Текст книги "Отличное тело"

Автор книги: Ив Энцлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

___

Меня выгоняют из лагеря для худеющих за то, что я поделилась с Бернис диетическим батончиком, а она новичок, и, согласно политике лагеря, не имеет права самостоятельно выбирать еду. Я завидую Бернис. Она свободна. Она может свободно голодать и злиться, и родители все равно ее любят. Она любит есть. Она любит свой хлеб.

Мой отец ненавидел хлеб. Он говорил, что только свиньи набивают пузо хлебом. Есть хлеб – значит, показывать свой голод. Демонстрация голода в его кругу указывала на принадлежность к третьему сорту и отсутствие хороших манер. Я наблюдала, как мой отец изо дня в день якобы ест, но ни разу не видела, чтобы еда была ему интересна. Он гонял ее по тарелке и, проглотив крошечный кусочек, подолгу оставлял вилку на краю. До тех пор, пока еда не остынет или не превратится в нечто неудобоваримое. Вот так и начинают голодать молоденькие девушки. Я это знаю не понаслышке. Я стала бояться еды. Я презирала ее так же, как мой отец. Когда мне было семнадцать, мой врач пригрозил, что подаст на меня в суд за пренебрежение к собственному телу. Еда соединяет тебя с жизнью, и, что важнее, объединяет тебя с людьми. Мой отец не любил людей, особенно маленьких людей, детей. Он не любил их за болтливость и любознательность. Если бы я могла голодать и не умереть при этом, я бы жила так. И, конечно, все мужчины, которых я когда-либо любила и люблю, любят хлеб. Нуждаются в нем. Воспринимают его как нечто естественное, как шляпу, как газету. Приносят его домой, потому что не бывает дома без хлеба. Мой любимый мужчина сначала ждет этого от меня, но видит, что я всегда забываю о хлебе, и берет его покупку на себя. Мой нынешний друг любит лепешки «пита». Он разогревает их на огне, ловко переворачивает и никогда не обжигается. В нашем доме всегда стоит аромат огня, и от этого запаха мне становится одновременно безумно грустно и… спокойно.

Мой друг любит есть. Есть быстро. Есть все подряд. Есть без остановки. Он берет в руки вилку почти машинально. Он готовит. Нет, на самом деле он творит. Ему важно все: цвет, вкус, внешний вид. Красное, желтое, зеленое. Он соблазнил меня ослепительным салатом из баклажанов. Соблазнил на поглощение красоты. Соблазнил на жизнь. Мы всегда едим из одной тарелки, так я меньше комплексую и не чувствую себя одиноко. Мы едим быстро и кладем косточки от оливок на стол. Моего отца оливки тоже раздражали. Косточки были уликами поглощения пищи. Мой партнер может оставить до четырнадцати оливковых косточек, и, хотя мне немного неловко (все-таки я дочь своего отца), я бы хотела, чтобы отец это увидел. И я бы тайно радовалась его шоку и возмущению.

Мой отец был похож на Кэри Гранта. А мама – на Дорис Дэй. Я была двойником Анны Франк.[1]1
  Cary Grant (1904–1986) – легендарный британский актер XX в., роковой «красавец-мужчина».
  Doris Day (p. 1924) – американская певица и актриса, яркая ангелоподобная блондинка, пик ее знаменитости пришелся на 50–60 гг XX в.
  Anne Frank (1929–1945) – еврейская девочка, умершая в немецком концлагере; ее дневник, который она вела, пока ее семья скрывалась от нацистов, после войны был переведен и издан во многих странах мира.


[Закрыть] Мама никогда не повышала голоса. Я безуспешно пыталась не шуметь на чердаке. Она была сияющей блондинкой. Среди ее выводка золотистых щеночков я выглядела темной и лохматой. Фу! Гадость! Как это могло родиться в том же помете? Мама делала все возможное, чтобы отмыть меня, заставить замолчать, сделать из меня картинку.

Когда мне было восемь, я стала посещать классы балета, где носили белые перчатки. Каждый пятничный вечер, целых шесть лет. Я потела сильнее, чем испуганные мальчишки, и не могла понять, как позволить им вести меня в танце. А потом были клизмы и химическая завивка.

Мама промывала меня с одного конца и завивала с другого. Открывая рот, я говорила лишь о том, как я несчастна. Я думала, что похожа на Сару Бернар. Я понятия не имела, кто она такая, но была уверена, что она еврейка, и что дело ее труба.

