Текст книги "С чего начиналась фотография"
Автор книги: Иван Головня
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
В следующем письме (18 июля 1827 г.) Н. Ньепс сообщает: «…я сделал еще один снимок с натуры; он удался не хуже первого. Теперь я занимаюсь третьим, который, полагаю, будет.не хуже первых двух. Мой способ превосходен, но не все предметы в моей камере-обскуре воспроизводятся одинаково ясно. Этот недостаток является общим и для всех камер-обскур. Я работаю над одним усовершенствованием в данном направлении; это усовершенствование будет очень важно, если я добьюсь счастливой удачи».
Как видим, в обоих письмах сквозит твердая уверенность в успешном завершении опытов. Теперь можно без всяких оговорок заявить, что гелиография – самый первый в истории фотографии способ закрепления изображения, получаемого в камере-обскуре, – изобретена! И заслуга в этом полностью принадлежит Жозефу Нисефору Ньепсу, талантливому французскому изобретателю-самоучке.
Что же представляла собой гелиография Н. Ньепса или, другими словами, как делались первые в мире снимки?
Процесс начинался с подбора необходимой толщины медной или оловянной пластины, которую обрезали по размеру задней стенки камеры-обскуры. Затем одну ее сторону тщательно полировали до зеркального блеска и серебрили.
Лак для покрытия пластины готовили следующим образом. Вначале асфальт растирали в мельчайший порошок, затем к нему подливали лавандовое масло до тех пор, пока порошок полностью им пропитывался. После этого весь порошок заливали доверху тем же лавандовым маслом, плотно закрывали посуду и ставили ее в темное и теплое место, где она находилась до тех пор, пока асфальт полностью растворялся в масле. Обычно для этого требовалось несколько дней. Если лак получался слишком жидким, то посуду открывали, и лишняя влага испарялась.
Когда лак был готов, небольшое его количество с помощью тампона из мягкой кожи наносили на полированную сторону пластины, а саму пластину клали на горячую плиту, где разогретый лак растекался тонким ровным слоем по пластине и прочно приставал к ней. Окончательная сушка пластины проводилась в темном сухом помещении. Следует заметить, что чувствительный слой, до тех пор пока полностью не высыхал, очень боялся сырого воздуха, даже дыхание могло безвозвратно испортить пластину.
Готовую пластину вставляли в камеру-обскуру. Из-за того что асфальт обладает очень слабой светочувствительностью, экспозиция длилась от 6 до 8 ч. И это при ярком солнечном освещении!
Изображение, до тех пор пока не проявляли пластину, оставалось почти невидимым. Проявитель, а точнее, растворитель, готовили из того же лавандового масла и нефти в пропорции 1: 10. Вначале, после смешивания, раствор был молочно-белого цвета, а через два-три дня становился прозрачным.
Кстати, этим раствором можно было проявить несколько пластин. Только после того как раствор насыщался растворяемым им асфальтом, он становился непригодным. В этом случае его перегоняли и снова использовали.
Раствор наливали в ванночку, погружали туда экспонированную пластину, и начиналось проявление. Лак на пластине в местах, которые подвергались действию света (т. е. в местах, соответствующих освещенным участкам натуры), становился во время съемки твердым и не растворялся в ванночке. В теневых же местах, на которые не подействовал свет, лак полностью растворялся. В местах, соответствующих полутеням, лак растворялся частично.
Когда с вынутой из ванночки пластины стекал раствор, приступали к промывке. Пластину ставили в наклонное положение и наливали теплой водой до тех пор, пока полностью не смывались весь растворившийся асфальт и проявляющий раствор.
Чтобы теневые места, которым соответствовал обнажившийся полированный металл, не блестели, пластину протравливали слабым раствором азотной кислоты. Следовала еще одна промывка в воде, затем сушка – и снимок готов.
