Текст книги "Тайна Святой Эльжбеты"

Автор книги: Иван Погонин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

• 2 •

На львовском направлении наступление вела 3-я армия генерала Н.В. Рузского.

13 августа части этой армии встретились с неприятелем на реке Золотая Липа, где до 15 августа происходило ожесточенное встречное сражение, которое закончилось нашей победой. В этот же день на львовский участок фронта было переброшено и три корпуса 8-й армии генерала Брусилова. Пройдя маршем за 19 часов более 50 верст, войска Брусилова на реке Гнилая Липа с ходу вступили в бой. После трехдневной кровопролитной битвы австрийцы стали отступать. Части 8-й армии двинулись вперед, обходя Львов с юга и угрожая тылам австро-венгерских войск. Это и решило участь города. Опасаясь обхода, командование противника решило оставить столицу Галиции.

Через три дня генерал Брусилов докладывал в штаб фронта:

«Сегодня, 21 августа, в 11 часов утра разъезды 12-й кавдивизии вошли в оставленный неприятелем город Львов; встречены жителями очень приветливо».

* * *

Сидевший в кабинете начальника сыскной пехотный полковник внимательно разглядывал Тараканова.

– Откуда немецкий знаете?

– Жена научила.

– Она у вас немка?

– Немка. Урожденная фон Клопп.

– Давно в России живет?

– Она родилась в Москве.

И зачем же вы учили немецкий?

– Для саморазвития.

– Понятно. Почему ушли с должности начальника сыскного отделения в Туле?

– Я не уходил. Меня отправили в отставку.

– За что?

– В личном деле же все написано.

– Будьте любезны, ответьте.

– За злоупотребление властью, мздоимство и вымогательство.

Полковник посмотрел на Тараканова еще внимательнее.

– Надоели мои вопросы?

– Признаться честно – да. Тем более я не знаю, по какому поводу они задаются.

– Ну что ж, я вам открою карты. Как вам, наверное, известно, в Галиции создано военное генерал-губернаторство, а в ее столице – Львове – градоначальство. На службу туда требуется множество чиновников. В том числе и начальник сыскного отделения. Выбор пал на вас. Вы ранее уже сыскным командовали, имеете опыт организации сыскного дела с нуля, знаете немецкий. Лучше бы, конечно, вы знали польский, но и немецкий сойдет, тамошние чиновники поголовно на нем разговаривают. А с обывателями можно и по-русски объясниться, населяющие край русины говорят на малорусском диалекте. Как вы смотрите на такое предложение?

– Оно, господин полковник, весьма неожиданно. Но отказываться от него я не считаю себя вправе.

– Вот и отлично. Во Львове спокойно, так что, как только обустроитесь, можете и семью туда перевести. Да и материальные условия весьма недурственные – кроме основного жалованья предусмотрены командировочные, а проживать станете на казенной квартире.

– Когда надо отправиться?

– На сборы – весь завтрашний день. Отправитесь послезавтра.

* * *

До Львова он добирался пять суток. Сначала, с комфортом, в вагоне второго класса – на поезде до Киева, оттуда на поезде же, но уже с меньшим комфортом – до бывшей австро-русской границы, а из пограничного Волочиска до столицы Восточной Галиции – трясся полтораста верст на подводе. Во Львов прибыл поздно вечером, голодным и совершенно разбитым. Вселившись в первую попавшуюся гостиницу, Тараканов потребовал нагреть ванну, с наслаждением вымылся, поужинал чаем и колбасой с хлебом (гостиничный ресторан уже был закрыт) и завалился спать, наказав разбудить его в 8 утра.

Утром он побрился, надел новенькую тужурку защитного цвета, съел скудный и удивительно дорогой завтрак и отправился представляться по начальству.

Градоначальство размещалось в здании бывшего Австро-венгерского банка на Мицкевича, 8.

Тараканов показал дежурному офицеру предписание и был направлен на второй этаж к помощнику градоначальника капитану Ясевичу.