___

В моей группе «Следим за весом» есть пожилая еврейка из Квинса, которая вдруг, после многократных еженедельных взвешиваний, осознает, что до заветной цифры ей осталось сбросить меньше четырех килограммов. Она сидит на диете из гранатовых семечек. Я сажусь на нее на следующей неделе. Она смотрит в зеркало и начинает плакать. «О боже, я выгляжу как Сельма». Я спрашиваю: «Сельма?» Она говорит: «Моя мама. Я выгляжу как моя мама. У меня задница как у нее». Тогда эта тощая сучка, Кармен, которая никогда не двигалась, не ела и ничего не рассказывала, вдруг заговорила:

Кармен

Пуэрториканка из Бруклина

Я знаю, миссис Шварц, я знаю. Вам лучше быть осторожней. Всякое может случиться. В некоторых частях вашего тела и правда могут поселиться другие люди. Может, так они пытаются стать к вам ближе, если вы далеко друг от друга в реальной жизни. Возможно, они медленно отравляют вас. Я так и не поняла одного: они – захватчики или пришли по вашему приглашению.

Мы, пуэрториканцы, не похожи на евреев. Мы любим большие задницы, но смертельно боимся расползтись, зарасти салом. Заросла салом – тебе конец. Мы же не цыплята, нас на суп не пустишь. И это не сифилис. Можно принимать лекарства, чтобы он не добрался до твоего мозга. Но если ты однажды начала расползаться, ты сразу слетаешь с катушек. Отличные попки, отличные задницы, о да, – это совсем другое дело, в них вся ты. Тебе хочется ее выпятить, чтобы ее замечали, где бы ты ни находилась, особенно когда идешь по улице: «Привет, детка». Мы начинаем тренироваться еще подростками. Это как уроки вождения. Выпятить ее, покрутить, сверкнуть ей (тсс!) напоказ. Хочется, чтобы твоя попка была круглой, аппетитной, подтянутой. Если бы у меня была задница Джанет Джексон, я бы ходила спиной вперед.

Но когда расползаешься, возникает второй зад – как второй подбородок, словно отрастает вторая пара бедер. Сало – оно сочится из тебя. Против твоей воли. На этом жизнь останавливается. Когда мужчины видят тебя такой, они представляют своих матерей. Они воображают бобы с рисом, измотанную жену и визжащих детей перед орущим телевизором, за который кредит выплачен только наполовину.

Нужно очень много трудиться, чтобы не расползтись после родов. Это как капля масла: если вовремя не убрать, растечется повсюду. Задушит все живое. Моя мама, злая волшебница, родила девять детей и ничуть не расплылась. «Свет мой, зеркальце, скажи, кто на свете всех милее и на голову больнее? Моя мама». Латиноамериканская девушка «Космо». Абсолютно красива: идеально шоколадная кожа, безупречная грудь, задница как у «мерседес-бенц». Я была самой страшной из детей – по крайней мере, она повторяла это снова и снова. Когда я была маленькой, она поворачивала меня спиной к зеркалу, и я стояла, как самосвал с откинутым кузовом. Она любила ткнуть кулаком в мое сало, как в желе. «Господи, Кармен, Кармен, она у тебя вся расползлась. Здесь. И здесь. Это плохо. Очень плохо, Кармен. Придется тебе поработать над талией и всем остальным, иначе никто тебя никогда не трахнет».

Я всегда носила бесформенные штаны и кофты – чехлы, как мы их называли. Часто, сидя на унитазе, я примерялась, как буду выглядеть, сидя верхом на мужчине. Ужасно. В чехле даже минет толком не сделаешь. Это не то же самое, что твой живот, Ив. Нет. Поэтому я выучила анти-сальные позиции. Есть такие позы, в которых бесформенность незаметна, при условии, что ты жестко следишь за положением тела, чтобы находиться под одним и тем же углом. Главное – держать сало в тени. Есть один особый трюк, я покажу тебе: все нужно собрать книзу, всю себя. Называется «Подбери сало». Подбираешь и втягиваешь. Подбираешь и втягиваешь. И поменьше двигаться, а не то все вывалится. Я применила этот приемчик, когда готовилась к своему первому половому акту. Секс протекал довольно гладко, хоть я и не могла пошевельнуться. Но потом мой парень здорово завелся и схватил меня за задницу. Я закричала. Он решил, что у меня порвалась девственная плева. Но на самом деле, когда он схватил меня за сало, оно поплыло у него в руке. Черт, теперь он бросит меня, как и говорила моя мама. У мамы были мужчины. А у меня нет. Но она заболела, подхватила СПИД. Она исчезала на глазах, а я зарастала жиром. Я плыла. Я была слишком унижена, чтобы куда-то ходить. Потом мама умерла. Сначала я ничего не почувствовала. А когда ехала из Бруклина с похорон, начала кричать. Не знаю, почему, но я кричала, кричала, кричала. Как будто речь шла о жизни и смерти. Все эти годы я просто хотела быть стройной и симпатичной, чтобы ты любила меня, мама. Почему ты даже не замечала меня? Теперь тебя нет. Каждый день я ездила на велосипеде по семь часов и плакала, плакала. Я стала ходить в бассейн, а волосы предоставила самим себе. Я их не сушила и не укладывала. Я перестала краситься, сидеть на диетах, мне было плевать. Неожиданно со мной стала происходить эта странная дрянь. Как будто я оказалась в какой-то запредельной бестелесной зоне. Мое сало стало таять. Как снег. Килограмм за килограммом. Как будто раньше я носила в себе свою мать и родила ее, когда она умерла. Я вытолкнула ее из себя. Потом я боялась, что она вернется.

Знаешь, Ив, мне понравилась эта группа. Может, я еще что-нибудь потом расскажу. Ладно?

___

Рецепт идеальной диеты: убить маму. Может войти в моду, а главное, никаких углеводов. Шучу. Почти. Не хочу убивать свою мать. Просто не хочу больше отпугивать ее, отталкивать. Возможно, она смогла бы принять меня такой, какая я есть. Если бы меня было меньше. В Рио, столице липосакции, скоро пойдут «Монологи вагины». Я на пляже Ипанемы. Там каждая женщина выглядит так, как будто родилась высокой, загорелой, с татуировкой над областью бикини. А я дряблая белокожая провинциалка.

Продюсеры обхаживают какую-то супермодель. Просят меня встретить ее. Я думала, что попаду на фотосессию, но оказываюсь на операции. Наблюдаю, как доктор в маске вгоняет стальной стержень ей в бедра, вгоняет и выкачивает, выкачивает ее жир в ведро у кушетки.

Я никогда так не любила свой живот.

Тиффани

Модель, тридцать пять лет

Входи, Ив. Все нормально. Не беспокойся. Я привыкла к этому; просто немного побаливает. Иногда люди говорят, что их кто-то изменил, – не в прямом, в переносном смысле. Мой хирург действительно изменил меня, своими руками, своими инструментами, своим видением. Что-то удалил, что-то добавил. Я совсем не та, что была шесть лет назад.

На самом деле, я пришла к нему после того, как другой врач неудачно поставил мне имплантанты. Моя левая грудь отвисла и казалась совсем безжизненной. Моего хирурга зовут Хэм, его имя с английского переводится «ветчина», он так и выглядит: лысый, толстый, коротышка-Хэм. Он был в ужасе от того, что наделал предыдущий врач, и, казалось, даже злился на меня. За то, что я якобы не в восторге от идеи сделать из этого тела как можно лучшее. Это задача Хэма. Он этим и занимается.

Не уверена, что имела достаточно оснований, чтобы хотя бы мечтать об идеальном теле. Это я к тому, что могу иногда выпить лишнего, или проваляться в постели до полудня, или пару деньков проходить с немытой головой.

Хэм все это изменил. Он очень строгий. Когда я пришла в себя после первой операции, он был рядом. Он был очень взволнован. Сфотографировал меня обнаженной в полный рост. Мне было не очень уютно. Вообще я немного стеснительная, и потом, я его совсем не знала. Все тело было в красных пометках, как тетрадь по правописанию у семиклассника. Я еще слабо стояла на ногах, но Хэм продолжал с энтузиазмом. «Твое тело – это карта, – сказал он. – Красными точками обозначены столицы красоты, которые нуждаются в реставрации». Это было шесть лет назад, и теперь вся я – творение Хэма. Мне проделали липосакцию на животе, ягодицах и бедрах. По три раза, пока не получилось так, как надо, хотя нет – сегодня бедра уже в четвертый раз. Теперь у меня новые соевые имплантанты, которые не твердеют, они приятные на ощупь. Специально для Хэма. Мы начали встречаться после того, как он сделал мне грудь помягче. Они его по-настоящему заводили. Спустя месяц после операции он проводил осмотр. Он очень профессионально ощупывал мою грудь. А потом что-то изменилось. Просто стало по-другому. Прежде чем я сообразила, что к чему, он уже был на кушетке и мы занимались сексом. Я представляю, как ему должно быть приятно заниматься любовью с той, которую он сам сотворил. От этого испытываешь реальное удовольствие. Ив, это здорово. Дважды во время секса пальцами и языком он находил места, которые нуждались в дальнейшем улучшении.

Хэм говорит, мол, хорошо, что мне только тридцать пять: мы успеем насладиться эффектом. Он предложил мне выйти за него замуж после того, как скорректировал мне губы. Мне кажется, пухлые губки сделали меня неотразимой. Мы женаты, два года. У некоторых есть кафе или книжные магазины; у нас – мое тело. Это наш маленький бизнес. Мы с Хэмом много шутим на эту тему, но у нас и правда все замечательно складывается. Я заняла первые места на нескольких крупных конкурсах красоты и получила приглашения от рекламщиков и редакторов журналов.

Но важнее всего то, что мое тело – отличная реклама для Хэма. Его бизнес здорово вырос.

Хэм мне очень предан. Он всегда такой милый, особенно когда я только просыпаюсь после операции. Он знает, как я этого боюсь. Особенно после того сердечного приступа. Это случилось на второй операции по имплантации груди. Сердце как будто остановилось. Мне было так жаль Хэма. Он только что изваял прекрасную грудь и должен был все испортить прямым массажем сердца. К счастью, он немного замешкался, и сердце само заработало.

Иногда я беспокоюсь: что произойдет, если во мне не останется ничего, что надо менять. Хэм испугается совершенства своего собственного творения? Больше всего меня пугает то, что он может просто потерять ко мне всякий интерес. Вот поэтому я втайне никогда не бросала есть мороженое.

___

Я в принципе не очень люблю мороженое – это же углеводы, сливки, жир, а также мой отец. Долгие годы он был президентом компании по производству мороженого «Попсикл Индастриз». Можете представить? Мистер Еда. Это правда. Я не преувеличиваю. Больше всего он гордился «Фаджсикл», сливочным рулетиком (помните: апельсиновое снаружи, ванильное внутри), и еще одним, которое он сам изобрел в шестидесятые. Оно носило псевдохипповское название – «Свингсикл», или полумесяц. С самого детства нас учили отличать натуральное от искусственного: натуральный сахар, натуральные жиры, натуральная ваниль, натуральное производство. «Борденс» и «Шрафтс» было натуральным мороженым для верхушки среднего класса. «Гуд Хьюмор» был дешевкой. Нам не позволяли его есть. Можно представить, как я желала именно этого мороженого – с жареным миндалем. Его можно было купить у школы. Я покупала его при первой возможности, пока однажды, откусив кусочек, не обнаружила что-то подозрительно зеленое. Я была уверена, что умру от этого, и, когда узнают о причине моей смерти, отец поймет, что я его обманула. Я предала его, а он все-таки был прав. «Гуд Хьюмор» – это плохо. Я любила отца. Я чуть ли не выпрыгивала из штанов, только бы порадовать его. Он взял меня в плен. Завоевал меня. Он нанес мне повреждения. Я съехала от своего тела, чтобы держаться подольше от отца. Я была плохая девочка. Очень плохая. Не слушалась. Дерзила. Воровала солнечные очки, серьги, фруктовый блеск для губ. Я раздавала их в школе, чтобы купить себе популярность. Не сработало. Я демонстрировала сексуальную неразборчивость пополам с эксгибиционизмом. Проще говоря, я постоянно раздевалась. Я накачалась героином за день до вступительных экзаменов. Вы знаете, что можно получить 200 очков, всего лишь написав свое имя? Теперь я плохая тетенька. Я разговариваю с полным ртом и пачкаю едой одежду. Я сажусь прямо на сиденье в общественном туалете и меряю купальники на голое тело. Я втайне хочу, чтобы орущие младенцы исчезли. Я слишком злобная, чтобы быть хорошей, во мне нет необходимых для этого качеств. Так что буду-ка я плохой. Буду радоваться. Гордиться и выставляться напоказ. У меня есть живот, и я покажу его. Смотрите!

Дана

Чуть больше двадцати лет, мастер пирсинга

Ив, есть что-то восхитительное в том, когда в твою плоть вставлен металл. Очень заметно. Не знаю никого, кто бы не заметил стальные бруски у меня в сосках. Ив, хочешь посмотреть? Возможно, это натолкнет тебя на мысль о том, чего хочешь ты. Мне нравится носить обтягивающую футболку, такую как сегодня. Люди реагируют как-то так: «Ого, а что это там?» Или, допустим, я на работе, в офисе, и никто о них не догадывается. Это озорно. Мои соски шепчут: «Я не такая уж и отличница, как вы думаете».

Для начала я хочу вставить тебе в пупок обычную серебряную пробку. Нет, лучше гвоздик с полудрагоценным камешком. Для твоего возраста это круто. Смотри, ты еще вернешься. Ты все себе проколешь, это затягивает. Некоторые смотрят на мою грудь с отвращением. Некоторые восхищаются. Некоторых она здорово заводит. Мне нравится любая реакция. Ну, давай же, неужели ты не хочешь попробовать?

Слушай, ты слишком женственная, совсем не лесби. Однажды заявив, что ты лесбиянка, ты всегда должна ей быть, обязана дать обещание всегда оставаться лесбиянкой. Метаться нельзя. Ни одна лесби не поверит тебе, если почувствует, что ты в их лагере мимоходом.

Когда я проколола соски, они стали живее. Стоит только покрутить штангу, и сосок тут же возбуждается. Сегодня мы разбудим твой животик, дадим ему вторую жизнь.

Мне прокалывала соски большая бородатая лесби с волосами по всему телу. Это было очень круто. Я подозревала, что она заводится от своей власти, от причинения мне боли. Она сделала все очень сексуально. Безумно эротично. Я предоставила ей полную власть. Начнем?

Не волнуйся, скорее всего, твое тело не воспримет происходящее как боль. Скорее будет пронзительное, сконцентрированное в одном месте ощущение. Сейчас будет очень сексуальная часть, подготовка. Сердце у тебя дико колотится. Ты уже почти готова мне подчиниться.

Пирсинг раскрывает разные стороны: женщины, лесбиянки. Эти металлические украшения открывают путь к переплетениям моей натуры. Никто, блин, не смеет указывать мне, какая я.

Послушай, когда люди будут замечать твой проколотый живот, они будут испытывать восторг или отвращение. Но, в любом случае, обещаю тебе это, они станут воспринимать твой живот всерьез.

___

Я убегаю. Получается, что я слишком стара для манифестов.

Не хочу, чтобы люди относились серьезно к моему животу. Я хочу, чтобы его принял конкретный человек. Я прочла о центре лазерного омоложения и представила, как лучи лазера выжигают мой жир. Где еще может быть такое, как не в Голливуде?

___

Если бы Америка была ядерным реактором, производящим идеальные женские образы, Голливуд был бы его ядром. Я мечтаю о взрыве на этой АЭС. Еду на взятой напрокат машине, выбираю в навигационной системе под названием «Никогда не потеряешься» адрес центра лазерного омоложения и почему-то натыкаюсь на психологическую группу поддержки вульв. Как бы я ни пыталась, мне не уйти от вагин. Я играла в «Монологах вагины» на протяжении шести пет. Я произносила слово «вагина», «вагина», «вагина», «вагина», наверное, миллион раз. Думала, что стала свободна. Наконец-то полюбила свою вагину. Но однажды поняла, что моя ненависть к себе просто переползла в живот. В центр по лазерной вагинопластике приезжают женщины со всей страны. Они хотят подтянуть свои вагины, сделать свои несимметричные большие и малые половые губы похожими на застежки-молнии. Этот бизнес разрастается и процветает.

Я встречаю Кэрол на третьей неделе ее курса в группе психологической поддержки вагин.

Кэрол

Еврейка, сорок с небольшим лет, Лос-Анджелес

Скажу честно, секс всегда был для меня нелегкой работой. Это из-за Гарри, моего мужа. Он старше меня. На двадцать лет. Даже чуть больше. Понимаете, я постоянно долго работаю рукой, ртом… стараюсь, стараюсь, чтобы Гарри стал, ну… тверже, еще тверже. Но неважно, сколько я… он никогда не бывает по-настоящему твердым. Твердокаменным. Это так утомительно. Изнуряюще. Это как есть лобстера: вынуть внутренности, расколоть и отделить панцирь, а потом достать крохотный кусочек мяса из его маленькой ляжки. И что же в итоге? Я всегда остаюсь голодной. Сначала было легче. Немного. Но однажды у него получилось набраться твердости, чтобы заделать мне ребенка, ну, вы понимаете. Мне сорок. Даже чуть больше. Она слишком растянута после родов и не может как следует сжать Гарри. В принципе, он никогда не был размером с… неважно. Я прочитала об этой процедуре в «Космо». Я сказала себе: Кэрол, Кэрол, есть лазерные лучи, которые могут сузить твою стареющую вагину. Восстановить. И я решилась. Хирургический центр находится прямо здесь, в Беверли Хиллз. Достаточно близко. Мы живем в Брентвуде.

Очень милый центр. Чистый, хорошо освещенный, весь в мраморе. Хотя в мраморе немного холодно. Я подумала, что пациентам наверняка хочется чего-то помягче, навроде кашемира. Но, с другой стороны, здесь не магазин одежды. Конечно нет, здесь хирургия. В окружении мрамора чувствуешь себя в безопасности. Мрамор говорит об успешности хирурга. Он такой милый. Так приятно ведет себя с пациентами. Он был со мной все время, этот доктор с говорящей фамилией Вайденер.[2]2
  От англ. widen – расширять. (Прим. переводчика.)


[Закрыть] Представляете? Доктор Расширяющий, который сужает. Он показал мне пластиковый муляж вагины и начал объяснять процесс. Бла-бла-бла. Доктор, мне не нужны детали, понимаете? Вы сделаете мне укол, я проснусь уже прооперированной. Я стану туже. Вот и все, что мне надо знать. Я решила не говорить Гарри заранее. Будет ему сюрприз ко дню рождения. К юбилею. Говорю, что уезжаю в Паям Спрингс. Я на самом деле еду туда после операции вместе с его сестрой Шелли. Шелли привезла меня в центр. Мне кажется, ее поезд ушел. Она спросила: «Кэрол, Кэрол, что ты будешь делать, если врач случайно травмирует тебя лазером?» Мне трудно представить, как такое «случайно» может произойти. А потом я понимаю: она мне просто завидует. Не знаю, когда она последний раз занималась сексом. Мне кажется, у нее туда небольшой бочонок пролезет.

Не знаю, почему, но я даже не нервничаю. Я просто все время думаю о том, как работаю, стараюсь, тружусь, думаю о том, насколько все будет лучше и – можете считать меня сумасшедшей – даже о том, что мы, возможно, сосредоточимся на мне и моих сексуальных желаниях. Я постоянно представляю себя чистой, опрятной, тугой. Мы начнем сначала, я и Гарри, начнем заново открывать для себя секс.

И вот прошло шесть недель после операции. Училась передвигать ноги, ходить, мочиться. Ну, не знаю. Я постоянно искала отговорки. Но никак не могла заняться с Гарри сексом. Я очень нервничала. Если честно, я трогала себя там и не могла найти дырку. Я была уверена, что Гарри ее тоже не найдет. Он никогда не был Христофором Колумбом. Поэтому я решила предупредить его. Я обрушила на него эту новость после ланча у Айви. Он очень разволновался. В последний раз я видела его таким во время бар-мицвы Этана.

Когда мы пришли домой, в нем как будто что-то переменилось. Он стал моложе, живее. Разорвал на мне одежду. Никогда не видела, чтобы Гарри так вел себя. Я даже не прикасалась к нему. Ни ртом, ни руками (делает характерные движения ртом). Он был готов. Мой Гарри. Нет, не совсем Гарри. Мой новый Супер Гарри. И вот он… ммм… его стало много. Он вошел в меня. Должна признать, это было очень, очень, очень больно. Но я не подала виду, так же, как это бывает в первый раз, когда терпишь, чтобы его не напугать, чтобы не пропала эрекция. Я была очень узкой, маленькой, прямо как девственница, как (переходит на шепот) ребенок. Я почти не дышала, настолько было больно. Гарри стал молодым и твердым, а моя упругость усилила трение, и он стал еще тверже. Это было ужасно, ужасно больно. Я даже заплакала. Но я смотрела в будущее и ради него терпела боль.

А теперь я снова измотана, но совсем по-другому. Гарри всегда готов, всегда начеку, как охотничий пес. Нос по ветру. Стоит ему только подумать о моей девственной вагине, и – бинго! Он готов продолжать до бесконечности. Я говорю ему: Гарри, Гарри, милый, мы сегодня уже трижды делали это. Но он не слышит меня. Иногда я думаю, что пора прикрыть лавочку. Повесить объявление. Ушла за покупками. Вернусь после показа «Прады». Я вручила ему новинку, как будто подарила часы последней модели. Но я уверена, когда ощущение новизны пропадет (потому что моя упругость, похоже, никуда не денется), в нем проснутся внимательность и нежность. А сейчас он как подросток. Он ощутил твердость. Позже он привыкнет. Это перестанет быть чем-то особенным, и он сможет уделить немного времени и мне.