Такие снимки можно было размножать. Делалось это так. Пластину несколько раз протравливали более концентрированным раствором азотной кислоты, которая «выедала» свободные от асфальта участки металла поглубже, а на переходах от тени к свету поменьше. На участки металла, покрытые асфальтом, кислота, естественно, не действовала. После этого весь асфальт снимался с пластины при помощи спирта. В итоге получалась гравировальная доска, или так называемое клише. В его углубления набивали краску, следя за тем, чтобы она не оставалась на полированных выступах, накладывали на пластину чистую бумагу и получали на ней под прессом оттиски. Таких снимков можно было изготовить любое количество.
Процесс действительно трудный во всех отношениях. Не просто представить современного фотографа, делающего снимки по способу Н. Ньепса. Тем большей похвалы заслуживает изобретатель, проводивший в течение многих лет подобные опыты.
Казалось, наконец-то наступило время пожинать плоды своих трудов, что было бы весьма кстати, так как к этому времени оба брата окончательно истратили свое состояние, прочно влезли в долги и оказались в цепких руках ростовщиков. Но как это часто случается, не тут-то было! Вскоре выяснилось, что, как и в случае с пир-элофором, сделать изобретение – только полдела. Не менее трудно найти ему практическое применение, тем более что Н. Ньепс совершенно не был искушен в коммерческих делах.
До этого момента никто, кроме членов семьи, ничего не знал о работе изобретателя. Первым, кого Н. Ньепс посвятил, частично разумеется, в тайну своей гелиографии, был известный парижский оптик и владелец магазина оптических приборов Венсен Шевалье. Началось их знакомство несколько раньше, когда Н. Ньепсу понадобилась для его опытов более совершенная камера-обскура. По этому поводу между ними завязалась переписка. В первую очередь изобретатель стремился обзавестись хорошим объективом – светосильным, ахроматическим и лишенным аберраций. Как мы знаем из предыдущего раздела, таких объективов в ту пору еще не существовало – в них не было никакой надобности, и потому оптики не разрабатывали подобных систем. Художников, которые работали с камерами-обскурами, вполне устраивали простые объективы, состоящие из одной линзы. К тому же Н. Ньепс, который был мало знаком с физикой вообще и с оптикой в частности, не мог толком объяснить, что ему конкретно надо. Естественно, что Шевалье, хотя и был опытным оптиком, не зная, что от него требуется, ничем не мог помочь изобретателю.
Вначале Шевалье не поверил в успех опытов Ньепса, ему даже показалось, что его мистифицируют. «Открытие это показалось мне столь удивительным, что… если Вы не пришлете мне подтверждение, я этому не буду верить…» – писал оптик изобретателю в письме от 8 ноября 1825 г. К слову, первым, кто рассказал Шевалье об изобретении Ньепса, был его двоюродный брат полковник Л. Ньепс де Сеннесей.
Но вот через месяц, после того как оптика посетил по поручению Н. Ньепса некий Буассье, Шевалье резко изменил свое мнение о работе изобретателя, о чем свидетельствует его письмо от 7 декабря 1825 г.: «Я с удовольствием узнал, что Ваше открытие дает благоприятные результаты. Значение его совершенно исключительно». Последние слова письма говорят о том, что Шевалье правильно оценил значение открытия Н. Ньепса. Здесь, забегая несколько вперед, хотелось бы отметить, что Шевалье был одним из немногих, кто твердо отстаивал приоритет Ньепса в открытии фотографии, после того как в 1839 г. ее изобретателем был официально объявлен Дагер. Он даже отослал в Парижскую Академию наук единственную имевшуюся у него гелиогравюру, надеясь, что она поможет в дальнейшем установить имя подлинного изобретателя фотографии.
Упоминаемая гелиогравюра была подарена Ньепсом Шевалье в 1829 г., на что последний в письме от 23 апреля 1829 г. ответил: «Желаю Вам, чтобы Ваши опыты оказались успешными; впрочем, судя по присланному Вами образцу, который доставил мне большое удовольствие, можно ждать прекрасных результатов».
В поисках компаньона по реализации своего изобретения Н. Ньепс решил обратиться к известному парижскому живописцу и граверу Ф. Леметру. Познакомились они заочно в 1825 г., когда Ньепс, не имея печатного пресса для изготовления отпечатков, передал Леметру две медные пластины, готовые уже для обработки их азотной кислотой, с просьбой протравить их и сделать несколько оттисков. «Солнечные рисунки» Ньепса привели художника в восхищение, и когда спустя какое-то время ему было предложено стать компаньоном по реализации изобретения, он охотно согласился. В дальнейшем Ле-метр был довольно ловко отстранен другим изобретателем фотографии Луи Жаком Дагером, появившимся на горизонте Н. Ньепса в 1827 г.
ЛУИ ЖАК МАНДЕ ДАГЕР
Жизнь и творческая деятельность до знакомства с Н. Ньепсом
Если благодаря сохранившейся переписке между братьями Ньепсами есть хоть какая-то возможность восстановить этапы жизни и изобретательной деятельности Нисефора Ньепса, то Дагеру в этом смысле повезло меньше. Брошюра Ментьена (Париж, 1892), записки Карпантье (Париж, 1855) да еще несколько газетных заметок, опубликованных по случаю его смерти, – вот и все источники, которые дают возможность познакомиться с жизнью и творчеством Дагера, второго из великой троицы изобретателей фотографии.
Ранний период жизни и творчества. Луи Жак Манде Дагер родился 18 ноября 1787 г. в деревне Кормеи-ан-Паризи близ Аржантейля в семье мелкого чиновника. В 1792 г. семья Дагеров переехала в Орлеан. Там юный Дагер некоторое время посещал народную школу, а затем был отдан в общественную рисовальную школу. В годы учения у него проявились первые проблески незаурядного художественного таланта. Уже в тринадцатилетнем возрасте юный художник выполнил превосходные портреты своих родителей.
Когда Луи Дагеру исполнилось шестнадцать лет, отец отвез его в Париж и устроил учеником в мастерскую театрального декоратора Оперы Деготти. Смышленый и живой мальчик очень скоро добился заметных успехов в учебе и стал одним из первых помощников Деготти.
В то время театральное декоративное искусство только делало первые свои шаги, и потому многие его секреты Дагеру приходилось, не полагаясь на учителя, открывать самому. В мастерской Деготти Дагер начинает увлекаться различного рода световыми эффектами. Еще будучи учеником, он становится известен как талантливый и оригинальный художник-декоратор, и ему, несмотря на молодость, начинают поручать самостоятельную работу.
Вскоре Деготти уходит из Оперы, и Дагер остается там работать самостоятельно. Обретя полную свободу, молодой художник показал себя настоящим новатором декоративного искусства, смело использующим в театральных постановках живописные и световые эффекты. Его декорации к таким спектаклям, как «Маккавеи», «Вампир», «Бельведер», «Элодия», «Синарский лес», «Чудесная лампа», восхищали и приводили в восторг даже искушенную театральную публику. К сожалению, работы Дагера, как театральные декорации, так и станковые картины, до наших дней почти не сохранились, поэтому судить о творчестве и мастерстве Дагера-худож-ника приходится по немногим дошедшим до нас отзывам современников.
Однако работа в театре мало удовлетворяла Дагера. Будучи по натуре человеком весьма честолюбивым, он ищет своему таланту такое применение, которое принесло бы ему широкую известность и материальный достаток. Уйдя из Оперы, Дагер какое-то время помогает живописцу Пьеру Прево писать очень модные в то время грандиозные и красочные видовые панорамы Афин, Рима, Лондона, Неаполя, Иерусалима и других достопримечательных мест.
Диорама Дагера. Во время работы над панорамами у Дагера возникла мысль заняться созданием диорамы, только начинающего входить в моду нового зрелища. Именно диорама стала главным делом жизни Дагера-художника и принесла ему как художнику всеобщую известность.
Диорамой (от греческого «видеть насквозь») называлось зрелище, состоявшее из созданной особым образом картины и специально подготовленного для ее демонстрации помещения. Картина писалась с двух сторон огромного, размером 13X20 м, полупрозрачного экрана.
Л. Ж. М. Дагер
Оба изображения представляли собой один и тот же сюжет или вид, но в определенной последовательности развития действия сюжета (скажем, до и после какого-то события), в разное время года или суток. Помещение диорамы строилось с таким расчетом, чтобы можно было показывать картину как при переднем освещении, когда видно было только изображение, находящееся со стороны зрителей, так и при контровом освещении, позволявшем видеть изображение, находившееся с другой стороны полупрозрачной основы. При комбинированном освещении можно было наблюдать сразу обе картины. Медленная смена главных источников освещения позволяла осуществлять постепенный переход от одной картины к другой. При этом сложная система фонарей, зеркал и шторок позволяла, высвечивая тот или иной участок диорамы, выделять отдельные сюжетно важные сцены или детали пейзажа, последовательно их менять. Все это давало возможность показывать событие как бы в развитии и действии и даже с отдельными движущимися деталями: колеблемое ветром дерево, летящая птица, передвигающиеся люди, плывущие по небу облака. Чтобы как можно больше приблизить показываемое событие к реальной действительности и усилить этим зрительное восприятие, нередко перед картиной располагали настоящие предметы, а то и живых людей. Диораме было присуще ощущение пространства и воздушной перспективы. Если к этому добавить, что ее демонстрация сопровождалась соответствующей сюжету музыкой и всевозможными звуковыми эффектами, то нетрудно будет представить, насколько впечатляющим и захватывающим было зрелище для неискушенного в этом отношении зрителя начала XIX столетия.
Диорама, построенная по проекту самого Дагера архитектором Шателеном на улице Сансон, была открыта для публики 11 июля 1822 г. и сразу же стала одним из самых популярных зрелищных заведений французской столицы.
Некоторые историки фотографии склонны считать, что диораму изобрел Дагер. На самом деле это не так – к тому времени, когда Дагер приступил к созданию своей диорамы, в Париже уже работало несколько подобных заведений, хотя и далеких от совершенства. Но это ничуть не умаляет роли Дагера в непродолжительной истории диорам. Диорама Дагера, хотя и не была первой по счету, зато сразу же стала первой по посещаемости, что свидетельствует о незаурядных организаторских, художественных и изобретательских способностях ее создателя. Кстати, за одну из своих диорам («Часовня Холируд») Дагер в 1824 г. был награжден орденом Почетного легиона.
Начало изобретательской деятельности. Казалось, Дагер достиг всего, к чему стремился: его имя не сходит со страниц газет, а все увеличивающееся состояние гарантирует спокойную жизнь и уверенность в завтрашнем дне. И вдруг маститый художник делает неожиданный и даже непонятный, во всяком случае для близко знавших его людей, шаг в своей жизни – он увлекается изобретательством, а точнее, задается целью найти способ закреплять получаемое в камере-обскуре изображение.
Но так ли уж неожиданным и непонятным было решение Дагера? Мы уже знаем, что как в бытность свою театральным художником-декоратором, так и при создании диорам он увлекался различного рода световыми эффектами и был в этом деле непревзойденным мастером. Нельзя также забывать, что Дагер, как и большинство художников его времени, много работал с камерой-обскурой. Естественно, что у такого человека, наделенного к тому же большой фантазией, могла однажды при виде какого-нибудь красивого изображения в камере-обскуре возникнуть вдруг мысль, что как было бы здорово, если бы это изображение удалось запечатлеть и показать другим людям. Скорее всего, так оно и было на самом деле. Хотя, если верить молве, исходящей, вероятно, от самого Дагера, все выглядело несколько иначе.
Толчком для зарождения идеи послужил якобы такой случай. Как-то в один из солнечных летних дней 1823 г. Дагер, находясь в своей мастерской, обратил внимание на то, что через небольшую щель в ставнях окон, закрытых из-за несносной жары, на только что оконченную картину проецируется изображение растущих перед окнами деревьев. Возможно, Дагер и не вспомнил бы об этом эпизоде, если бы утром следующего дня он не обнаружил, к немалому своему удивлению, что изображение деревьев так и осталось на картине, запечатлелось на ней.
С этого-то все и началось. Дагер сразу же потерял покой. Ему вдруг пришла в голову счастливая мысль, что таким образом можно фиксировать изображение и в камере-обскуре. Тем более что для опытов была отправная точка: Дагер вспомнил, что в краски, которыми писалась картина, он подмешивал йод, тот самый йод, который сыграл решающую роль в изобретении дагеротипии. Правда, не совсем понятно, зачем в краски понадобилось добавлять йод.
Как бы там ни было, но примерно в том же 1823 г. в одном из уголков здания своей диорамы Дагер оборудовал лабораторию и приступил к фотографическим опытам. Начал он с усовершенствования камеры-обскуры, понимая, что, прежде чем приступать к закреплению изображения, необходимо добиться, чтобы оно было качественным, т. е. резким и с хорошей проработкой в деталях. Будучи, как и Ньепс, знаком с физикой и оптикой только понаслышке, Дагер познакомился с молодым оптиком Шарлем Шевалье, сыном известного уже нам Венсена Шевалье, с тем чтобы иметь возможность консультироваться с ним по вопросам оптики.
Заметим, кстати, что Дагер в свою лабораторию никого из знакомых, в том числе и своего консультанта Шевалье, никогда и ни под каким предлогом не пускал. «Я видел эту лабораторию, – писал впоследствии Шевалье, – но мне никогда не разрешалось туда войти».
Пользуясь советами Шевалье-младшего, Дагер усовершенствовал свою камеру-обскуру, применив в ней в качестве объектива перископическую линзу Волластона. Это был первый самостоятельный шаг на его изобретательском поприще, не имевший, правда, какого-либо практического значения: к этому времени отец и сын Шевалье начали изготовлять и продавать камеры-обскуры с призмой-мениском, дававшими на то время наиболее качественное изображение.
Одновременно с этим Дагер начинает проводить химические опыты, изучая светочувствительные вещества. Он все чаще откладывает свои кисти и запирается в лаборатории наедине с камерой-обскурой и химикалиями. Случается, что он по целым дням не выходит оттуда. Заработанные на диораме деньги уходят понемногу на покупку дорогостоящих химикатов и всевозможных приборов. Такой поворот дела не может не привести в недоумение родственников Дагера, которые начинают опасаться за нормальное состояние его рассудка.
Вот о каком любопытном случае рассказывал позже известный химик Ж. Б. Дюма, бывший в ту пору непременным секретарем Парижской Академии наук и считавшийся поверенным Дагера и отчасти его консультантом в вопросах химии: «Это было в 1827 году, когда я был еще молод, мне было 27 лет, мне сообщили, что меня желает видеть какая-то дама. Это была жена Дагерра, которая, обеспокоенная странным поведением мужа, стала спрашивать меня, не нахожу ли я, что он помешался. Что думать, восклицала она, когда видишь, что искусный и много зарабатывающий художник бросает свои кисти и краски, преследуя нелепую мысль схватить и удержать мимолетное изображение в камере-обскуре? Допускаете ли вы, что есть какая-нибудь надежда на осуществление мечтаний моего мужа?… И с некоторым смущением она спросила меня, не следует ли позаботиться о лечении Дагерра и запретить ему его бредовые поиски? Видевшись несколько дней перед этим с Дагер-ром, я уже успел убедиться, что он стоит на пороге замечательного открытия. А потому я, как мог, успокоил г-жу Дагерр и тем освободил изобретателя от докучных ухаживаний его жены и друзей».
Опасения жены художника были не напрасными. Эти опасения станут более понятными, если учесть, что Да-гер был натурой в высшей степени увлекающейся, в чем госпожа Дагер не один раз имела возможность убедиться. Случалось, что, начав новую картину для диорамы, он настолько увлекался ею, что мог, не покидая мастерской, работать там по нескольку суток кряду, только на считанные минуты отвлекаясь от работы, чтобы наскоро проглотить пищу. И так до тех пор, пока картина не будет полностью завершена! Когда он только спит, одному богу известно. Картины – это еще понятно, они приносят доход. А эта возня с какими-то колбочками и химикатами… Пока от них одни только убытки. Но раз господин Дюма уверяет…
СОВМЕСТНАЯ РАБОТА ДАГЕРА И Н. НЬЕПСА
Знакомство изобретателей. Итак, об изобретении гелиографии узнали оптик В. Шевалье и художник Ф. Леметр. Разумеется, Шевалье-старший не смог удержаться от соблазна рассказать при случае о достижениях Н. Ньепса приятелю своего сына, т. е. Дагеру, который, как он понял, также занимается подобными опытами. При этом Шевалье посоветовал Дагеру объединиться с Ньепсом для совместной работы. Прикинув все «за» и «против», Дагер принял это предложение, взял у Шевалье адрес Н. Ньепса и в конце января 1826 г. написал ему в Шалон письмо, в котором сообщил, что он, Дагер, отдает много времени и средств для проведения опытов по закреплению изображения в камере-обскуре, и предложил обменяться информацией о достигнутых результатах. Здесь будет уместным заметить, что вряд ли в ту пору у Дагера были какие-то определенные результаты.
Недоверчивый, как и большинство изобретателей и провинциалов, имеющих дело со столичными дельцами, Н. Ньепс с крайним подозрением отнесся к предложению парижского художника. Будучи человеком воспитанным, он, разумеется, написал ответное письмо, в котором, однако, кроме вежливых и любезных фраз, ничего больше не было. Тем не менее Ньепс, хотя и не собирался вступать с Дагером в контакт, решил все же навести о нем справки. С этой целью 2 февраля 1827 г. он написал письмо Леметру, в котором, в частности, говорилось:
«Знаете ли Вы, милостивый государь, одного из изобретателей диорамы г. Дагерра? Вот почему я задаю Вам этот вопрос. Этот господин, узнав – я совершенно не знаю, откуда – о предмете моих изысканий, написал мне в январе прошлого года о том, что он уже давно занимается этим же вопросом, и спрашивал меня, не получил ли я лучших результатов. Однако, если ему верить, он уже получил удивительные результаты; несмотря на это, он просит меня сказать, считаю ли я дело возможным. Не могу скрыть от Вас, что подобная непоследовательность меня удивила, чтобы не сказать больше. Я был очень сдержан и осторожен в выражениях, но, впрочем, тотчас же написал ему достаточно любезное и обязательное письмо, чтобы вызвать с его стороны новый ответ. Я получил его только сегодня, т. е. через год, и то он пишет мне единственно для того, чтобы узнать, как… идут мои дела, и просит прислать образец… Я оставляю его… и резко, лаконическим ответом порву отношения, которые… могут стать для меня столь же утомительными, сколько и неприятными. Прошу Вас сообщить мне, знаете ли Вы лично г. Дагерра и какого Вы о нем мнения».
Леметр, зная об опытах Дагера, вероятнее всего понаслышке, ответил Н. Ньепсу в письме от 7 февраля 1827 г. так: «Что касается моего мнения о нем, то г. Дагерр как художник отличается большим талантом имитации и тонким вкусом при расположении своих картин. Я считаю, что он исключительно хорошо понимает все, относящееся к машинам и световым эффектам; любитель может легко убедиться в этом при посещении его учреждения. Я знаю, что он давно занимается усовершенствованием камеры-обскуры… Я вполне одобряю Ваш разрыв с ним. Иногда нужно очень мало для того, чтобы навести человека на след открытия, о котором он и не помышлял».
Как видим, Леметр без каких-либо колебаний поддержал решение Н. Ньепса отказаться от всяких сношений с Дагером. В то же время он высоко отозвался о Да-гере как об опытном и не лишенном таланта художнике. Но не это, думается, повлияло на перемену в решении Ньепса – в то время Париж буквально кишел хорошими художниками. В письме Леметра была такая фраза: «Я знаю, что он давно занимается усовершенствованием камеры-обскуры…» Вероятнее всего, именно эта фраза и предопределила весь ход дальнейших отношений между Н. Ньепсом и Дагером. Ведь, как мы помним, именно проблема усовершенствования камеры-обскуры, которая давала далеко не лучшее изображение, больше всего занимала в ту пору Н. Ньепса. А тут еще пришло от Даге-ра письмо с вложенным в него рисунком. В письме Дагер писал, что прилагаемый рисунок выполнен якобы фотографическим путем по его, Дагера, способу.
По поводу этого письма Дагера Н. Ньепс писал 3 апреля 1827 г. Леметру: «…в самый момент, когда я считал свои отношения с г. Дагерром оконченными, он мне написал и прислал небольшой рисунок, сделанный сепией, вставленный в очень изящную рамку и законченный по его способу. Этот рисунок, представляющий собой интерьер, производит большое впечатление, но трудно определить, что, собственно, здесь является результатом применения его способа, так как тут работала и кисть. Может быть, Вы, милостивый государь, знакомы с рисунками этого рода, который автор называет «дымчатый рисунок» и которые продаются у Альфонса Жиру. Каковы бы ни были намерения г. Дагерра, так как внимание обязывает, я пошлю ему оловянную пластинку, слегка выгравированную по моему способу… это не может никоим образом выдать мой секрет…»
Н. Ньепс, хотя и догадался, что «тут поработала кисть», все же решил послать (4 апреля 1827 г.) Дагеру один из образцов своей гелиогравюры на оловянной пластине, сопроводив его письмом, в котором писал: «Вы получите… оловянную пластинку, гравированную по моим гелиографическим методам, и образец, полученный с этой же дефектной пластинки и слишком слабый. Прошу сообщить мне, милостивый государь, все, что Вы о нем думаете».
В ответном письме, не придумав ничего лучшего, Дагер в пух и прах разнес гелиогравюру Ньепса, подвергнув ее бесцеремонной критике за… художественные недостатки. Письмо довольно странное: к чему разговор о художественных недостатках гелиогравюры, если речь идет о технической стороне дела?
Возможно, на этом связь между Н. Ньепсом и Дагером и оборвалась бы, если бы обстоятельства не сложились так, что вскоре им пришлось встретиться и познакомиться.
Но прежде придется вернуться к Клоду Ньепсу в Лондон. За это время дела состарившегося изобретателя пришли в полный упадок. Все надежды на то, что в Англии ему удастся найти практическое применение пирэ-олофору, оказались тщетными. Та же участь постигла и гидравлическую машину – своего рода мощнейший насос, предназначавшийся первоначально для подачи воды в систему фонтанов Версальского парка, которую братья изобрели еще в 1809 г. Тогда Клод с отчаянием утопающего ухватился за заведомо неосуществимую идею – он стал лихорадочно изобретать вечный двигатель. Очередная неудача и полный финансовый крах привели к тому, что он лишился рассудка.
Когда известие об этом дошло до Н. Ньепса, он тут же, не медля ни дня, в конце августа 1827 г. выехал вместе с женой в Лондон. В Париже им пришлось на несколько дней задержаться, чтобы получить заграничные паспорта. Тогда-то Н. Ньепс и познакомился через Шевалье с Леметром и Дагером. Между Ньепсом и Даге-ром состоялось несколько продолжительных бесед. На этот раз художник похвалил гелиографии своего гостя и продемонстрировал ему несколько эффектных, но не имеющих прямого отношения к фотографии химических опытов и, конечно же, показал свою диораму. «Ничто, – писал Н. Ньепс своему сыну Исидору 4 сентября 1827 г., – не понравилось мне здесь более диорамы. Нас сопровождал Дагерр, и мы могли с удобствами созерцать великолепные картины, которые там показываются».
В Лондоне, куда они попали в октябре 1827 г., чета Ньепсов нашла Клода в крайне бедственном положении. Его болезнь, длящаяся уже несколько лет, была неизлечима и вступила в свою критическую стадию. Клод всячески избегал общения с братом и его женой, полагая, что они приехали только затем, чтобы обмануть его, Клода. Все эти подозрения были, разумеется, не чем иным, как результатом болезни. Н. Ньепс в отчаянии – он понимает, что неумолимо прогрессирующая болезнь отнимает у него не только горячо любимого брата, но и настоящего товарища-единомышленника.
Несмотря на крайне трудное положение, в котором оказался Н. Ньепс, он и в этом случае не забывает о своей гелиографии и предпринимает шаги к внедрению ее в практику. С этой целью Н. Ньепс несколько раз обращается к управляющему королевских садов и парков Уильяму Эйтону, отвечавшему за увеселительные мероприятия английского двора, с просьбой помочь ему преподнести свое изобретение в виде подарка королю Англии. Н. Ньепс надеялся, что, удайся ему такой ход, он был бы спокоен за свое изобретение и за свой приоритет изобретателя и имел бы, разумеется, какое-то денежное вознаграждение. Возможно, так оно и случилось бы, но, к сожалению, до этого дело не дошло.
В конце концов Эйтон посоветовал Н. Ньепсу обратиться за содействием к члену Королевского общества Ф. Бауэру. Бауэр живо заинтересовался изобретением Н. Ньепса и принял горячее участие в хлопотах по реализации его. Между изобретателем и ученым установились дружеские отношения, и впоследствии, в 1839 г., Бауэр выступал активным защитником приоритета Н. Ньепса как изобретателя фотографии. По совету Бауэра, Н. Ньепс составил 8 декабря 1827 г. краткую записку, в которой в общих чертах изложил сущность своего открытия и сделал перечень проделанных работ по его усовершенствованию. После этого Бауэр дал Н. Ньепсу рекомендовательные письма к видным английским ученым – членам Общества: его секретарю Т. Юнгу, вице-президенту Э. Хому, известному физику и химику У. Волластону. Все эти ученые отнеслись к ходатайству Н. Ньепса с интересом и вниманием. Однако рассматривать его официально отказались, так как согласно уставу Общества автор предлагаемого изобретения обязан был представить Обществу детальное описание своего изобретения. Н. Ньепс же по неизвестным причинам отказался это сделать.
В Лондоне Н. Ньепс обращался с подобной просьбой еще к ряду лиц, среди которых были издатель журнала «Музей Ремесел» Аккерман, известный лондонский оптик Уоткинсон и другие, но также безрезультатно.
Работы Н. Ньепса по усовершенствованию гелиографии. В январе 1828 г. супруги Ньепсы покинули Лондон. Буквально через несколько дней после их отъезда умер Клод. Хотя Нисефор и был готов к этому, все же смерть брата и друга сильно потрясла его – вместе с Клодом канули в прошлое самые лучшие годы их жизни, преисполненные напряженных трудов и радужных надежд. Но даже этот тяжелый удар судьбы не смог выбить Н. Ньепса из колеи. Несмотря на то что ему уже шестьдесят, изобретатель твердо намерен с прежней энергией продолжать работу по усовершенствованию своей гелиографии.
