Ну, слушай же теперь, запомни всё толком и передай своим… – сказала старуха и начала своё повествование:

«Давно-давно жили на свете злые разбойники. Перед смертью злые разбойники зарыли в землю свой великий клад. Одна великая волшебница видела, как разбойники зарывали в землю свой клад, и положила на этот клад своё заклятье. «Клад скоплен не добром, скоплен от крох, от слёз и крови людской, к обобранным людям он и перейти должен! Пусть он пока остаётся на земле! Когда люди завладеют Разрыв-травой, тогда клад достанется им!..»

– Вот, мальчуга, так и скажи своим! – закончила баушка своё повествование. – Скажи: клад у них под ногами лежит в земле, они ходят по нём. Видеть его можно, а вытащить трудно. Скажи, если отыщут скоро Разрыв-траву – ладно, не отыщут – пусть пеняют сами на себя, придётся подождать! Скажи: когда станут вырывать клад, чтобы каждый из них носил на груди, ближе к сердцу, эту Разрыв-траву. Но скажи им ещё: клад с каждым днём уходит в землю всё глубже и глубже… Ну, теперь прощай! Спать хочу.

Сказала и полезла на печь. А белый кот по-прежнему сидел на лавке и мурлыкал какую-то загадочную песенку. Сова по-прежнему таращила свои круглые оловянные глаза.

Попрощался Ваня со старухой и отправился в обратный путь. Но из леса он выходил не так бодро, как входил в него. В ногах его чувствовалась слабость, руки дрожали, спина побаливала, словно была палками отколочена, и его спутник – цветочек, сорванный им в поле перед отходом в лес, завял и облетел, – остался от него один стебелёк. Идёт Ваня потихоньку – шатается, пойдёт поскорее – за кочки, за корни дерев запинается, чуть не падает. Он стал худо видеть: в глазах точно туман стоит. Подошёл Ваня к тихому ручью напиться, поосвежить свою голову. Голубая речка в зелёных, цветущих берегах казалась зеркалом в изумрудной оправе. Наклонился Ваня, заглянул в спокойную воду и сам не поверил своим глазам, взглянул ещё раз попристальнее, пониже склонился над водой… Вода чиста, невозмутима; полуденное солнце ярко светит с безоблачных небес, – и Ваня сознаёт, что он не спит, не грезит, а живёт наяву. И всё-таки ему как-то не верится… В воде, как в ясном зеркале, увидел он своё лицо – сухое, жёлтое, всё в глубоких морщинах, увидел тусклые, угасшие глаза, увидел на голове, вместо своих кудрей, седые пряди, увидел седую бороду… Где же его молодые, блестящие глаза, где его румяные щёки, его беззаботная улыбка, где Ваня-Юныш? Ваня успел состариться… Долго же, значит, он пробыл в заповедном лесу.

* * *

Радостно встретила Ваню нищая братия. «Первый-то из трёх посланцев выбрался, наконец, из проклятого леса!..» Ванины сверстники за это время также стариками стали, а из тех стариков, что провожали его, остался в живых один, да и тот, кажется, уж не вполне сознавал: живёт ли он.

Насилу отыскал Ваня могилу матери, припал к ней головушкой, словно хотел услышать: что происходит в могиле.

– Родина моя! – шептал он с любовью. – Не привелось нам увидеться! Всю жизнь проблуждал я в тёмном лесу, боролся с лесными страшилищами, всю молодость свою убил в скитаниях тяжких… Твою заповедь сын твой исполнил: он узнал великую тайну о кладе и откроет её своим бедным братьям.

Так говорил он. А могила молчала, только густая, зелёная трава на ней по ветру наклонялась. Почти рядом с могилой матери нашёл Ваня и могилу той, которую прочили ему в невесты. Провожая, она просила Ваню принести ей из леса цветов. Он принёс их и бросил на могилу.

– Жених твой сделал своё дело! – молвил он, склонившись над зеленеющим бугром. – Спи, моя прекрасная невеста! Твой жених счастье с тобою променял на тяжёлое дело… но он верен остался тебе, не променял он тебя на те блестящие, лживые видения, что мерещились ему в лесу…

Явился Ваня на сходку – отдавать миру отчёт. Оказалось, что Разрыв-травы ни у кого не было. Братия приуныла, но всё-таки пожелала достойно отпраздновать возвращение Вани и устроила пир… Не на мягких ложах утопали пирующие, – лежали они на голой земле; не ясное небо синело у них над головой, – низко ходили над ними тёмные, грозовые тучи; не музыка гремела на том пиру, – сердитый, порывистый ветер свистал и шумел кругом, по опустевшим, молчаливым рощам и лугам, утопавшим в тумане; не цветущие и весёлые девы забавляли пирующих, а ходили между ними какие-то бледные привидения. Не мёд пили на том пиру, но воду ключевую, не белым калачом закусывали, но чёрствою коркой; не весёлые песни пели, сидели и пели песни заунывные. И на председателе пира красовался венок не из пахучих, роскошных цветов, а из колючего терния…

Стали искать Разрыв-траву, искал и старый и малый, насилу нашли несколько пучков. Сто человек добыли эту траву и носили её на груди, у сердца; остальная же братия осталась без Разрыв-травы. «Ведь баушка сказала: без Разрыв-травы нельзя взять клад, но найти его можно и без неё, ведь он тут же, у всех под ногами лежит; ведь по нём почти ходят… А разве попытаться? Благо, сто человек заручились Разрыв-травой»… Так рассудила нищая братия.

Принялись рыть. А клад-то оказался уж очень глубоко. Рыли-рыли, не одну сотню лет рыли, наконец, дорылись кое-как. Немного открыли клад, – и видят: злато и серебро, и каменья самоцветные. Всё недро земли словно жар горит. Но все эти драгоценности сплавились в одну сплошную громадную массу, и эта масса пластом залегла по всей земле – от края до края. Ясное дело, что нужна была великая сила для того, чтобы поднять этот глубоко зарывшийся громадный и тяжёлый клад. Тяжёл был клад, трудно было поднять его. Ведь Разрыв-трава оказалась только у сотни человек, а остальной народ пришёл с пустыми руками. Как же быть? «Надо попытаться! – сказали люди. Все помнили, что клад, по словам баушки, с каждым днём уходит глубже в землю. – Если не поднимем сегодня, завтра будет ещё труднее!..» Решили и взялись за один конец клада, стали поднимать. Тогда вдруг солнце померкло, и от земли до самых далёких звезд встали на небе страшные тени злых разбойников. Едва лишь тронули клад, тени разрослись в чёрные тучи и омрачили всё небо. Разразилась гроза, загрохотал гром. Поднялось страшное землетрясение… Толстые, вековые стены, поросшие мохом, разваливались, старинные здания разрушались; горы дали трещины, море разбушевалось… Так люди и не могли достать клад.

Но голь не унывает. Нужно найти более Разрыв-травы; нужно, чтобы каждому досталось по стеблю этой заповедной травы; нужно, чтобы каждый носил её на сердце. Идут дни, годы… Осенью лист на деревьях желтеет и опадает, зимой снежною белою пеленой покрывается земля, весной цветы расцветают, облака плывут по небу, тают и исчезают, цветы облетают, люди рождаются и умирают, – и всё идёт своим чередом. А люди собирают Разрыв-травы всё более и более, всё ждут, надеются и верят в то, что долго ли, коротко ли они достанут клад.

Всеволод Михайлович Гаршин

(1855–1888)

Сказка о жабе и розе

Жили на свете роза и жаба.

Розовый куст, на котором расцвела роза, рос в небольшом полукруглом цветнике перед деревенским домом. Цветник был очень запущен; сорные травы густо разрослись по старым, вросшим в землю клумбам и по дорожкам, которых уже давно никто не чистил и не посыпал песком. Деревянная решётка с колышками, обделанными в виде четырёхгранных пик, когда-то выкрашенная зелёной масляной краской, теперь совсем облезла, рассохлась и развалилась; пики растащили для игры в солдаты деревенские мальчики и, чтобы отбиваться от сердитого барбоса с компаниею прочих собак, подходившие к дому мужики.

А цветник от этого разрушения стал нисколько не хуже. Остатки решётки заплели хмель, повилика с крупными белыми цветами и мышиный горошек, висевший целыми бледно-зелёными кучками, с разбросанными кое-где бледно-лиловыми кисточками цветов. Колючие чертополохи на жирной и влажной почве цветника (вокруг него был большой тенистый сад) достигали таких больших размеров, что казались чуть не деревьями. Жёлтые коровяки подымали свои усаженные цветами стрелки ещё выше их. Крапива занимала целый угол цветника; она, конечно, жглась, но можно было и издали любоваться её тёмною зеленью, особенно когда эта зелень служила фоном для нежного и роскошного бледного цветка розы.

Она распустилась в хорошее майское утро; когда она раскрывала свои лепестки, улетавшая утренняя роса оставила на них несколько чистых, прозрачных слезинок. Роза точно плакала. Но вокруг неё всё было так хорошо, так чисто и ясно в это прекрасное утро, когда она в первый раз увидела голубое небо и почувствовала свежий утренний ветерок и лучи сиявшего солнца, проникавшего её тонкие лепестки розовым светом; в цветнике было так мирно и спокойно, что если бы она могла в самом деле плакать, то не от горя, а от счастья жить. Она не могла говорить; она могла только, склонив свою головку, разливать вокруг себя тонкий и свежий запах, и этот запах был её словами, слезами и молитвой.

А внизу, между корнями куста, на сырой земле, как будто прилипнув к ней плоским брюхом, сидела довольно жирная старая жаба, которая проохотилась целую ночь за червяками и мошками и под утро уселась отдыхать от трудов, выбрав местечко потенистее и посырее. Она сидела, закрыв перепонками свои жабьи глаза, и едва заметно дышала, раздувая грязно-серые бородавчатые и липкие бока и отставив одну безобразную лапу в сторону: ей было лень подвинуть её к брюху. Она не радовалась ни утру, ни солнцу, ни хорошей погоде; она уже наелась и собралась отдыхать.

Но когда ветерок на минуту стихал и запах розы не уносился в сторону, жаба чувствовала его, это причиняло ей смутное беспокойство; однако она долго ленилась посмотреть, откуда несётся этот запах.

В цветник, где росла роза и где сидела жаба, уже давно никто не ходил. Ещё в прошлом году осенью, в тот самый день, когда жаба, отыскав себе хорошую щель под одним из камней фундамента дома, собиралась залезть туда на зимнюю спячку, в цветник в последний раз зашёл маленький мальчик, который целое лето сидел в нём каждый ясный день под окном дома. Взрослая девушка, его сестра, сидела у окна; она читала книгу или шила что-нибудь и изредка поглядывала на брата. Он был маленький мальчик лет семи, с большими глазами и большой головой на худеньком теле. Он очень любил свой цветник (это был его цветник, потому что, кроме него, почти никто не ходил в это заброшенное местечко) и, придя в него, садился на солнышке, на старую деревянную скамейку, стоявшую на сухой песчаной дорожке, уцелевшей около самого дома, потому что по ней ходили закрывать ставни, и начинал читать принесённую с собой книжку.

– Вася, хочешь, я тебе брошу мячик? – спрашивает из окна сестра. – Может быть, ты с ним побегаешь?