355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Иван Вазов » Болгарка » Текст книги (страница 1)
Болгарка
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 17:05

Текст книги "Болгарка"


Автор книги: Иван Вазов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

I

В послеобеденную пору 20 мая 1876 года, в день, когда чета Ботева была разбита в горах у вершины Вол, недалеко от Врацы, и сам Ботев пал, сраженный пулей черкеса из карательного отряда свирепого головореза Джамбалаза, на левом берегу реки Искыр против села Лютиброд, стояла кучка крестьянок. Они ждали очереди, чтобы переправиться на другой берег. Большинство из них плохо разбиралось в происходящем, а кое-кому ни до чего не было дела. Шнырявшие по селам второй день кряду турецкие карательные отряды, прибывшие из-под Врацы, не трогали их, они как и раньше ходили на работу в поле. Правда, возле переправы толпились одни только женщины, мужчины не отваживались покидать село, Хотя место кровавых столкновений между четой и ее преследователями находилось довольно далеко от Лютиброда, тревожная молва докатилась и сюда, заставив мужское население быть начеку. В этот самый день несколько турецких солдат заявилось в село выслеживать подозрительных лиц; возле переправы тоже обосновались солдаты, которые наблюдали за тем, кого перевозит с берега на берег лодка. Сейчас она находилась у того берега, и крестьянки с нетерпением ждали ее возвращения. Наконец лодка подошла. Лодочник – житель Лютиброда, что работал по найму от села, – уперся веслом в речное дно и, причалив посудину к берегу, крикнул крестьянкам:

– Ну-ка, прыгай, да поживее!

В это время со стороны Челопека прискакали два конных жандарма. Торопливо спешившись, они растолкали женщин, приготовившихся прыгать и лодку. Один из жандармов, старый толстый турок, замахнулся на крестьянок плетью и закричал:

– Назад, гяурские свиньи! Пошли прочь!

Женщины расступились, отошли чуть подальше и приготовились ждать.

– Убирайтесь! – заорал на них другой жандарм, огрев первую попавшуюся плетью. Крестьянки с причитаниями кинулись врассыпную.

Лодочник между тем ввел в лодку лошадей. За ними вошли и жандармы; толстый, повернувшись к лодочнику, сердито приказал:

– Чтоб ни одной собаки здесь я не видел. Пошли прочь! – закричал он на женщин, и те понуро побрели в сторону поля.

– Погоди, ага, будь милостив!

Жандармы оглянулись.

Кричала какая-то женщина, чуть не бегом спускавшаяся к реке по дороге, что вела из Челопека.

– Чего тебе? – спросил толстый турок по-болгарски.

Женщине было лет шестьдесят; эта высокая, костлявая крестьянка больше смахивала на мужика. На руках она держала закутанного в дерюжку ребенка.

– Позволь сесть в лодку, ага! Дай тебе бог здоровья, тебе и твоим детям!

– Это ты, Илийца? Эй ты, злосчастная гяурка!

Он узнал старуху: она пекла ему баницу в Челопеке.

– Она самая, Хасан-ага. Позволь сесть ради дитятка.

– Куда ты тащишь этого червяка?

– Внучком он мне приходится, Хасан-ага. Мать померла, а он захворал… Мне бы надобно в монастырь…

– Чего ты там не видала?

– Пойду помолюсь за его здоровье, ага, – промолвила крестьянка с мучительной тревогой в глазах.

Хасан-ага и его товарищ уселись поудобнее. Лодочник взялся за весла.

– Ради бога, ага, сделай доброе дело. У тебя ведь тоже дети есть, я и за тебя помолюсь…

Толстый турок, немного подумав, презрительно бросил:

– Ладно, полезай, ослица!

Старуха проворно забралась в лодку и села рядом с лодочником. Он оттолкнулся от берега, и лодка поплыла по мутной реке, вздувшейся после проливных дождей; тронутая мелкой рябью речная гладь серебрилась в лучах предзакатного солнца, которое, пробившись сквозь пелену облаков, садилось за гряду гор.


II

Бедная женщина и впрямь торопилась в монастырь. На руках у нее лежал полуживой двухлетний внучек, сирота, хворавший уже целых две недели. Ребенок медленно угасал, ему делалось все хуже; не помогли ни снадобья знахарок, ни заговоры, ни лекарь, к которому она его носила во Врацу. Сельский священник читал над ним молитвы – не помогло и это. Осталась последняя надежда – на пресвятую богородицу. «Надобно в монастырь его снести, пускай почитают молитвы за здравие!» – в один голос твердили соседки.

