Текст книги "Тяжело ковалась Победа"

Автор книги: Иван Леонтьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

На том они и разошлись. Через два дня он нашел в домоуправлении инженершу и написал заявление.

И пошло все колесом: утром – мороженые туши, с обеда – ящики с бутылками, а по выходным – разные фрамуги, форточки, ящики…

Получал он теперь гораздо больше, чем раньше, и еще карманные деньги появились, которые Наталья половинила ночами и складывала в копилку, а алименты отправляла с основной зарплаты мясного магазина. Такую же сумму Наталья откладывала теперь и на Олину книжку, соблюдая равенство дочерей.

Постепенно денег у Натальи набиралось все больше и больше. Она стала ходить по магазинам, следила за модой, стояла в очередях за импортом.

Шел как-то Николай Иванович навеселе домой после встречи с шоферами и увидел Верочку:

– Что грустная? Почему не на танцульках?

– Неохота, – потупилась Верочка.

Николай Иванович тоже посмотрел вниз и увидел на ее ногах старые материны туфли. Понял он ее грусть, сердце защемило, точно сам был виноват в ее обездоленности. Расчувствовался…

– Не грусти. Что-нибудь придумаем. Тридцать пять или тридцать шесть? – спросил, уходя.

– Тридцать шесть, – радостно откликнулась Верочка.

– Придумаем, – повторил Николай Иванович, подмигнул Верочке и, шагая, запел: – Я по свету немало хаживал, жил в землянках…

Тянет она его к себе, эта девчонка-подросток. Почему-то даже к Оле у него этого нет… «Чужое дитя, казалось бы, а вот поди ты, тянет, и все, – рассуждал про себя Рябинин, – ровно приросла к сердцу».

Наталья все чаще ходила по магазинам, присматривая обновки. Со временем она вошла во вкус и стала присматриваться к мебели. Стоило ей услышать, что кто-то из соседей привез ковер или холодильник, она тут же загоралась нетерпением и успокаивалась только после того, когда покупка оказывалась в доме. Ей уже не хватало зарплат и приработков мужа. Она стала занимать деньги у соседей, но с книжек не снимала.

Можно было самой куда-нибудь устроиться, но это ее не устраивало: подсобной рабочей она не хотела быть. Долго ночами не спала Наталья: все думала, откуда взять деньги.

Наконец придумала: завести поросят. За год можно заработать на мебельный гарнитур.

Эта идея Николаю Ивановичу вначале не понравилась. Потом стал свыкаться: сколотил сарай из разного барахла, обтянул проволокой, чтобы не выбрались наружу. Наталья купила трех поросят. Вначале кормили кашками, молочком с хлебушком, а дальше – помоями.

Свиней кололи к майским, ноябрьским и к Новому году. Мясо шло нарасхват.

Жители Сосновой Поляны издали узнавали Рябинина: летом – по старенькой гимнастерке да по кирзовым сапогам, а зимой – по солдатской шапке-ушанке и валенкам с черными резиновыми галошами.

Одевался он так не чудачества ради. В подсобке мясного и в посудном отделе полы бетонные, в подвале ЖЭКа холодно, в свинарнике грязно – не знаешь, как и одеваться. Так и повелось: как с утра что наденет, в том и ходит до позднего вечера.

На веранде у него был закуток вроде гардеробной, там и железную кровать поставили, чтобы передохнуть с устатку. Николай Иванович в закутке переодевался и потом заходил в дом, стараясь не пачкать ковры и мебель. Летом он на веранде и ночевал, чтобы жену и дочь по утрам не беспокоить. А иногда и днем приляжет, если сердце прихватит. Отлежится – и опять дела.

Когда Оленька поступила в институт, Наталья увлеклась театром. Во-первых, это необходимо было для развития дочери. Во-вторых, одну Оленьку отпускать опасались: далеко все-таки. В-третьих, Наталье самой захотелось побывать в театрах.

Приезжая к знакомым, Наталья любила расписывать про театр, про публику… При этом она сообщала разные интимные подробности про актеров. Она обычно начинала со слов: «Одна актриса мне поведала…»

Николай Иванович был в театре несколько раз еще до войны, с Зиной, а больше не пришлось. Отправляя жену и дочь в театр, он всегда провожал их, испытывая при этом радость. Стоя у калитки, смотрел на дородную жену и красивую дочку – обе в нарядных платьях и новых туфлях – и получал большое удовольствие, что дожил до этого. Обычно они уезжали в воскресенье после обеда…

Проводив своих женщин, Николай Иванович сходил за помоями, накормил свиней и, уставший, уснул в своем закутке. Поздно вечером шел дождь. Утром он увидел на полу грязные туфли с белыми стельками и золотым клеймом фабрики. Он помыл туфельки и поставил их на крыльцо к стеночке, чтобы они высохли, и, уходя, еще раз полюбовался, как они блестели черным лаком.

Весь день не мог забыть брошенные грязные туфли. А вечером прочитал нотацию Оле, как надо беречь обувь. Наталью это зацепило, поскольку вместе ходили в театр, и она не вытерпела:

– Нашел о чем говорить! В этих туфлях и на люди-то стыдно показываться. Посмешищем вчера были – вынарядились… Эти туфли уже из моды вышли, в них никто не ходит.

Николая Ивановича обожгли эти слова. Он думал, что жена и дочь благодарны ему за свою безбедную жизнь, походы в театры, а они, оказывается, недовольны. Оскорбил его и тон жены, в котором слышалось раздражение. Он посмотрел на дочь, надеясь усовестить ее, но та в слезах выскочила из-за стола.

– Может, резиновые сапоги на нас напялишь? – с вызовом бросила Наталья.

Ушел Николай Иванович, чтобы не разжигать скандала. Голова словно горела от расстройства. Лежа в своем закутке, он слышал, как жена сердито хлопала дверями, бегала туда-сюда: «Алиментщик несчастный!»

«Совести нет, – думал Николай Иванович, – уже который год алименты не посылаешь, а все уняться не можешь». И он вспомнил Зину, для которой все было хорошо и ладно, сколько бы ни заработал. «Не горюй! – скажет, бывало. – Как-нибудь проживем». А Машенька какая стала… Какая у нее была радость, когда он привез на ноябрьские праздники свинину тайком от Натальи! Тряпку бросила – пол в коридоре мыла – обниматься кинулась: «Папочка, папочка приехал!» Аж до слез проняла. Угощать принялась, на автобус потом проводила… Наталья тогда что-то почувствовала – все допытывалась, кому продал. Но Николай Иванович так и не признался: хорошо помнил еще тот скандал, когда Наталья увидела, как он передавал два свертка, чтобы Клава один Зине отвезла. Господи, что было!.. Перед Днем Победы свинью закололи, Николай Иванович завернул мясо, спрятал, а когда за помоями пошел, сунул их под калитку Клавиного дома. На душе так легко стало. Верочка выскочила и забрала свертки, а Наталья видела… И разразился скандал.

По радио передавали концерт. Поздравляли с Днем Победы, вспоминали павших, читали стихи, пели песни… Эта праздничная атмосфера, соприкасаясь с семейной неурядицей, порождала у Николая Ивановича горечь. В памяти возникла весна сорок пятого, тот день, когда они с Клавой посадили клен, который за эти годы вымахал и стал украшать округу.

Он так разволновался, что не спал ночь.

Утром Николай Иванович вошел в дом с красными глазами, разбил поленом кошку-копилку, взял девяносто рублей и не говоря ни слова вышел. Днем купил пару модных туфлей, вечером выпил вместе с шоферами и с бутылкой в кармане пришел к Клаве.

– Держи, Верочка! Это тебе от дяди Коли. Если не подойдут, там чек, можешь обменять.

– Ой! Мамочка, какие туфли! Смотри! – сияла Верочка, не скрывая радости, а потом обняла дядю Колю и поцеловала.

Николай Иванович засиял, сердце охватило жаром…

Клава, облокотившись на стол, нервно курила и молчала.

– Почему не подойдут? Подойдут, – Верочка вся сияла, не решаясь надеть туфли.

– Давай выпьем, Клава. Как-никак День Победы, – Николай Иванович выставил бутылку на стол. – Покупку обмоем, поговорим…

– О чем? – с возмущением накинулась на него Клава.

– Живем как-то не по-людски.

– Кто?

– Да хотя бы и я…

– Ах вот ты о чем! – вскочила Клава. – А что ж ты раньше не собрался по-людски поговорить?

– Не горячись, – миролюбиво сказал Николай Иванович. – Не зря говорят: любовь помнится…

– Помнится, да не воротится! – закричала Клава.

– Ты что, мам? – испугалась Вера.

– Замолчи, – цыкнула на дочь Клава и швырнула окурок в помойное ведро. – Не твое дело! А ты проваливай и больше не вздумай тут слезу пускать! Выпить пришел, – она сунула Николаю поллитровку в карман, вытолкнула его из комнаты, хлопнула дверью, упала на кровать и разрыдалась.

У калитки Николай Иванович столкнулся с женой. Видно, Наталья давно заприметила его, но не решалась войти.

– Уйди! – угрожающе зыркнул на жену Николай Иванович, проходя мимо.

Наталья хотела что-то сказать, но не осмелилась.

Николай Иванович зашел в свой закуток, закрылся и лег.

Наталья стучала, просила, чтобы открыл, но он смотрел на свою старую шинель и со слезами на глазах повторял: «Уйду. Уйду. Уйду куда глаза глядят. Только свадьбу дочери справлю, и…»

В марте состоялась свадьба. Закололи двух кабанчиков и гуляли целую неделю.

– Рановато вышла, – ворчал Николай Иванович, – надо было институт закончить…

Молодые жить стали в маленькой комнатке (в горнице), а Николай Иванович так и остался в своем чуланчике. Буржуйку там поставил, чтобы не так холодно было.

Осенью он заболел. Походил еще несколько дней на работу – и слег. Он и до этого подумывал бросить совместительства, но все откладывал – не хотел признаваться в немощи, но тут уж воля не своя. Сердце совсем стало сдавать. Надсадился, скорее всего, когда мороженую тушу в холодильник тащил. Очень она была тяжелая, да и взял он ее как-то несподручно, а среди грязи не бросишь. Петька как увидел его, так сразу же и отправил домой: «Иди, Иванович, отлежись». Оля была на занятиях в институте, а Наталья с утра уехала в Кировский универмаг за импортными шубами.

Никогда еще не было так тяжело Николаю Ивановичу. «Все, – думал он, – отжил». Жизнь перебрал, словно исповедовался. Зину вспомнил: так ни за кого замуж и не вышла. Друга-то ее, оказывается, перед самым концом войны, уже в Берлине убили. И Клаву – доброе сердце – с нежностью помянул. Лежал, смерти в глаза смотрел.

Лекарство ли помогло, или сердце выдержало… Дышать было трудно, голова болела. Но через час-два чуть легче стало. К вечеру свиньи разорались, покоя не давали – жрать просили. Особенно визжал черный боров, как сдурел.

Вдруг по веранде каблучки простучали – значит, Оля пришла. «Вот хорошо, – подумал он, – сейчас вмиг слетает».

– Дочка, доченька, – позвал Николай Иванович.

– Чего тебе? – заглянула Ольга.

– Принеси хоть ведерко помоев свиньям, покоя не дают.

– Еще чего?! – изумилась Ольга, хлопнув дверью.

Николай Иванович полежал – вроде отлегло немного, поднялся кое-как и с пустыми ведрами поплелся в столовую. Около Клавиного дома что-то голова закружилась – присел на лавочку передохнуть. Увидав соседа, Клава поняла, что это неспроста, выскочила – и ахнула:

– Николай Иванович, что с тобой? Посиди, я мигом, – и убежала. Вернувшись, подала таблетку: – Возьми под язык, сейчас полегчает, – а сама ведра в руки и скрылась в переулке.

Минут через десять вернулась с полными ведрами:

– Ну как, полегчало?

– Да, посветлело чуток.

– Пойдем, – она подхватила ведра.

Николай Иванович посидел на крыльце, пока Клава была в свинарнике, потом ушел в кладовку, лег и уснул… После ноябрьских соседи Рябининых получили ордера на новые квартиры и стали переезжать. Клавин домишко сразу развалили бульдозером. Дом Петьки однорукого стоял с заколоченными окнами, а Наталья все бегала по начальству, не желая расставаться со своим хозяйством.

Уезжая, Клава подошла к забору:

– Вот адрес. Мало ли что…

– Ты что, Клава, никак плачешь? – проникся сочувствием Николай Иванович.

– Привыкла я, Коля… Столько лет рядом…

Перед Новым годом Рябининым дали ордер на трехкомнатную квартиру. После переезда Николай Иванович заболел. Грипп, говорили врачи. Грипп да грипп, а как все сроки по гриппу прошли, заговорили про осложнение. По больничному он получил только из мясного магазина – денег сразу убавилось, и Наталья не на шутку рассердилась. А когда узнала про осколок под сердцем, совсем разошлась:

– Алиментщик несчастный! Все скрытничал, таил! И Зинка, видать, из-за этого бросила. А я, дурочка, с инвалидом связалась.

– Какой я инвалид? – опешил Николай Иванович. – Тридцать лет после войны отработал.

– Вон Петька однорукий – все годы пенсию получал.

– Так я же работал.

– И он не без дела сидел, – распалялась Наталья. – Вот сейчас бы и пригодилась, – она прикидывала в уме, сколько денег могла бы скопить.

В первый же день после выписки Николай Иванович понял, что он больше не работник, и отказался от совместительства: всех денег не заработаешь.

Через несколько дней отдал жене деньги, что получил при расчете:

– Все. Будем теперь жить на зарплату из мясного.

Наталья раскраснелась, обозвала мужа лодырем и в довершение заявила:

– Сама пойду работать! Кто, по-твоему, дочь будет кормить?

– У дочери муж, – не задумываясь ответил Николай Иванович.

– Да? Он еще студент!

– Зачем он тогда женился, если жену прокормить не может? А я не могу больше надрываться, – Николай Иванович посмотрел на дочь.

Оля выскочила, как оскорбленная.

– Он еще жалится! – зло прищурилась Наталья. – Оставил семью без денег и прикидывается больным? Где твоя пенсия за осколок? Будешь на нашей шее сидеть?!

– Сними деньги с Олиной книжки, – посоветовал Николай Иванович.

– Сними у своей Машеньки!

– Как я сниму? – удивился Николай Иванович. – У нее их нет.

– А здесь откуда? Много ты положил? Ты своей фронтовой потаскушке больше передавал! Ты на три дома жил!

– Прикуси язык.

Осенью Николай Иванович вышел на пенсию. Денег стало еще меньше. И сразу семья почувствовала безденежье. Жизнь стала грустной. Все считали Николая Ивановича виновником бедственного положения.

Наталья устроилась уборщицей в гастроном, но мужу покоя не давала:

– Не работаешь, так хоть пенсию военную хлопочи! С этой только по миру идти!

– Кто мне ее даст?

– А как жить? – стояла на своем Наталья.

– Ты же работаешь, – примирительно сказал Николай Иванович.

– Как-нибудь проживем.

– Ах вот оно что! На моей шее сидеть собрался?

– Да-а-а… Уж ты изработалась, – не выдержал Николай Иванович – и пожалел, что сказал.

Глаза у Натальи сверкнули злорадным блеском. Лицо раскраснелось, как это с ней бывало, когда она делала дорогие покупки.

Она свернула внутрь губы, помолчала и как отрезала:

– Развод! Пусть тебя государство и кормит, если ты инвалид, – разошлась Наталья…

После раздела площади Николай Иванович переехал в другой район, в маленькую комнатку на первом этаже, с одним окном.

Живя один, он много думал о своей жизни, часто вспоминал сказку, что до войны слышал от тети Шуры – хозяйки дома, где жила Клава.

Давно это было…

Шел солдат домой со службы, устал в пути и сел отдохнуть в тени большого дуба. Откуда ни возьмись – сгорбленная старушка:

– Куда путь держишь, солдатик?

– Домой со службы, бабушка.

– Нет ли у тебя хлебушка кусочка, больно я проголодалась?

– Как не быть. Садись, перекусим чем Бог послал.

Поели, отдохнули, перекинулись словцом, старушка и спрашивает:

– Счастье, поди, в дом-то несешь?

– Какое счастье? Столько лет отслужил – хоть бы родителей живыми застать!

– Не горюй, солдатик. Я сейчас в лес пойду, счастье твое поищу, а ты смотри тут в оба – не упусти. За дуплом приглядывай.

Старушка скрылась – нет ее и нет. Солдат снял сапоги, размотал на просушку портянки, завернул цигарку и чадит махоркой.

Смотрит, из большого темного дупла стрекоза вылетела и прямо на сапог опустилась. Села, крылышками машет-машет, а не взлетает – словно приклеилась к голенищу. Сорвал солдат травинку и еле столкнул легкокрылую.

– Чем это сапог мой тебе приглянулся, красавица? – промолвил солдат.

А тут и старушка приблизилась:

– Ну, – глядит она на солдата, – поймал свое счастье?

– Никого же не было, – открещивается служивый.

– Так уж и никого? – не унимается старушка.

– Стрекозу вот тут с сапога еле столкнул, и все…

– Ах ты горюшко мое! – всплеснула немощными руками старушка. – Счастье это твое было, сынок. Я пойду еще поищу, а ты смотри не прогляди, – и скрылась.

Сидит солдат, небо разглядывает, а сам все о жизни думает. И видит, как из темного дупла какой-то птенец не то выпал, не то выпорхнул: прыгает, а улететь не может – крыло волочит.

– Эх, милый! Видать, и тебя судьба-злодейка покалечила.

Птенец махал-махал крылом и скрылся в траве.

Вернулась старушка:

– Ну как, служивый, поймал свое счастье?

– Никого не было, бабушка, – удивленно ответил солдат. – Птенец какой-то пришибленный порхал…

– Ах родимый! – горько вздохнула старушка. – Это ж и было твое счастье. Как же ты так?.. Я вновь пойду, а ты смотри не прозевай. Лови, в каком бы облике оно ни появилось.

И скрылась в гуще леса.

Солдат задумался, размечтался – смотрит, жаба противная из дупла прямо ему на портянку выпрыгнула. Схватил солдат онучи, стряхнул неприятную гостью – и опять в мечты погрузился…

Вечереть стало. Надел солдат сапоги и стал поджидать старушку.

Тут как тут и она:

– Ну как, служивый, теперь поймал свое счастье?

– Так никого не было, бабушка, – обиделся солдат.

– Так уж и никого?

– Жаба противная тут ползала… Так неужто это мое счастье? – запоздало догадался солдат.

– Эх, сынок, сынок, – огорчилась старушка, – не разглядел ты свое счастье, – и скрылась, будто ее и не было…

Зиму Николай Иванович прожил тоскливо.

В День Победы он сидел у открытого окна, слушал шум гуляющего города, вспоминал довоенное время, непоседу Зину, Машеньку, фронт… Короткую веселую жизнь с Клавой, День Победы, когда они посадили перед окном клен, радуясь будущему счастью…

В его неустроенную комнату врывались военные веселые песни, всеобщее ликование, и в то же время сердце жгли мучительная тоска и горечь за свое одиночество.

Ему было тяжело. Николай Иванович раскаивался, что не ужился с Клавой. Он долго сидел в раздумье, потом загасил сигарету и вспомнил павших товарищей стопкой водки, закусив зеленым соленым помидором…

Неожиданно к нему кто-то постучал. Он открыл дверь и увидел нарядную Верочку. Она в нерешительности постояла, а потом кинулась ему на шею: «Папочка! Поехали на свадьбу! Я замуж выхожу! Мама мне все рассказала…»

Николай Иванович засиял от неожиданной радости, крепко обнял Верочку и расплакался от нахлынувших чувств…

СВОЙ ЧЕЛОВЕК В СТОЛИЦЕ
Повесть

В конце семидесятых годов Петр Кириллович работал заместителем управляющего строительного треста в самой с толице.

Конечно, Москва – это Москва. Там таких, как наш Зубов, считать и не пересчитать, одних министров Бог знает сколько. По нашим деревенским меркам трест – это, пожалуй, несколько сельсоветов, если не половина района. Там только рабочих, говорят, две-три тысячи.

Одним словом, по Москве Петр Кириллович не ахти какой деятель, а по нашим понятиям – величина.

Я слыхал, что Зубов многое может, но не понимал, как это ему удается. Знал я его еще по школе: ничего такого особенного в нем не было, а вот в люди выбился. Рядом в землянках когда-то ютились, вместе на реку бегали, только он после эвакуации – домой, в Москву, а я в Ленинград не вернулся, остался здесь, прирос.

Да, не побывай я в Москве, никогда бы не поверил, что наш Зубов – величина. Несколько лет назад вагон шифера зверосовхозу прислал, когда детсадик сдавали, потом – полвагона стекла и двести тонн цемента, это когда уже свиноферму строили… Поэтому все в деревне и даже в райцентре зовут его уважительно, не иначе как Петр Кириллович. Да еще хвастаются, что у нас, мол, в Москве свой человек. Шишка!

Все было сделано законно: письма и бумаги от райисполкома, от краевого сельхозуправления, все как положено. Сам Петр Кириллович и научил. Уважил земляков – председателя колхоза и директора зверосовхоза. Люди попросили – он сделал. Они, конечно, потом благодарили его, когда он в отпуск приезжал с семьей или друзьями – отдыхать в «Белокурихе» или в наш районный пансионат: синее озеро, вокруг тайга…

Его встречали на машинах еще в аэропорту, катили сразу на место, а уж там… Шашлыки, уха из форели и отдых у подножия Белухи после подъема к ледникам. А под конец – охота на кабанов…

В позапрошлом году как-то слушок прошел, что, мол, Петра Кирилловича ждут. А вскорости Анютку и еще двух женщин отправили на дальнюю заимку собирать и сушить белые грибы. Анютке тогда нездоровилось, она даже председателя просила, чтобы освободил ее от этих грибов. Но он и слушать не стал. Со слезами, но баба отправилась. Что скажешь, раз колхозу надо…

Когда жизнь стала понемногу налаживаться, деревенские иногда в отпуск отправлялись и обязательно в Москву заглядывали. Столицу посмотреть, кое-что приобрести. Кто у Петра Кирилловича останавливался, иных он в Дом колхозника устраивал или в гостиницу – у кого какой карман.

В те годы деревня оживала, люди строились, хозяйства расширялись. Материалов не хватало, кто-то председателям и подсказал: земляк ваш в Москве – шишка. Списались с Зубовым – вскорости на станцию вагон шифера прикатил. Потом-то привыкли, что вроде так оно и надо, когда стали получать от него цемент, металл, стекло, а в первый-то раз удивились. Думали, что только государство может распоряжаться…

В самом конце семидесятых кое-кто из наших умудрялся детей своих через Петра Кирилловича в институты, техникумы устраивать, а то и просто рабочим на стройку, но с общежитием. Хоть плотником, да в Москве. Глядишь, женится, а там и квартиру…

В Москву ехали не с пустыми руками – везли медок таежный, свиные окорока, соленую рыбку… Кто в благодарность, кто авансом на будущее: внуки уже подрастали, в город тянулись.

Никто не считал это взяткой. За окорок и в техникум-то не примут, не то что в институт или университет. Одна прописка чего стоит!..

Везли подарки! Петр Кириллович каждого встречал, определял на ночлег, помогал. Бывало, сам и по Москве поводит, объяснит, покажет. Ума-то ему не занимать – университетский диплом!

Говорят, будто председателя нашего райисполкома и кого-то из крайкома даже в останкинский ресторан водил, на башню. Там и москвичи-то не многие бывали.

Ну а как из Москвы вернутся, разговоров в деревне – на целую зиму: уж такой он дельный, грамотный, кругом у него связи, знакомства, и все-то он про Москву знает, и везде-то у него свои люди…

Многие из наших, побывав у Петра Кирилловича, рассказывали, что про меня он особо вспоминал: что это, мол, Саня Егоров ни разу не покажется? Как-никак школьный дружок… Мне, конечно, хотелось, да все дела не позволяли, и с деньгами негусто.

А тут так сложилось, что подошел и наш черед. Мой младший сын в том году школу заканчивал, хотел только в московский институт поступать. Решил я с Петькой поговорить. «Не должен он мне отказать», – думал я.

Нагрузились мы гостинцами от соседей – председателя колхоза, директора зверосовхоза – и махнули с Анютой: вначале в Ленинград – это все-таки моя родина, а потом в Москву… В Ленинграде сдали вещи в камеру хранения и не спеша двинулись по Невскому, радуясь весеннему солнышку. На Анютке – коричневые сапоги на толстой микропористой подошве для деревенской грязи, а на мне – кроличья шапка с вытертым до неприличия мехом.

Идем, и аж глазам не верится: народу – как на гулянии, вроде праздник. Непривычно…

Встретились с двоюродным братом, наговорились, переночевали. Ему рано на работу, а мы – по городу. Анютка как завернет в какой магазин на Невском, так ее оттуда не вытащишь: все ей надо посмотреть, прицениться, а то и померить. По Гостиному Двору моталась полдня, а я бродил вокруг, вспоминал довоенное детство: милиционеров в белых гимнастерках, ломовых извозчиков на битюгах, трамваи на Невском… Дворец пионеров обогнул. Представлял, как Николай Первый встречался с Александром Сергеевичем в Аничковом дворце, и почему-то отсчитывал время от тех лет, когда жил поэт: было такое-то событие при нем или уже без него? Видел он то или иное здание или нет?

Погостили несколько дней. Жена брата через знакомую достала нам билеты на «Красную стрелу».

В купе постели заправлены, как для бар. Поезд тронулся – мы сразу на боковую.

Вагон покачивает, словно ребенка в люльке баюкает, свет притушен, все спят, и Анютка моя затихла – намаялась, бедняга, за эти дни.

А меня и сон не берет: война, война… Сколько недель тащились теплушки от Ладоги, сколько моих сверстников, блокадных ребятишек, осталось в ярославской, уральской земле!..

Лучше не вспоминать. Не приведи Господи, как говорят, вновь пережить!

И все-таки я живой остался, а другие муки приняли и погибли. Конечно, если бы не война, жил бы и я в Ленинграде, а с живым отцом да со старшими братьями у меня бы, наверное, все поиному сложилось.

Эвакуированных расселили на зиму кого куда. Нас привели в дом, где жили мать с дочерью. Кузьмовна, так звали хозяйку, сторожила зерно в амбарах, а дочка, Татьяна Степановна, учила в школе русскому языку и литературе. Моя мама устроилась на ферму, я – в шестой класс, а бабушка – дома, старенькая была.

Картошка у нас не переводилась: помогали и соседи, и дальние. Деревенские блокадников жалели. Иногда мучицы приносили в чашке, молока, а с жирами было туго. Тогда бабушка с трудом сняла с пальца золотое кольцо, после которого до самой смерти вдавленная полоска осталась, и променяла на сало, чтобы меня и маму поддержать.

Летом мы начали строить землянку: не хотели стеснять людей. Выкопали яму размером с небольшую комнату и спуск, как лестницу. Дядя Вася, колхозный конюх на деревянной ноге, сбил из глины русскую печку, соорудил из старых жердей стропила над ямой – вроде маленькой двускатной крыши, уложил хворост вместо обрешетки, накидал соломы для тепла, закрыл все дерном, навесил низенькую дверь на планках, и мы вселились. Платы он не взял, поэтому мама отнесла его жене свое кольцо.

Печку надо было просушить, а мы этого не знали. Два раза истопили, и бабушка устроила на ней лежанку. От сырости она вскорости простудилась, заболела и зимой умерла.

Похоронили ее в мерзлую землю, засыпав могилу комками да снегом. О том, что бабушки нет, отцу на фронт не писали. Два старших брата моих пропали без вести еще в сорок первом.

Керосин в школе экономили. Письменные уроки проходили в светлое время, устные – утром и вечером. Учеба у меня не ладилась. Учительница первое время присматривалась, а перед Новым годом спросила: «Ты почему уроки не готовишь?» – «Темно». – «Что, керосина нет?» – «Да». – «Приходи сегодня с посудинкой».

Я почистил маленькую баночку из-под кильки в томате и в сумерках, чтобы ребятня не видела, отправился к учителке.

В избе у них вкусно пахло щами. Привалившись к дверному косяку, я разглядывал герань за белыми занавесками и жадно втягивал аппетитный запах щей. «Баночку принес?» – спросила Екатерина Степановна. «Вот», – показал я. «Пойдем», – накинула стеганку учителка. «Катарина, – шевельнулась занавеска на русской печке, – сабе-то оставь!»

Мы поднялись на чердак. Возле слухового окна стояла полная трехведерная бутыль в плетенке. Екатерина Степановна долго раскачивала пробку, смахнула пыль с глиняной миски, плеснула в нее керосина, наполнила мою баночку, а остаток вылила обратно.

Учеба немного сдвинулась. Писал я при коптилке, читал на шестке, когда топилась печка… А потом и день стал прибавляться.

К весне у нас кончилась картошка, и стало совсем голодно. Днем солнышко уже припекало, оголяя землю. Чуть свет, по морозцу, я бегал на тока, ломая тонкий ледок. Вытаявшие зернышки я вырубал топором вместе с землей и в мешке тащил домой. Мама землю отмачивала в воде, а из пшеницы варила кашу.

Могилу бабушкину мы весной поправили, рябинку посадили. Она любила зелень, цветы.

Летом принесли похоронку на отца.

Осенью рядом с бабушкиной могилой посадили черемуху.

В честь братьев моих мама ничего не посадила – ждала их. Пропали – не погибли, так люди говорили.

Тогда, в одно время с нами, приехала семья Зубовых из Москвы – женщина с тремя сыновьями. Двое были старше меня, а Петька – ровесник мне. Их так и звали: москвичи, а нас – ленинградские. Они тоже бедно жили, но все-таки лучше нас – как-никак трое парней. Соберемся, бывало, зимой за дровами: они чуть не воз на санках волокут, а я – вязанку. А печка одна, что у них, то и у нас, – только давай. Или за калиной: они почти мешок наберут, а я – ведерко. Им на четверых, а нам на двоих. Пареная калина с брюквой или свеклой вкуснее, но деревенские уже ничего бесплатно не давали: война всех поприжала, а покупать – на что? В пареной калине много косточек, ели без разбору – сытнее казалось.

Петькины братья почти год упражнялись с деревянными винтовками: зимой – по воскресеньям, а летом – вечерами, после работы. И – на фронт. Зимой моя мать с их «командиром» ругалась: они нашу землянку за блиндаж примут и штурмуют, в дверь прикладами стучат, а дверь-то на ремешках висела, кое-как слеплена – за мешковину соломы набили для тепла. Они топали по крыше нашей землянки, с потолка сыпалось – мама выбегала, а они строились и направлялись к поссовету с песней «Вставай, страна огромная…». Мы с Петькой шли сзади, чтобы поддержать их маленький отряд. Петька вначале размахивал рядом со мной, а потом убегал вперед, гордо посматривал на своих братьев и вышагивал, как командир.

Учились мы с Петькой за одной партой. По праздникам он надевал пионерский галстук с зажимом с ярким костром. Петькин зажим был один на всю школу, поэтому пионервожатая всегда брала его для проведения слетов. Ростом Петька был выше меня. Голова на тонкой шее – как тыква на колу. Я тоже был худой, с провалившимися глазами.

Мальчишки и девчонки смотрели на меня жалостливо: от матерей, наверное, наслушались про блокаду. А Петьке завидовали, потому что он Кремль и Мавзолей Ленина видел. Один раз он в классе об этом рассказывал – учительница попросила. Потом в другие классы его звали – он неохотно соглашался.

Весной, когда на взгорке возле амбаров, где Кузьмовна зимой зерно стерегла, сходил снег и пробивалась травка, или осенью, при легких заморозках, в солнечную погоду, мы любили сидеть на крылечке. Ребятня знала, что мы всегда голодные, тащили нам: кто куриное яйцо прямо из гнезда, кто горбушку хлеба из чулана, а кто вареную картофелину, пшеничную кашу в подоле – потом все выворачивали из грязных карманов, из-под рубах и складывали в кучу.

Петька усаживался на верхнюю ступеньку крыльца и начинал: «Кремль, – Петька задумывался, – башнями окружен. На башнях большие часы и красные звезды». – «Да ну-у-у?!» – «Не мешай! А в Кремле, – до шепота понижал голос Петька, – Сталин». – «А ты его видел?» – также шепотом спрашивали. «Да замолчи ты!» – останавливали перебивщика. «А перед Кремлем Красная площадь, – Петька задумчивым взглядом окидывал лужайку перед амбаром. – Вот на ней Мавзолей и стоит. А в Мавзолее Ленин, как живой!» – «И смотрит?» – «А ты как думал!» – отвечал кто-нибудь за Петьку. – «Вот это да-а-а!..» – «Фашисты хотели Москву взять». – «Так бы им и отдали, держи карман». – «Петь, а ты на Красную площадь пешком ходил или ездил?» – «Че ему ездить, если он в Москве жил. Правда, Петь?» – «Ему до Красной площади было ближе, чем тебе до школы. Дурик». – «Он, поди, чуть не каждый день туда бегал. Правда?» – «Петь, а после войны ты опять в Москву уедешь?» – «Нет, с тобой останется», – язвил кто-нибудь. «Конечно!» – гордо отвечал Петька.