Ясевич, тридцатилетний красавец с безукоризненным пробором и закрученными усиками, Тараканову сразу понравился. Несмотря на то, что и чином, и должностью капитан был старше, держался он запросто, заперев дверь, угостил коньяком и подробно рассказал о положении дел в крае и городе.

– Вы же о здешней жизни только из газет знаете? И, наверное, думаете, что все поголовно жители Червонной Руси рады-радешеньки приходу Белого Царя? Так вот – это не так, далеко не так. Галичина, конечно, земля исконно русская, вот только под русской властью она уже шестьсот лет как не была. И все у здешних русских другое. Язык – другой, вера другая, обычаи совсем не такие, как у нас. Да и русских в крае чуть больше половины. Остальные – паны да жиды. И из этой половины – девяносто процентов замордованное нуждой, необразованное крестьянство. А Львов вообще польский город, русинов тут не более пятой части. И тоже сплошной пролетариат. Но и русин русину рознь. Австрияки вели в крае политику полонизации, а среди русинов поддерживали так называемых «украинофилов». Эта партия проповедует идеи объединения всех украинцев, и здешних, и наших, в одно государство, но под властью австрийского кайзера. Эдакая Украина от Перемышля до Ростова-на-Дону и Кавказа! Представляете – область Войска Донского должна сделаться австрийской! Как вы смотрите на казаков на службе у Франца-Иосифа?

– Да это бред!

– Бред. И им бредит большая часть местной интеллигенции. И неустанно его проповедует.

– А как же русская партия? Я читал…

ли… Сейчас целая комиссия создана, для того чтобы | австрийские зверства расследовать. Естественно, что из-за такой политики властей позиции русской

– Есть и русская, их здесь зовут «москвофилы». Но наших союзников местные власти не жаловали. И если до войны с ними боролись относительно цивилизованными методами, то с началом военных действий их стали пачками отправлять в тюрьмы, а то и просто убивать – без суда и следствия. Мы, когда в город вошли, из тюрьмы около двухсот «москвофилов» освободили. Они нам такого порассказывали… Сейчас целая комиссия создана для того, чтобы австрийские зверства расследовать. Естественно, что из-за такой политики властей позиции русской партии в крае были весьма шаткими. Русофилам на любом поприще власти ставили препоны. Если австрияки начинали подозревать чиновника в любви к России, его просто выгоняли со службы. Студентам-москвофилам не давали закончить образования. Ну а с началом войны, как я уже говорил, наших сторонников стали просто уничтожать физически. Поэтому среди интеллигентных людей приверженцев русской идеи очень мало. В основном это сельские священники. А теперь посудите сами: во Львове две трети поляков, которым нас любить не за что, пятнадцать-двадцать процентов евреев, у которых причин для такой любви еще меньше, и около двадцати процентов русинов, из которых большая часть оболванена украинской пропагандой.

– Но газеты же писали, что наши войска встречали цветами!

– Да, встречали. И хлебом-солью встречали, и даже виноградом. Но вы бы видели, какие при этом у них были рожи! Впрочем, люди низшего сословия сразу же нашли с нашим войском общий язык. Поляки и русины из простонародья, а особенно их барышни, к нашим солдатам относятся весьма и весьма лояльно. Здешние дворники угощают служивых водкой из денатурата, а горничные и кухарки с удовольствием принимают их ласки. А вот интеллигентная публика поначалу глядела на новую власть по-волчьи. Но за тот месяц, что мы здесь, нам удалось и их к нам отношение улучшить. Видите-ли, Львов – город чиновничий, и с приходом наших войск очень значительная часть его населения осталась не у дел. Австрияки перед отступлением выплатили своим чиновникам жалованье за сентябрь и на этом успокоились. А торговцы, пользуясь неразберихой, которая сопровождает всякую смену власти, попрятали товары, рассчитывая на дефицит и повышение цен. Ну, цены и выросли, причем катастрофически. Деньги у австрийских «высокоблагородий» и «превосходительств» кончились быстро, и их семьи буквально стали голодать. Узнав об этом, военный генерал-губернатор распорядился организовать бесплатные столовые. Сейчас в них обедает треть населения города. А львовским солдаткам наша администрация бесплатно раздает муку и сахар. Представляете? Ее муж ушел в кайзеровские войска или вообще – в «стрельцы», проливает кровь наших солдат, а она – ругается с интендантским офицером из-за того, что дармовая мука не так бела!

– В стрельцы?

– Да. «Сечевые стрельцы» – так называются австрийские охотнические команды из русинского населения.

– А с преступностью в городе как?

– А вот с преступностью мы боремся успешно. Военное право помогает. Грабителей вешаем, воров – расстреливаем. Вот недавно был случай. Наш солдатик пришел на Краковский рынок, приценился к чему-то, достал кошелек, а в это время какой-то еврейчик этот кошелек выхватил – и наутек. Солдатик – за ним. Жулик забежал в дом, да и выстрелил из подъезда в солдата, к счастью, безрезультатно. На выстрел со всех сторон сбежались другие солдаты, подъехали казачки. И тут из того дома, куда скрылся вор, по ним начали стрелять! Наши, естественно, ответили. Потом зашли в дом, арестовали всех, там находившихся, морды им понабивали, квартиры обыскали… Кой-чего, конечно, прихватили, не без этого. Но их тоже можно понять! Еврейчикам бы после этого успокоиться, так нет! Из трех домов на Валовой начали стрелять по окнам нашей комендатуры. В общем, довели нас до решительных мер. В первую очередь генерал-губернатор потребовал четырех евреев-заложников. Те дома, из которых стреляли, его сиятельство повелел секвестировать в казну, а всех жителей оттуда выселить в течение месяца. Также было дано распоряжение всем владельцам ресторанов и магазинов в течение трех дней сложить запасы алкоголя в отдельных помещениях, после чего ваш покорный слуга эти помещения опечатал. Кстати, как вам коньяк?

– Превосходный!

– Местный, фирмы Бачевских, поставщиков двора его кайзеровского величества. Ну так вот. После этого случая львовские евреи поняли, что воровать у русских солдат и стрелять по ним не следует, и пока, – тут Ясевич постучал по деревянной ручке кресла, – ничего подобного во Львове не наблюдалось.

– Да… Жаль, что в Москве военное право не действует.

– Жаль не жаль, а военное положение жизнь вам заметно облегчит. Только злоупотреблять им не нужно. Теперь непосредственно о вашей службе. В городе создается сыскное отделение. В вашем подчинении будет десять нижних чинов и надзирателей. Пока в наличии только трое. Кроме этого, я приказал передать в ваше распоряжение троих вольноперов, поступивших в войска из чиновников. Задействуете их в канцелярии. Также вы имеете право привлечь необходимое количество вольнонаемных служащих из числа местного населения. Единственное требование – не брать на службу евреев. На наем агентов и канцелярию ежемесячно будете получать по пятьсот крон. Согласно обязательному постановлению военного губернатора, за одну крону должны давать тридцать копеек. Хождение русских денег является обязательным, и за отказ от их приема или занижение официального курса предусмотрена ответственность – штраф или арест. Служащим более чем по сто крон не платите, и на такое жалованье найдется много желающих – народ бедствует. Меня недавно вез извозчик, который при кайзере служил в какой-то канцелярии и имел чин, равный нашему надворному советнику! Представляете? Мы разговорились, и он рассказал, что, не имея средств к существованию, вынужден был заняться извозом, благо имел собственную закладку. Сыскное будет располагаться в полицейском управлении города. Это на Казимировской, дом двадцать, недалеко отсюда. Там для вашего отделения выделено четыре кабинета. Есть пишущая машинка, правда, с латинским шрифтом, я уж не знаю, удастся ли вам ее использовать. Чинам сыскного положен бесплатный проезд на трамваях, вам выдадут особые проездные документы. Расходы на извозчиков, связанные со службой, будут компенсироваться. Я приказал участковым приставам всякую мелочь вам не передавать, поэтому заниматься будете только «выдающимися» преступлениями. Крупные кражи, грабежи, разбои, не дай бог, убийства. Жить будете также на Казимировской, мы сняли для вас квартиру рядом с участком. Прислугу наймете сами. Положите ей сорок крон, и она будет вам руки целовать. Столоваться лучше в «Ренессансе», это на улице Третьего мая. Я сам там обедаю. Еще коньячку?

– Позвольте отказаться.

– Как скажете. А я, с вашего позволения…

Капитан налил и тут же ловко опрокинул рюмку.

* * *

Дел было столько, что первую неделю Тараканов ночевал в кабинете. Ему одновременно приходилось решать две задачи: с нуля организовывать сыскное отделение и заниматься раскрытием преступлений. И если первая задача с трудом, но решению поддавалась, то со второй получалось из рук вон плохо.

Его новые подчиненные – черниговский и два полтавских околоточных надзирателя хоть в сыскном никогда не служили, но полицейскими были опытными. Да и работу канцелярии удалось поставить быстро – один из прикомандированных вольноперов до войны состоял в должности регистратора в Ряжском уездном полицейском управлении и полицейское делопроизводство знал на отлично. Через три дня в отделении появились и городовые, причем один из них, Пахом Нечипорук, десять лет прослужил в киевском сыскном. Его Тараканов поставил заведовать столом приводов. Но прежний опыт новоиспеченным львовским сыщикам помогал мало: они не знали ни города, ни его жителей. Даже не понимали их языка! А самое главное – у Львовского сыскного в здешней преступной среде не было ни одного агента. Это только в уголовных романах преступления раскрываются путем изучения следов зубов собаки на трости или оставленного преступником пепла сигары. А в жизни… В жизни без «стукачей» сыщик слеп и глух. Поэтому и получалось, что квартирные кражи открывались только тогда, когда дворник хватал вора на пороге разграбленной квартиры или городовой – на улице – с узлом похищенных вещей. А если потерпевший приходил в сыскное, заявлял о грабеже, но не мог назвать имени грабителя, то сыскари ему только сочувствовали – надежды найти преступника не было никакой.

Вот поэтому, когда Тараканову доложили, что его хотят видеть два бывших австрийских полицейских агента, он приказал просить их немедленно.

В кабинет вошли двое мужчин, внешность которых не оставляла никаких сомнений в их национальности.

Коренастый, с густыми пшеничными усами, как будто сошедший с лубочной картинки, пятидесятилетний польский пан отрекомендовался бывшим комиссаром четвертого участка лембергской цесарско-королевской дирекции полиции Тадеушем Хмелевским, второй – сорокалетний брюнет с крючковатым носом – бывшим инспектором криминальной полиции Леопольдом Хаузнером. Разговаривали на немецком. Поляку разговор на государственном языке Австро-Венгрии давался с большим трудом, поэтому говорил в основном Хаузнер, который изъяснялся на немецком как на родном.

– Мы слышали, пан комиссар, что вам требуются сотрудники из числа местного населения, и поэтому пришли предложить свои услуги.

– Где это вы такое слышали?

– Да все об этом говорят.

– Кто все?

– Все. Вот, например, в кафе «Гранд» говорят. А что, это не так? Что, люди зря болтают?

– Нет, не зря. Мне действительно нужны сотрудники, знающие местные условия.

– Отлично. Сколько вы нам с паном Тадеушем положите?

– Что касается господина Хмелевского, то препятствий к его принятию на службу я не вижу, ну а что касается вас… Видите ли, пан Хаузнер. По законам Российской империи лицам иудейского вероисповедания возбранено служить по полиции.

– Я об этом слышал. Давайте не будем нарушать наших законов. Я буду служить, вы будете платить мне жалованье, а бумаг никаких составлять не будем.

– А как же я стану отчитываться о потраченных на ваше жалованье средствах?

– Спишите их на расходы по розыскам, да и все.

– На сыскные расходы у меня одна ведомость, а на жалованье сотрудников – другая.

– Хорошо. Не хотите принимать на службу еврея Хаузнера, примите русина Микольчука.

– Какого Микольчука?

– Остапа Микольчука, Шпитальная, десять. Это мой хороший приятель – он служит в моем доме подручным дворника. Русинов ведь брать на службу не возбраняется?

– Не возбраняется. Только чем он может быть полезен?

– Пан начальник! Полезным вам буду я. Я буду раскрывать преступления и получать за это жалованье, Микольчук будет мести двор и расписываться в ведомости, а вы будете иметь хорошего помощника и благодарности от начальства. По-моему, в этом случае всем будет хорошо.

Тараканов задумался.

– А Микольчук согласится?

– Микольчука я беру на себя.

– Чувствую, подведете вы меня под монастырь, пан Хаузнер, – сказал по-русски Тараканов, а по– немецки добавил: – Я буду вам платить сто крон в месяц, больше не могу.

По лицам поляка и немца пробежала тень разочарования.

– При кайзере я получал в три раза больше, а пан Хмелевский – в пять. Да и цены тогда были совсем другие.

– Больше никак не могу.

Поляк протянул Тараканову руку:

– Я согласен. Только попрошу аванс, хотя бы небольшой.

Тараканов пожал руку Хмелевского и повернулся к еврею.

– Ну а вы, господин Хаузнер?

Еврей тяжело вздохнул.

– Добавьте еще хотя бы десять крон! Мне же надо как-то благодарить Микольчука!

• 3 •

«1 метр – полтора аршина. 1 сажень – 2 метра. 1 верста – 1 километр, 1000 метров. 1 килограмм – 1000 граммов – два с половиной фунта. 1 литр – бутылка и сороковка. 1 крона – 30 копеек. 10 геллеров – три копейки».

Тараканов положил перо и задумался.

«Вроде все написал. Но все равно ни черта не понятно. Осьмушка чая – это сколько? 1 килограмм делим на два с половиной фунта и умножаем на 8? Как дроби-то делить, ни черта не помню! А пол-литра молока? Как литр разделить на бутылку и сороковку? Фунт масла – это сколько килограммов? Господи! Зачем они все это придумали!»

– Марта! – Тараканов позвал кухарку.

Та зашла в комнату и молча остановилась у порога.

– Марта, свари на обед щец.

Кухарка непонимающе уставилась на хозяина.

Тараканов перелистнул несколько листков записной книжки.

– Капусняк, говорю, свари.

Кухарка заулыбалась и закивала.

– И чаю купи. Хербата, у нас кончился.

Кухарка опять заулыбалась.

– Ile herbaty kupic?[6]6
  Сколько купить чаю? (польск.)


[Закрыть]

– Сколько? Осьмушку. Тьфу ты, черт. Один килограмм два с половиной фунта, один фунт – это… это… Тысяча делим на два с половиной… Четыреста! Четыреста умножаем на восемь… Нет, четыреста делим на 8. Получается пятьдесят. Пятьдесят граммов!

Кухарка опять закивала и произнесла какую-то длинную фразу, из которой Тараканов понял только два слова – «масло» и «молоко».

– Купи, купи и масла, и молока. Купи всего, что нужно. Вот тебе рубль. Впрочем, вот еще, купи мяса, телянчины. Уразумела? Пожарь на ужин, у меня гости будут. Смажеть мясо? Вечер, гости. Разумеешь?

Кухарка улыбалась.

* * *

Когда Тараканов шел на службу, он чуть не попал под трамвай – все никак не мог привыкнуть к левостороннему движению. Топили в участке плохо – город испытывал дефицит дров. Чтобы не сидеть на службе в шинели, Тараканов отдал тужурку портному, и тот подбил ее ватой. Выслушав от сдававшего дежурство околоточного сводку ночных происшествий и получив от делопроизводителя почту, начальник сыскного отделения потребовал чаю и стал разбирать бумаги.

После того как обыватели поняли, что русская власть с преступниками шутить не будет, количество противоправных деяний резко пошло на убыль. Даже лычаковские батяры, которых австрийская полиция не могла угомонить более полувека, поуспокоились. Уличные грабежи и разбои практически исчезли. Среди преступлений преобладали кражи из оставленных бежавшими в Австрию горожанами квартир, нарушения антиалкогольных правил и такое невозможное в России явление, как спекуляция.

Как только началась война, жители Львова стали расхватывать товары в магазинах. Возросший спрос на товары немедленно вызвал резкое повышение цен. Для защиты населения магистрат уже 4 августа утвердил максимальный тариф – перечень предельных цен на основные продовольственные товары и топливо. Превышать эти цены было запрещено под угрозой административных наказаний.

В первые дни после занятия Львова русскими войсками торговцы, под тем предлогом, что австрийский максимальный тариф уже не действует, а русский еще не введен, начали безудержно взвинчивать цены. А поскольку возникло опасение, что запасы во Львове скоро иссякнут, публика позволяла драть с нее три шкуры без единого слова протеста. Товары дорожали каждый день. Поэтому 17 сентября военный генерал-губернатор граф Бобринский издал постановление, которым воспрещал всякое повышение цен на предметы первой необходимости сверх установленной при австрияках таксы. Виновные в нарушении этого постановления должны были подвергаться в административном порядке заключению в тюрьме до трех месяцев или штрафу до трех тысяч рублей. Кроме этого, по распоряжению градоначальника подлежали конфискации товары в тех магазинах, которые не возобновляли свою деятельность.

Но жажду наживы не могли остановить даже такие серьезные меры. И несмотря на то, что уже в начале октября в городе был организован подвоз товаров из России, львовские купцы продолжали создавать искусственный дефицит и задирать цены.

На борьбу со спекуляцией, как на дело государственной важности, были брошены все силы полиции, не только наружной, но и сыскной. Еженедельно Тараканов совместно с участковыми полицейскими устраивал рейды по магазинам и нещадно карал проштрафившихся торговцев. Мзду ему предлагали постоянно, но коллежский секретарь пока держался.

Хмелевский и Хаузнер оказались помощниками незаменимыми. Поляк при австрийцах был приставом Лычаковской части – самого криминального района города, а Хаузнер пятнадцать лет прослужил в сыскной полиции и всех львовских мазуриков знал лично.

Получив задание раскрыть какую-нибудь кражу или грабеж, поляк и еврей на несколько дней исчезали, а когда объявлялись, то сообщали все данные и о личности преступника, и о местонахождении похищенного. Русским чинам сыскного отделения оставалось только арестовать злодея и отобрать у него украденное.

О том, что Тараканов взял на службу еврея, начальству донесли незамедлительно. Ясевич вызвал начальника сыскного отделения и имел с ним продолжительную беседу. Итогом этой беседы стала договоренность о том, что Хаузнер служить продолжает, но в сыскном отделении должен появляться только в случае крайней необходимости. Свидания с ним теперь проходили или в кавярнях, или на квартире у Тараканова. И всю ответственность за бывшего инспектора коллежский секретарь брал на себя.

* * *

К прекрасно приготовленной Мартой телятине Хаузнер принес бутылку не менее прекрасного штирийского ландвайна из довоенных запасов. Дела успели обсудить еще до ужина, поэтому за вином говорили на отвлеченные темы.

– Пан Хаузнер, а как вашего батюшку звали?

Инспектор удивился:

– Моисей. А вам к чему?

– Позвольте мне вас на русский манер называть по имени-отчеству? А то пан Хаузнер – уж больно официально, а просто Леопольдом я вас звать не могу, все-таки вы намного старше.

Хаузнер хмыкнул.

– Никогда бы не подумал, что меня кто-нибудь когда-нибудь будет звать по-русски. Ну что ж, если вам так удобнее – извольте.

– Скажите, Леопольд Моисеевич, а почему вы не ушли с вашими войсками?

– Зачем мне было уходить? Ни в Кракове, ни в Вене у меня никого нет, на службу там в военное время не устроишься, жить мне там негде. А здесь у меня хотя бы крыша над головой есть. Да и знаете, что творилось, когда войска уходили? Поезда уезжали забитыми под завязку. Люди бросали на вокзале все свои вещи, иначе в поезд было просто не протиснуться. А ушлые ребята из предместий все это брошенное имущество тут же прибирали к рукам. А потом принялись за оставленные квартиры. Когда уехавшие вернутся, многим из них придется жить на пустом месте. А я не так богат и не так молод, чтобы все начинать сначала. Нет, я лучше подожду здесь.

– Чего подождете? Возвращения австрийцев? Вы уверены, что мы уйдем из этих мест?

– Я очень на это надеюсь.

– Вот как! Спасибо за откровенность. Ну и чем же вам русская власть не угодила?

Некоторое время Хаузнер испуганно молчал. Потом поерзал в кресле и сказал:

– Австрийские вина очень коварны. Не замечаешь, как пьянеешь, перестаешь следить за языком. Но уж раз я начал, то скажу. Да и вас я успел изучить и уверен, что доносить на меня вы не побежите… Как мне может нравиться такая власть, которая из меня, полноправного гражданина, делает человека второго сорта? Сегодня мне не разрешают служить, завтра – запретят свободно передвигаться по стране. Ведь русские евреи не могут свободно выбирать себе место жительства?

– Ну да, есть черта оседлости. Но местностей, где ваши единоверцы могут проживать свободно, в нашей империи очень много. А при определенном образовании и роде занятий евреи могут жить и вне этой черты.

– Все равно в России мы люди второго сорта. А я еще не встречал того, кто добровольно хотел бы стать человеком второго сорта. Может быть, вам приходилось?

– А вы никогда не думали, с чем связаны эти ограничения?

– С чем же, позвольте узнать?

– Ограничивая евреев, мы защищаем русских. Уж очень ваши соплеменники ловки и беспринципны. Возьмем, например, торговлю. И сейчас в России купцов-евреев хоть отбавляй, а если бы черта оседлости не существовала, они всю бы нашу торговлю в свои руки захватили.

– То есть вы ограничиваете более умных?

Тараканов опешил.

– Вы считаете, что евреи умнее русских?

– Это вы так считаете. Вы же сами только что сказали не будь черты оседлости, еврейские купцы разорили бы своих русских конкурентов. Значит, евреи умнее?

– Не умнее, а изворотливее. Вот взять ваших львовских купцов. Ведь ни стыда у них, ни совести. Попрятали товар, взвинтили цены. И им абсолютно все равно, что будет с их земляками, как они будут существовать, главное – урвать свои сребреники.

– Ну вот вы уже всех нас в иуды записали. Вы что, думаете, что в Лемберге купцы поголовно евреи? Так я вам скажу: нет, не поголовно. Евреев-купцов у нас процентов пятьдесят. А остальные – поляки и русины. И эти славяне точно так же прячут свой товар и точно так же накручивают цены. Может, поляков и русинов тоже за черту оседлости отправить? В Галиции, как и во всей империи Габсбургов, много евреев. Много их и в Германии. Но ни у Франца Иосифа, ни у Вильгельма черты оседлости нет. И что, слабее от этого стали Австро-Венгрия и Германская империя? Что, купцы-немцы разорились? Я думаю, что, ограничивая евреев в правах, царь поступает глупо и недальновидно. Вместо трудолюбивых, умных и послушных подданных он получает целый народ бунтовщиков, во всяком случае потенциальных. Я читал, что среди ваших революционеров очень много евреев?

– Много.

– А не было бы притеснений, их бы было в разы меньше. Мы народ послушный и сопротивляться властям начинаем только тогда, когда терпеть уже нет никаких сил. А ваше правительство никак не может этого понять и всячески юдофобию поощряет. Как только kazak очутились в Лемберге, так тут же устроили pogrom. Как вы думаете, больше после этого стало сторонников русской власти среди моих соплеменников или нет?

– Какой погром?

– А вы не знаете? В сентябре kazak били и грабили евреев на Валовой, а ваш генерал-губернатор этот pogrom поддержал и вдобавок отобрал у нескольких евреев их дома. Ну ладно, евреям к антисемитизму не привыкать, хотя в Австро-Венгрии он существует только на бытовом уровне. А вот чем вы объясните отношение русских властей к полякам? В русской Польше полякам запрещают учиться на родном языке, ведь так? Поляк-учитель вынужден преподавать поляку-гимназисту польскую грамматику на русском. Каково! Вы только представьте себе на минутку: ваш сын идет в Москве в школу, в первый класс, а там ему дают азбуку на немецком! И заставляют ее учить.

– Но и в Галиции русских школ тоже почти нет.

– Вы имеете в виду рутенских? Их действительно мало, и это очень плохо. И в том числе и из-за этого большинство рутенов так рады приходу русских войск. Наш кайзер тоже делает много глупостей.

– Вот видите. И моя, и ваша Родина государства несовершенные, впрочем, как и все другие страны мира. У нас много проблем, но у вас, я думаю, их не меньше. Вы мне рассказали про погромы, а я вам могу напомнить про Саидовича и про тех русинов, которых наши войска освободили из Бригидки. Я не стану на вас доносить, пан Хаузнер, тут вы угадали. Но впредь прошу подобных разговоров со мной не заводить. Давайте лучше поговорим про львовянок, а?

* * *

2 октября около 6 вечера городовой приволок в сыскное бледного как полотно паренька лет двадцати. Вслед за ними шла и непрерывно что-то говорила по-польски дородная панна и двое мужчин пролетарской наружности. Дежурный околоточный уехал на квартирную кражу на Зеленую, поэтому разбираться с задержанным пришлось самому Тараканову. Ситуация была банальной: на Краковской площади, находившейся буквально в квартале от сыскного отделения, русинский юноша вырвал из рук зазевавшейся купчихи сумочку с кошельком и хотел убежать. Купчиха закричала, народ всполошился, несколько человек погнались за грабителем, и на Театральной двоим мастеровым удалось его схватить. Явился городовой, который и отвел всю честную компанию в ближайшее полицейское учреждение, коим оказалась сыскная полиция.

Грабитель дрожал как осиновый лист. И неудивительно – согласно приказу генерал-губернатора виновных в таких преступлениях расстреливали без суда и следствия во дворе Цитадели. В связи с общей нормализацией обстановки в городе и возобновлением деятельности судов буквально вчера этот приказ был отменен, и теперь юношу должны были судить по довоенным австрийским законам. Видимо, молодой человек об этом еще не знал. Тараканов тут же решил воспользоваться подвернувшимся случаем – пора ему было заводить свою агентуру.

Вербовка прошла на удивление легко и быстро: юноша, которого звали Захар Рубан, сам предложил сотрудничество в обмен на свободу, заявив, что при австрийцах состоял на связи у комиссара Жолковской части его превосходительства господина Фельдмана.

Тараканов договорился с потерпевшей, которой все похищенное было возвращено и которая поэтому крови не жаждала, и оформил Рубана своим негласным агентом, взяв с него соответствующую подписку.

* * *

Пятого, или по европейскому летоисчислению 18 октября, градоначальство отмечало тезоименитство Наследника и всеимперский праздник полиции. Торжественный завтрак состоялся в закрытом кабинете ресторана «У Жоржа». Из напитков к столу подавали только квас и лимонад, поэтому на завтраке было скучно. Сразу же после того, как уехал градоначальник, все приглашенные стали расходиться. Когда чины полиции подходили прощаться к Ясевичу, тот некоторым из них шептал что-то на ухо. Шепнул он и Тараканову: «В шесть жду у себя».