В этот день после обеда Илийца глянула на ребенка и обмерла: он лежал, будто неживой. Скорее, скорее! Поди, пресвятая богородица сжалится, поможет… Времена были тревожные, смутные, но Илийца решила податься в Черепишский монастырь Пресвятой Богородицы. Когда она спускалась через дубовый лес к Искыру, из-за деревьев вдруг вышел парень в странной одежде с галунами на груди, в руках – ружье, сам исхудалый, бледный, краше в гроб кладут.

– Бабушка, дай хлеба! Помираю с голоду! – сказал он, перегородив старухе дорогу.

«Видно, из тех, кого ищут! – сразу догадалась Илийца и испуганно шепнула про себя: – Господи, помилуй!»

Пошарив рукой в мешке, она вспомнила, что забыла взять в дорогу хлеба. Найдя на дне несколько сухих корок, отдала их парню.

– Бабушка, в этом селе можно укрыться?

Укрыться в Челопеке? Боже упаси! Там теперь такое творится, чего доброго кто выдаст туркам. А тут еще эта одежда.

– Нет, сынок, нельзя! – молвила она, ласково глядя в его изможденное лицо, выражавшее крайнее отчаяние.

Немного подумав, она сказала:

– Ты, сынок, пока спрячься в лесу, как бы кто не увидал тебя. А ночью жди меня на этом самом месте. Я приду. Принесу хлеба и одежду другую… В этой негоже… Как же, небось, христиане мы.

Измученное лицо парня озарилось надеждой.

– Я буду ждать тебя, бабушка! Иди, спасибо тебе!

Илийца смотрела, как он уходит в лес, припадая на одну ногу. Глаза ее наполнились слезами. Спохватившись, она бегом стала спускаться к берегу. «Сделать доброе дело… Сердешный! Может, бог смилостивится, не даст помереть внучку! Пресвятая богородица, помоги мне только добраться до монастыря. Боже милосердный, защити его, болгарин ведь он, жизни своей не пожалел ради нашей христианской веры!»

Илийца решила, что все расскажет старому игумену, человеку добросердечному, истому болгарину, попросит у него хлеба и одежду крестьянскую, а как только отец игумен сотворит молитву над болящим, она сразу же тронется в путь, чтобы до света свидеться с беглецом.

И она заторопилась с утроенной силой, исполненная желания спасти, коли на то божья воля, две жизни.


III

Ночь уже окутала черным покровом Черепишский монастырь. Ущелье Искыра, придавленное темным небом, настороженно молчало; река шумела внизу монотонно и глухо, теряясь за поворотом среди высоких крутых утесов. Напротив сплошной стеной чернели скалы. Они стояли, мрачные и хмурые, с невидимыми во тьме черными провалами пещер и одинокими каменными обелисками вершин, на которых гнездятся горные орлы. Монастырь – глухой, безлюдный, был погружен в сон.

Вдруг раздался громкий стук в ворота.

Залаяли собаки. Стук повторился. Еще раз и еще.

На стук вышел работник, потом из кельи показался монах без рясы и камилавки.

– Иван, кто там стучит? – спросил монах с тревогой в голосе, остановившись возле перил, на которых чернела развешанная монашеская одежда.

Стук не прекращался.

– Может, кто из тех? Как же быть?! Я не пущу! А тут еще отца игумена нету… как на грех… Погоди открывать, сперва спроси, кто там!

– Кто там? – громко спросил работник и прислушался. – Вроде баба кричит, – сказал он.

– Какая еще баба в такую пору?.. Это либо «те», либо турки… Турки скорее всего… Чего доброго, перережут нас этой ночью… Небось, ищут тех… Никого у нас нет, я и близко никого не подпущу… Господи, помилуй!..

Из-за ворот донесся женский голос.

– Баба кричит, – повторил работник.

– Кто там?

– Это я, Иван. Илийца из Челопека. Отвори! Слышишь? Буду век за тебя бога молить. Отопри!

– Ты одна? – спросил Иван.

– Одна, с внучонком.

– Гляди, как бы не было обмана! – сказал монах, отец Евфимий, работнику.

Собравшись с духом, тот подошел к воротам и заглянул в скважину. Удостоверившись, насколько позволял ночной мрак, что за воротами стоит женщина и что она одна, монах велел Ивану отпереть ворота. Створка приоткрылась и, пропустив Илийцу, тут же захлопнулась.

– И чего тебя нелегкая принесла в такую пору? – грубо спросил монах.

– Внучек у меня захворал, худо ему… А где отец игумен?

– В Берковице. Зачем он тебе?

– Хочу, чтоб молитву почитал… Как же теперь быть?.. Почитай ты.

– Среди ночи?.. Что я могу поделать, коли внучек твой болен! – сердито заворчал монах.

– Ты не можешь, но господь всесилен.

– Ложись-ка ты лучше спать, а там видно будет.

Но старуха настаивала. Кто знает, что может случиться до завтра. Малец-то совсем плох, болезнь не ждет… Один господь может его спасти. Она заплатит, сколько положено.

– Да ты совсем рехнулась! Заставляешь среди ночи открывать монастырские ворота, чего доброго, бунтовщики ворвутся или турки нагрянут, разорят обитель!

Не переставая ворчать, он сходил в келью и спустя минуты две вышел оттуда в рясе, но по-прежнему с непокрытой головой и в шлепанцах на босу ногу.

– Идем!

Илийца вошла за ним в церковь. Он зажег свечу, надел епитрахиль, взял в руки молитвенник.

– Неси сюда больного!

Илийца поднесла ребенка поближе к свету. Личико его было желто, как воск.

– Да ведь он помер! – сказал монах.

Словно чтобы опровергнуть эти слова, глубоко запавшие глазки приоткрылись и засияли, точно звездочки, – в них отразилось пламя горящей свечи.

Монах прикрыл голову ребенка епитрахилью, наспех прочел молитву за здравие, перекрестил больного и захлопнул книгу. Старуха поцеловала ему руку и вложила в нее два гроша.

– Коли ему на роду написано поправиться, то поправится, – сказал монах. – Ну, а теперь ступай на галерею да ложись спать.

Взяв свечу, монах направился к выходу.

– Погоди, отец Евфимий, – нерешительно позвала его старуха.

Монах оглянулся.

– Ну, чего тебе еще?

– Надобно кое-что сказать тебе… послушай, небось, мы христиане… – сказала она, понизив голос.

Монах рассердился.

– Чего ты мелешь? Какие еще христиане? Иди-ка лучше спать да свечу погаси, а то увидят те, что в горах сидят, да в гости пожалуют.

Под словами «те, что в горах сидят» монах подразумевал бунтовщиков. Илийца сразу поняла это. На лицо ее набежала тень. Дрогнувшим голосом она промолвила:

– Не бойся. Никто сюда не придет…

И, приняв таинственный вид, начала было рассказывать:

– Иду я от села через лес, гляжу, а там…

Хмурое лицо монаха перекосилось от страха и ярости. Поняв, что старая крестьянка хочет рассказать ему о чем-то опасном, он закричал на нее:

– Не желаю слушать! Ничего не рассказывай. Знаешь – знай про себя. А может, ты затем и пришла, чтоб погибель наслать на нашу обитель!

Старуха хотела возразить ему, но слова застряли в горле; с убитым видом она поплелась следом за монахом во двор.

– Коли так, не останусь я у вас ночевать…

Монах глянул на нее с удивлением.

– Куда же ты денешься?

– Домой уйду. Сразу же…

– Да ты в своем ли уме?

– В своем или нет, а ухожу. С утра чуть свет работа ждет. Дай мне хлеба, проголодалась я…

– Бери сколько хочешь… Иван, дай ей хлеба! А ворота отпирать не позволю.

Но старуха ни за что не хотела оставаться на ночь. Монах принялся ее ругать на чем свет стоит. Как? Отпереть ворота? Чего доброго, нагрянут худые люди. Мало ли что может случиться… Потом ему вдруг пришло в голову, что старуха, уже повидавшая «тех», может навлечь на него беду, коли турки пронюхают об этом. Нет, пускай лучше убирается подобру-поздорову, чтоб и духу ее не было.

– Ладно, уходи, – сказал монах.

Старуха положила ребенка на широкие перила, засунула в мешок полкаравая хлеба, который принес Иван, потом снова взяла ребенка на руки и вышла за ворота. Створки ворот захлопнулись за ней, и работник их запер.


IV

Илийца в темноте направилась к Искыру, за которым в лесу ее ждал беглец. На душе у нее было неспокойно: она не решилась посоветоваться с сердитым монахом, принявшим ее в отсутствие игумена. Поднявшись со дна ущелья на взгорок, она пошла по дороге, которая вилась по берегу реки. В ночном сумраке довольно ясно проступали силуэты утесов на том берегу, хмурые даже при дневном свете, ночью они казались зловещими… И все вокруг виделось Илийце зловещим, потому что душа ее была истерзана тревогой. Поднявшись на перевал, Илийца села на холодную землю под огромным вязом, ей хотелось передохнуть. Горы спали; мрачная тишина царила в природе; одна только река неумолчно шумела внизу, в глубоком ущелье, где у подножия скал чуть мреяли купола монастыря. В его окнах не видно было ни единого огонька. Справа, со стороны Лютиброда, доносился собачий лай. Илийца побоялась идти через село и, свернув налево, по кромке оврага проворно спустилась вниз.

Вскоре она подошла к реке.

Лодка стояла у берега. Илийца подошла к шалашу, где обычно ночевал лодочник, – хотела попросить, чтобы он ее перевез. Но в шалаше никого не оказалось: лодочник, видно, побоялся ночевать в нем. Старуха не знала, как быть. Она подошла к лодке. Река страшно шумела; ее свинцовые воды мрачно поблескивали. У бедной женщины по спине поползли мурашки. Что теперь делать? Неужто придется ждать до утра? Она не хотела и думать об этом, хотя в Лютиброде уже пропели первые петухи, предвещая скорый рассвет. Как быть? А может, попробовать самой переправиться на тот берег? Ей приходилось видеть, как лодочник управляется веслом… Переправа ее страшила, но другого выхода не было, надо было во что бы то ни стало спасти парня, что ждал ее в лесу, голодный, с сердцем, исполненным тревоги и страха. Ребенок лежал на песке – старуха совсем забыла о нем! Она наклонилась, чтобы отвязать прикольную цепь, и обмерла: цепь была на замке. Видно, замок повесили турки, чтоб никто не смог переправиться ночью через реку. Илийца растерянно выпрямилась. Петухи в Лютиброде горланили вовсю; небо на востоке чуть посветлело, еще час, другой – и рассветет. Бедная женщина в отчаянии застонала и принялась что есть силы дергать цепь, чтобы оборвать замок. Поняв, что это ей не удастся, она поднялась с колен и печально задумалась. Потом вдруг наклонилась, схватила кол обеими руками и начала истово расшатывать его. Кол, глубоко вбитый в землю, не поддавался. Старуха дергала изо всех сил, ее черные натруженные руки напряглись, жилы вздулись, даже кости, казалось, трещали от натуги, горячий пот застилал ей глаза. Илийца совсем выбилась из сил, словно ей пришлось переколоть целый воз дров. Немного передохнув, она опять наклонилась и принялась за дело с еще большим рвением. Дыхание с шумом вырывалось из ее старческой груди, ноги по щиколотки увязали в песке. Через полчаса, когда кол расшатался, старухе наконец удалось выдернуть его из земли. Цепь глухо звякнула, нарушив тишину.

Илийца вздохнула с облегчением и, обессиленная, повалилась на песок. Спустя несколько минут лодка со старухой и ребенком уже плыла по мутной полноводной реке, на дне ее лежал выдернутый кол.


V

Вырвавшись из утесистого ущелья, широко разлившийся Искыр катил свои воды в пологих берегах. Лодку сносило течением, она плохо слушалась весла, которым неумело управлялась старая крестьянка. Место, где лодочник обычно приставал к берегу, осталось в стороне. Илийца испугалась, что ее отнесет к оставленному берегу. Наконец быстрое течение подхватило лодку и прибило ее к суше. Старуха с трудом выбралась на берег, взяла ребенка и, не теряя ни минуты, подалась в гору, к лесу. Подойдя к тому месту, где она вчера повстречалась с парнем, Илийца увидела в лесу тень человека. Она узнала его. Парень вышел ей навстречу,

– Здравствуй, сынок. Вот, бери.

Достав из мешка хлеб, старуха протянула ему, она знала, что ему прежде всего нужно подкрепиться.

– Благодарствуй, бабушка, – промолвил парень дрогнувшим голосом.

– Погоди, накинь вот это сверху. – Старуха протянула ему одежду, которой был накрыт ребенок. – Господи, прости меня, грешную, унесла монастырское тайком.

Перед тем как уйти из монастыря, Илийца сняла это одеяние, думая, что оно принадлежит работнику. Когда же парень оделся, она с удивлением увидела, что это монашеская ряса.

– Ничего, – сказал парень, запахивая полы сухой шерстяной одежды. – Главное – согреться.

Они пошли дальше вдвоем. Парень ел на ходу; он дрожал от холода и сильно хромал. Ему было лет двадцать, он был высокий и тонкий. Чтобы дать ему спокойно поесть, Илийца не спрашивала, кто он такой, откуда взялся, – говорила сама, понизив голос; потом любопытство взяло верх, и она спросила, откуда он пришел. Парень сказал, что идет с равнины. Прошлой ночью отстал от четы в виноградниках возле Веслеца, оттуда с большим трудом добрался до этих мест, двое суток ничего не ел, обезножел, выбился из сил, а тут еще проклятая лихорадка не дает жизни. Он держит путь в горы, чтобы разыскать там товарищей или укрыться.

– Да ты еле ноги передвигаешь, сынок. Дай-ка ружье, я понесу, – сказала Илийца. – Легче будет идти,

Она взяла ружье в левую руку, а правой крепче прижала к груди ребенка.

– Крепись, сынок. Идем!

– Куда же я теперь денусь, бабушка?

– Как куда? Ко мне!

– Правда? Спасибо тебе, бабушка, за доброту! – растроганный парень наклонился и поцеловал жилистую натруженную руку, которой старуха прижимала к груди ребенка.

– Народ-то нынче напуган; коли узнают, живьем меня спалят, – промолвила старуха. – Только как же я оставлю тебя тут, в лесу? Уйти ты не сможешь: того гляди на черкесов наткнешься – разрази их бог! – их и в селе довольно… И чего это вы вздумали бунтовать? Не так-то легко побороть султана, чтоб ему пусто было!.. Перебили вас, как цыплят. Нет, в горы тебе не дойти!

Она переложила ружье в правую руку, а левой стала поддерживать парня. Они все дальше углублялись в дубовый лес. Небо на востоке над верхушками деревьев посветлело, петухи в Челопеке орали вовсю, звезды меркли. Наступал рассвет, а до села оставалось еще с полчаса ходьбы, если идти напрямик. А шагом, каким шел парень, и за два часа не добраться. Старуха совсем приуныла. Эх, были бы у нее крылья: подхватила бы его и полетела! Парень огляделся.

– Светает, бабушка, – сказал он.

– Худо это, сынок. Не поспеть нам, – вздохнула она.

Они прошли еще немного. Где-то впереди послышались голоса. Старуха остановилась.

– Нет, милый, так не годится…

– А как? – спросил парень, для которого эта незнакомая старуха стала матерью, спасительницей, провидением.

– Ты пока укройся в лесу, посиди до вечери. А когда стемнеет, я приду за тобой на это самое место, уведу, спрячу у себя.

Парень согласился, что так будет лучше. Старуха отдала ему ружье.

– Прощай!

Илийца ощупала ребенка и вдруг заплакала.

– Ой, беда-то какая! Внучек мой помер: ручонки холодные, как лед!

Парень остановился, как громом пораженный. Скорбь старой крестьянки потрясла его; он хотел что-то сказать, утешить ее, но не мог найти слов. Он понял, что не имеет права рассчитывать на помощь этой великодушной женщины, которую постигло такое большое горе.

– Ой, мамочка! Голубчик ты мой… – причитала Илийца, не сводя глаз с детского личика.

Обескураженный, потрясенный до глубины души парень свернул в лес. Старуха сквозь слезы крикнула ему вдогонку:

– Спрячься как следует, сынок, а вечером приходи на это место, я тебя найду.

Она исчезла за темными стволами деревьев.


VI

В то утро майское солнце взошло на чистом небе радостно. Дождливые облака, несколько дней кряду закрывавшие небосклон, рассеялись. Лежавшая за Шишмановой скалой разубранная вешней зеленью живописная долина, по которой серебряной лентой вилась река, сверкала под лучами солнца, дивно прекрасная. Здесь, среди поросших дубовыми и буковыми лесами крутых скатов гор, угрюмых скал, исколупанных пещерами, ощетиненных утесами, которые издали напоминали замки и причудливые обелиски, сотворенные своенравной игрой стихий и времени, у подножия Шишмановой скалы, кончались странствия реки по узким извилистым ущельям.

Не успело солнце подняться над горизонтом, как на дороге, ведущей из Врацы, показалась турецкая конница, затем во ржи зачернели толпы пехотинцев, которым не видно было конца. Подойдя к Искыру, конные и пешие отряды остановились. Пехотинцев было душ триста. В передних рядах шли турки-башибузуки, вооруженные до зубов; главную же силу составляли черкесы, тоже вооруженные – кто чем. Конные отряды пропустили черкесов вперед, а сами остались на месте.

Этим шумным сбродом предводительствовал Джамбалаз, кровожадный кавказский разбойник-головорез; это из его шайки вчера была выпущена пуля, насмерть сразившая Ботева.

Джамбалаз, ехавший верхом, остановился на опушке леса, неподалеку от старой полуразрушенной церкви. Слева высились неприступные скалы, справа до самого голого кургана тянулись поля и огороды. За деревьями, на склоне горы, виднелась брошенная хозяином уединенная овчарня.

Взгляды разбойников были обращены в сторону леса – густого, пустынного, безмолвного, – того самого леса, в котором скрывался бунтовщик. Но каратели охотились не за ним… Ночью во Врацу пришло донесение, что за час до рассвета в этот лес с гор спустилась чета, видимо, намереваясь переправиться через Искыр и податься в леса Стара-планины.

Взбудораженные вчерашней победой разбойники ждали знака, между тем как Джамбалаз, сойдя с коня, обсуждал с главарями башибузуков обстановку и план преследования. Это был высокий, смуглый, чернобородый человек лет сорока в черкеске, весь увешанный оружием; из-под высокой косматой папахи зло сверкали колючие глаза.

Вдруг со стороны овчарни грянул выстрел, разбудив в горах раскатистое эхо.

– Комиты! Комиты! – загалдели разбойники.

Взгляды всех обратились к овчарне, над которой взвилось облачко дыма; утренний ветерок подхватил его и развеял среди деревьев. После минутного смятения отряд дал залп, повторенный оглушительным раскатистым эхом. Опушку заволокло дымом. Раздались крики:

– Джамбалаз убит!

Джамбалаз и. впрямь упал. Пуля пронзила ему горло, изо рта хлынула кровь. Он был сражен пулей, посланной из загона.

При этом известии отряды карателей мгновенно охватила паника; разбойники кинулись врассыпную и попрятались кто где. Труп предводителя исчез, конный отряд ускакал. Но выстрелов не последовало.

Прошло довольно много времени прежде чем башибузуки догадались, что комиты попрятались в лесу; несколько черкесов похрабрее вошли в лес со стороны челопекской дороги и принялись его прочесывать. Наткнувшись на убитого четника – чернобородого мужчину лет тридцати с перевязанной тряпками раненой ногой, они смекнули, что чета ушла в горы.

(В самом деле, после гибели Ботева часть его четы, человек сорок, которую вел славный юнак Перо, раненный в ногу, ушла в горы; четники целую ночь скитались в лесах, усталые, голодные, а к рассвету спустились в Челопекский лес и заснули там мертвым сном, не подозревая, что по их следу уже идет погоня).

Шальная черкесская пуля настигла Перо в лесу. Других жертв не оказалось. И только в овчарне черкесы увидели еще один труп.

– Поп-комита! – удивленно закричали они.

Там лежал молодой, безбородый парень в распахнутой монашеской рясе, из-под которой виднелась залитая кровью одежда четника. Почерневшие от пороха губы говорили о том, что парень застрелился сам, – застрелился из того самого ружья, из которого уложил Джамбалаза. Виделся ли он ночью с четниками, того никто не знал.

Противно обычаю, башибузуки не отрубили бунтовщику голову, не стали носить ее на шесте по селам, как трофей – так подействовала на них смерть предводителя. Они ограничились тем, что подожгли овчарню, где лежал труп. Она дымилась до самого вечера. К вечеру же два отряда карателей настигли в ущелье на берегу Искыра тринадцать четников, которые после полудня спустились туда, надеясь перебраться через реку вброд, и уложили их всех.

* * *

Илийца давно умерла. А полумертвый ее внук выжил; нынче это крепкий, статный мужчина – майор П. Покойная его бабка говаривала, что своим выздоровлением он обязан не столько небрежной молитве сердитого монаха, сколько тому добру, которое она от всей души хотела сотворить, но не смогла.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю