Текст книги "Раб"

Автор книги: Исаак Башевис-Зингер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Под вечер, когда солнце стало клониться к западу, Якову встретился старик. Он вырос словно из-под земли. На нем были коричневое длиннополое платье, валяные сапоги. Голова и борода – белые. За плечами кожаная торба. Он шел, опираясь на палку. На шее у него висели распятие и венок из роз. Старик остановился, и Яков встал перед ним. Тогда тот спросил:

– Куда путь держишь, сын мой?

Яков назвал деревню.

– Правильно идешь – сказал старец и, указав Якову дорогу, благословил его и ушел. Если бы на нем не было креста, Яков подумал бы, что это – Илья пророк. Впрочем, быть может, он послан Исавом? Быть может, этого странника послали те силы, которые желают, чтобы еврей соединился с католичкой? Яков зашагал быстрее. Только сейчас, когда он стал приближаться к деревне, им овладели сомнения. А вдруг Ванда за это время вышла замуж? А не заболела ил она? А что, если ее, не приведи Господь, убили? Не полюбила ли она кого-нибудь другого? Солнце уже село, и хотя была середина лета, повеяло пронизывающим холодом. Горы стали дымиться в плести сети из тумана. В высоте летел не то орел, не то какая-то другая крупная птица. Она не взмахивала крыльями, а, словно, висела в воздухе. Луна взошла еще засветло. Звезды зажигались по одной, будто свечи. Временами слышалось что-то вроде воя. Это ветер? А, может быть, зверь? Яков был готов на борьбу с любым зверем, но в душе знал, что если все же будет растерзан, то лучшей доля он не заслужил... Яков остановился, осмотрелся по сторонам. Он здесь один в целом мире, как некогда Адам. На всем пространстве, доступном взору, не было ни малейшего признака человека. Птицы уже замолкли. Слышно было лишь как стрекочут кузнечики и плещет ручеек. С гор подули прохладные ветерки, они приносили с собой дыхание летнего снега. Яков глубоко вздохнул. Он почуял родной запах. Как ни невероятно, но он тосковал не только по Ванде, но и по всему окружающему. Он больше не мог выносить юзефовского воздуха, закрытых окон, сидения целыми днями неподвижно над книгами. Теперь он был утомлен ходьбой, но это путешествие освежило его. Тело, как и душа, требует труда. Ему надо носить, таскать, ходить, напрягаться до поту, ему необходимы голод, жажда, усталость, нагрузка. Яков поднял глаза. Появлялись все новые в новые звезды. Здесь, в горах, они казались крупными и полными значимости. Над самой его головой проносились властные силы неба, светила вселенной: каждое – своим путем, каждое – со своим особым назначением. Яков стал мечтать, как в давнюю пору, будучи отроком. Что было бы, если бы у него оказались крылья, и он летел бы вверх, все время вверх, и так год за годом? Долетел бы он до какого-нибудь предела? Но как может пустота иметь предел? А что за ней? Выходит, что нет предела и материальному миру? Ну, а раз космос беспределен к востоку и беспределен к западу, значит, он дважды беспределен... Ну, а как с временем? Как возможно, чтобы кто бы то ни был пускай даже сам Бог – существовал вне времени и пространства? Как представить себе нечто, не имеющее начала? И откуда это все взялось?... Яков отшатнулся от своих собственных мыслей. Нельзя! Отсюда один шаг к отрицанию, к умопомрачению!...

Он зашагал с обновленными силами. До чего удивительно – быть крошечным человеком, окруженным со всех сторон вечностью, бесчисленными силами, ангелами, серафимами, витающими душами, сферами, мирами, тайнами и при этом тянуться к другой живой душе! Малость эта – не менее поразительна, чем величие Всевышнего...

Яков все шел дальше. Он остановился, подкрепился сыром. Увидит ли он ее еще сегодня? Или ему придется ждать ее до завтра? Он боялся мужиков, собак – раб, возвращающийся в рабство, еврей, который снова надевает на себя ярмо Египта.

2.

Яков пришел в деревню среди ночи. Он шел полями и лугами, задами домов. Луна больше не светила, но и не было темно. Яков узнавал каждую хату, каждый сарайчик. Он то я дело поглядывал на гору, где провел пять раз подряд лето. Все было как сон, как чудо, как волшебство. Теперь он боялся, чтобы не залаяли собаки, но, слава Богу, они дрыхли. Недавно еще он чувствовал усталость, но теперь ноги снова были необыкновенно легки. Яков не шел, а мчался, словно лань. За время своего пути он почти ничего не ел, так что не испытывал тяжести. Дорога к дому Яна Бжика шла теперь под гору, и Яков бежал, точно мальчик. Все его желания превратились в одно желание увидеть Ванду. Может, она в доме? Может, в овине? Возможно, ушла к брату, к Антеку? Он бежал, и ему самому не верилось в реальность того, что он проделал. Жизнь его стала подобна сочиненным историям, которые встречаются в книгах. Его взяли в плен, всех близких уничтожили, и вот он, переодетый простым крестьянином, идет на поиски своей возлюбленной. Сестры его рассказывали друг дружке такого рода сказки и распевали сентиментальные песни, когда отца, царство ему небесное, не было дома. Отец не разрешал, чтобы девушки пели. Считалось, что женщине петь не полагается.

Яков бежал еще некоторое время и, наконец, остановился около хаты Яна Бжика. Ну, вот оно!... Его охватила дрожь, он затаил дыхание. Он все видел отчетливо: соломенную крышу, окошко, сарай, даже чурбачок, на котором колол дрова. Посреди двора находилась собачья конура, но собаки там, видимо, не было. Давно забытый запах ударил ему в нос. Он на цыпочках приблизился к овину. Ему надо было сделать так, чтобы Ванда не вскрикнула, не разбудила бы домашних. Но как? Он вспомнил об их прежнем условном знаке. Прежде чем войти к нему в клуню, Ванда обычно стучала – два раза погромче, а третий совсем тихо. Это было в те времена, когда Яков опасался нападения со стороны Антека или Стефана. И вот он постучал условленным образом, но никто не ответил. Лишь теперь до него дошло, на какой риск он шел. Попадись он здесь на глаза, его приняли бы за вора. Мужики бы расправились с них тут же на месте. И куда он с Вандой пойдет, если застанет ее здесь? Что ни говори, он рискует жизнью. За обращение христианина в еврейскую веру Якова могут сжечь на костре. Кроме того, евреи ни за что не станут считать новообращенную своей.

Еще есть время, чтобы убраться отсюда! – подсказывал Якову внутренний голос, – не то потеряешь и земную и загробную жизнь!... Его трясло. Куда меня завела страсть? – спрашивал он себя.

Все же он потихоньку отомкнул дверь овина. Я более не властен над собой! – как бы оправдывался он перед собой. Яков уловил шорох дыхания и знал, что это исходит от Ванды. Он приблизился к ней, готовый зажать ей рот раньше, чем она издаст звук. Он подкрался к вороху сена, на котором она спала. Глаза его уже привыкли к темноте, и он увидел при скудном свете, который проникал через щели в стенах и в крыше, что она лежит до половины открытая, с обнаженной грудью. От ее тела на него повеяло жаром. Он положил свой мешок. В воспаленном от бессонницы мозгу вертелась история Руфи и Боаза. Она ему снилась наяву. Он произнес чуть слышно:

– Ванда...

Ванда задержала дыхание.

– Ванда, не кричи, это я, Яков...

И ничего более он не был в состоянии произнести,

Ванда вздохнула.

– Кто это?,

– Не кричи, это я, Яков...

Слава Богу, она не закричала. Ему не пришлось зажимать ей рот. Она, видимо, еще не осознала, что происходит вокруг нее, села, как это делают тяжело больные, когда бредят.

– Кто ты? – проговорила она.

– Это я, Яков. Я пришел за тобой, не кричи, потому что...

В это мгновение она испустила крик, такой отчаянный, что Яков вскочил. Он не знал, что ему делать. Наверно, в хате услышали. Сейчас его поймают... Он бросился к ней и попытался зажать ей рот... Он боролся с ней в темноте. Она мгновение встала на ноги и вцепилась в него, а он смотрел в сторону двери, не бегут ли сюда. Но пока никто не бежал. Он заговорил, с трудом переводя дыхание:

– Молчи, меня убьют!... Я пришел к тебе!... Я тебя люблю. Я не мог забыть тебя!...

Она пыталась отвести его руку от своего рта. Другой рукой он ее влек за собой, сам не зная, что делает. Ему нельзя было оставаться с ней более в этой ловушке. От волнения он весь взмок. Сердце отчаянно колотилось. Он бормотал:

– Покуда еще ночь, мы должны немедленно уходить!

Она перестала с ним бороться. Теперь ее бросило в дрожь. Она прижалась к нему и стучала зубами, словно зимой в мороз. Тело ее содрогалось, как в лихорадке. Он с трудом разобрал ее слова:

– Так это вправду ты?

– Да, я. Пошли!

– Яков, Яков!...

Никто, значит, не услышал ее крика, потому что никто так и не прибежал. А вдруг мужика подстерегают снаружи?... Он о что-то споткнулся. Это был его собственный мешок. Лишь теперь он заметил, что живот у нее небольшой, не такой, как он видел во сне. Сон обманул его. Она повисла на его плече. Она не плакала, а стонала, словно больная, не переставая повторять:

– Яков, Яков! – И это говорило ему о том, как велика была ее тоска. Но нельзя было терять ни минуты. Он то и дело твердил ей, чтобы она одевалась поскорей – пора уходить. Взял ее за локти, прижал крепко к себе, лотом оттолкнул, оправдываясь отрывистыми словами. Торопил, тормошил, просил взять себя в руки и не мешкать, так как велика опасность. Она обвила его шею и притянула к себе. Мгновенно его лицо сделалось горячим и влажным. Она его омыла своими слезами, нашептывая слова, которые не доходили до его затуманенного сознания. Из ее груди вырвался приглушенный стон, непохожий на человеческий. Его охватил ужас, не сошла ли она, не дай Бог, с ума?... Он произнес членораздельно:

– Нам пора уходить!

– Минуточку!

И она вышла из клуни. Он видел, как она побежала к хате. Не пошла ли она сказать матери, что он вернулся? Он поднял мешок и вышел, готовый исчезнуть, в случае если поднимется шум. Было мгновение, когда он вдруг засомневался, действительно ли та, которую он разбудил, была Вандой. Эта, казалась ему, меньше ростом и слишком легкой, – вроде подростка. Она напоминала больного цыпленка...

Кругом – тьма и тишина, которые предшествуют наступлению рассвета. Все притаилось в ожидании: небо, земля, горы. Хотя Яков был взволнован и перепуган всем тем, что проделал, но и в нем жила тишина. Мозг его теперь словно оцепенел, Яков сделался вдруг безразличным к исходу своей затея. Судьба его уже была решена. Словно он перешагнул на ту сторону возможности выбора... Он теперь был и Яковом, и в то же время не был Яковом. Глубоко в нем существовало нечто, что наблюдало за всем происходившим и диву давалось, словно это были поступки кого-то постороннего...

Яков долго ждал, а Ванда все не показывалась. Не раздумала ли она идти с ним? За горами уже, наверное, взошло солнце. Он стоял, окутанный мраком и предрассветным холодом. Но вот из хаты вышла Ванда, обутая в башмаки, в платке, с мешком на Плечах. Он спросил:

– Ты их не разбудила?

Она сказала:

– Все спят. Пошли скорей!...

3.

Они не шли, а бежали. Надо было как можно скорее покинуть деревню. Он выбрал было дорогу, но Ванда, по-видимому, облюбовала другую. Было так темно, что он ее едва видел. Было похоже, что она от него удирает, а он, словно ночной призрак, гонится за ней. От долгой ходьбы и недосыпания у него ослабели ноги. Он оступался о камни, попадал в ямы, то и дело чуть не падал. Он хотел сказать ей, чтобы она не спешила так, что он может потерять ее из виду, но не решался подать голос. Было непостижимо, как она может бежать так с мешком на плечах. Он лишь теперь почувствовал, что его неотразимо клонит ко сну. Перед ним во мраке вырос силуэт. Яков в ужасе шарахнулся в сторону, но в то же мгновение видение растворилось в воздухе. Остался лишь сгусток мрака. Яков бежал по следам Ванды и грезил наяву. Кто-то что-то говорил ему, что-то происходило, но он не знал, что именно. Все время его не покидало чувство удивления, как это Ванда сумела одеться, уложить мешок и при этом не разбудить мать и сестер. Может быть, она их задушила? – мелькнуло у него в голове одно из тех предположений, о которые с самого начала знаешь, что они наверняка дикие в бессмысленные, и все же ты с ними некоторое врем мысленно играешь.

Но вот в горах рассвело. Словно глыба дня вторглась в ночь. Заалел восток, и тут же из-за горы стало появляться восходящее солнце. Яков нагнал Ванду и увидел: они на поляне, за которой простирается лес. На Ванде был головной платок с бахромой и передник в клеточку, которые ему приснились. Сама Ванда как-то изменилась. У нее был болезненный вид, она стала щуплой. Несмотря на то, что на ее лицо падал живительный свет солнца, Яков заметал, что она бледна. Глаза ее сделались больше и выступали из орбит. Было удивительно, как она могла в таком состоянии так быстро идти, к тому же – с тяжестью на плечах. Он окликнул ее:

– Подожди минутку, остановись!

– Не здесь. В лесу! – бросила она с опаской. Они вошли в лес, но она остановилась не сразу, а направилась к месту, которое, как видно, наметила заранее. В лесу их снова окутал мрак, и силуэт Ванды снова сделался нереальным. Он боялся, как бы не потерять ее среди деревьев. Он спотыкался о валуны, скользил по покрову из опавших сосновых игл. Дорога стала крутой и трудной. Ванда взбиралась, словно лань. Только теперь он понял, что вернулся к другой Ванде. Она более не была спокойной, рассудительной Вандой, какой была прежде. Но как это возможно, чтобы человек так быстро изменился.

Вдруг в лесу стало так светло, как будто зажглась огромная люстра. Ярко-золотой свет озарил все кругом. Птицы засвистели и защебетали. Выпала роса. Ванда привела его к пещере с узким входом. Она вбросила мешок, а затем сама полезла – головой вперед. Некоторое время ее ноги торчали снаружи. Он сделал так же: сунул мешок, потом стал влезать. Ему вспомнилось место из Талмуда: "... Воды в пещере не было, но там водились змеи и скорпионы". – Будь что будет! – сказал он сам себе. Ему показалось, что его поглотила бездна. Он скользил, и Ванда тянула его за плечи. Задыхаясь от затхлой вони, он перемахнул через Ванду и покатился по мешкам. Но вот пещера настолько увеличилась, что он смог сесть. Он заговорил, и собственный голос показался ему далеким и чужим,

– Откуда ты знаешь об этой пещере?

– Знаю, знаю...

– Что с тобой? Ты больна?

Ванда ответила не сразу:

– Пришел бы ты чуть позже, я бы уже была в могиле.

– Что с тобой случилось? Ванда снова помолчала.

– Почему ты ушел? Куда они тебя утащили Говорили, что ты никогда больше не вернешься.

– Ты ведь знаешь, – евреи выкупили меня.

– Все говорили, что тебя схватили черти.

– Что ты говоришь?! За мной приехали и заплатили за меня Загаеку пятнадцать золотых отступного.

– Надо же! Как раз в то время, когда меня не было на месте! Я вернулась и так и знала, что тебя уже нет. Еще раньше, чем бабы сообщили мне об этом.

– Откуда ты знала?

– Я все знаю, все знаю!... Я шла с Антеком, в вдруг солнце померкло. И навстречу нам – Войцех! верхом на лошади, а она смеется...

– Кто, лошадь?

– Да. Тогда мне открылось, что недруги мои злорадствуют...

Яков в задумчивости молчал.

– Я лежал в овине, когда парубок пришел за мной. Твоя сестра пришла с ним звать меня.

– Что? Знаю! Когда я вернулась, все зубоскалили, радуясь моему горю. Откуда евреям стало известно, где ты?

– Я рассказал поводырю, который тогда приходил с медведем, и он им передал.

– Куда, в Палестину?

– В Юзефов.

– Ты даже не простился со мной. Исчез, словно земля тебя проглотила. Словно никогда никакого Якова и не было. Стефан приходил, он хотел со мной спать, но я ему наплевала в рожу, и он в отместку убил нашу собаку. Мамка и Бася всем говорили, что я рехнулась. Не то рехнулась, не то бес в меня вошел. Мужики хотели веревками привязать меня к столбу, но я удрала на гору и оставалась там, покуда не привели коров. Четыре недели я ничего не ела, кроме снега и студеной воды из речки.

– Я не виноват, Ванда. Ведь пришли и забрали меня. Что я мог сказать? Ждал фургон. Сначала я решил, что меня ведут на виселицу.

– Ты должен был ждать, ждать... Нельзя было так уйти! Хотя бы ты ребенка оставил мне в чреве... Была бы память от тебя и утеха. Но ведь ничего не осталось, кроме валуна за гумном, а то, что ты там нацарапал, я не смогла разобрать. И я стала биться головой о камень.

– Я ведь вернулся к тебе, вернулся!

– Я знала, что ты придешь, знала! Ты звал меня, я слышала твой голос. Но больше не было моих сил ждать тебя. Я сходила к гробовщику и велела ему снять с меня мерку для гроба. Сходила к ксендзу и исповедалась, потом облюбовала для себя место рядом с отцом.

– Ты же говорила, что больше не веришь в Джобака.

– Он послал за мной, как только я вернулась. Я повалилась перед ним на колени, целовала ему ноги. Одного я хотела: лежать рядом с отцом...

– Ты будешь жить, теперь ты станешь еврейкой.

– Куда ты меня возьмешь? Я больна, я не смогу больше быть тебе женой. Я ходила к ворожее, она научила меня, что мне надо делать. Это она привела тебя ко мне. Она, и никто другой.

– Полно! Что ты говоришь? Нельзя прибегать к колдовству.

– Ты не сам пришел, Яков, не по своему желанию. Это я слепила тебя из глины и заплела себе в волосы. Я достала яйцо черной курицы и схоронила его на скрещении дорог вместе с осколком зеркала, в котором мне удалось увидеть твои глаза.

– Когда?

– Пополуночи.

– Но ведь этого нельзя, никак нельзя. Колдовство запрещается!

И тут вдруг она повисла на нем и разразилась такими горькими рыданиями, что Якова охватила дрожь. Она выла, цеплялась за него, осыпала его лицо поцелуями, лизала его руки. Из нее вырывались нечеловеческие звуки, напоминающие лай суки.

– Яков, Яков!... Не оставляй меня больше одну!...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. САРРА

Глава восьмая

1.

Смятение не проходило. Снова гайдамаки напали на Польшу. Снова резали евреев в Люблине и вокруг Люблина. Тех, кого не убили гайдамаки, прикончили польские солдаты. Затем с востока подоспели москали и с севера шведы.

Но, несмотря на войны и погромы, евреи вынуждены были торговать, управлять арендованными у помещиков землями, занимать деньги, платить налоги и даже выдавать дочерей замуж. Сегодня строили дом, а назавтра громилы его поджигали. Сегодня обручали дочь, а назавтра бандиты ее насиловали. Вот уже были богатыми и тотчас становились бедными. Плясали на празднике, а назавтра оплакивали погибших. Евреям приходилось перебегать с места на место: в Люблин и из Люблина, во Львов и из Львова. Город, который вчера был надежен, сегодня оказывался окруженным. Вчерашний богач сегодня шел с сумою. Многие пытались спастись, принимая христианство. Крестились целыми общинами. Часть возвращалась потом к еврейской вере, некоторые так и остались на перепутье. Польша была полна изнасилованных женщин, женщин, покинутых мужьями, тех, которые бежали от своих мужей-неевреев, полна мужчин, вызволенных из плена, и тех, которые удрали сами. Гнев Божий обрушился на народ и не унимался.

Но как только наступала передышка, евреи вновь становились евреями. Как же иначе? Принять веру злодея?!...

В местечке Пилица, по ту сторону Вислы, собрались остатки евреев из сожженных и вырезанных селений. Помещик Адам Пилицкий разрешил им обосноваться на его земле. Сам помещик тоже пострадал от войны со шведами. Но землю, небо, воду – этого даже шведы отнять не могли. Крестьяне снова пахали и сеяли. Земля, напитанная кровью виновных и безвинных, снова рождала рожь и пшеницу, ячмень и овес, овощи и фрукты. Шведские солдаты, отступая, подожгли замок Пилицкого, но проливной дождь затушил пожар. В междучасье, когда ушли шведы, а польская армия еще не пришла, группа крестьян взбунтовалась против помещика и убила одного управляющего. Но Пилицкий вооружил своих людей, и восстание было подавлено. Часть бунтарей повесили, других запороли до смерти. Головы бунтовщиков Пилицкий насадил на колья и выставил на устрашение крепостным – покуда птицы не сожрали мясо, так что остались одни голые черепа.

Пан Пилицкий не годился в хозяева. Да и времени для хозяйства у него не было. Польские экономы воровали и в придачу были пьяницами и лентяями. Правда, еврей, если позволить ему, тоже мошенничает, но на еврея у помещика всегда есть кнут, его, как и мужика, можно выпороть, посадить в свинарник или даже отрубить голову. Его имущество просто конфисковать. Хорошо еще и то, что еврей не транжир. Он накапливает деньги и дает их под проценты. Еврея же ростовщика, никому не возбраняется надуть или заставить уступить.

Адаму Пилицкому было уже пятьдесят четыре года, но выглядел он молодо: высокий, смуглый, с копной темнорусых волос без малейшего намека на седину, с темными глазами и бородкой, подстриженной клинышком. Молодые годы он провел во Франции и Италии. И вывез из Европы так называемые "новые идеи". Одно время он даже общался с протестантами, но вскоре стал противником реформации и ревностным католиком. Соседние помещики считали его чудаком. Он постоянно кричал, что Польшу погубят. Всех именитых богачей величал ворами, паршивцами, бездельниками. Хотя сам он не участвовал в войнах против казаков и шведов, любил обвинять окружающих в трусости, и клялся всеми клятвами, что в Польше можно купить любого – от ничтожного писаря в магистрате до короля. Будучи пьяницей и развратником, он цитировал грозные слова из проповеди ксендза Скарга. От крестьян он требовал, чтобы те подчинялись устаревшему закону Юс Прима Ноктуса (Закону первой ночи). Про него говорили, что он сожительствовал с родной дочерью, и поэтому она утопилась. Сын его сошел с ума и впоследствии во время эпидемии умер. Злые языки утверждали, что жена его Тереза поставляет ему любовниц, а сама живет со своим кучером. Некоторые прибавляли, что она не гнушается и жеребца. Ко всему тому – в последние годы оба, помещик и помещица, впали в религиозность. Осада монастыря в Ченстохове и героическое сопротивление Кордецкого привели супругов в настоящий религиозный экстаз.

Замок кишел их родственниками, которые, хотя и принадлежали к аристократии, выполняли работу слуг и служанок. Однажды, когда хозяйка обнаружила дырку в скатерти, она выплеснула на свою кузину стакан вина. Каждые несколько дней она заставляла пересчитывать скатерти, полотенца, рубахи, исподнее белье, посуду, фарфор. Когда хозяина охватывал гнев, он этих старых дев-родственниц, сидевших у него на шее, стегал прутом. Пилицкие были наследниками большого состояния, со временем разворованного и разграбленного. В соседних усадьбах утверждали, что из всех драгоценностей Терезы Пилицкой осталась лишь одна единственная золотая булавка.

Адам Пилицкий при каждом удобном случае вещал, что у Польши не будет покоя, пока она не истребит всех протестантов, казаков, а также евреев, которые тайно подкупили предателя Роджишевского и заключили союз со шведами. Он поклялся ксендзам, что когда Бог освободит Польшу от ее врагов, нога еврея больше не ступит на его землю. Но слова оставались словами.

Сначала Адам Пилицкий пустил только одного еврея, арендатора. Тот сразу же стал плакаться, что не может обойтись без миньяна. Со временем евреи стали требовать, чтобы им разрешили построить синагогу. Потом кто-то из них умер, понадобилось и кладбище. Еще немного, и евреи привезли из Пилицы раввина, резника, и образовалась община. Адам Пилицкий сыпал проклятьями и плевался, но, что ни говори, евреи помогли ему поправить дела. Они следили за тем, чтобы мужики сеяли, жали, косили сено. Они за наличные деньги покупали у Пилицкого хлеб, скот, арендовали для ловли рыбы пруд, построили помещение для сушки сыра, к даже завели ульи с пчелами. Пилицкому не приходилось больше куда-то ездить искать портного, сапожника, шапочника, бондаря. Еврейские ремесленники обслуживали замок: чинили крышу, перекладывали печи. Евреи умели делать все: переплетать книги, вставлять новые паркетины в полы, вставлять оконные стекла, выстругивать рамы для картин. Когда кто-нибудь заболевал, приходил доктор-еврей, приносил с собой все, что нужно, ставил пиявки, пускал кровь. Еврейский ювелир, бывало, изготовит для помещицы браслет и даже денег не возьмет, только вексель попросит. Сами иезуиты, черт знает что говорившие о евреях и писавшие на них пасквили, торговали с ними.

Вначале Пилицкий вел счет евреям, поселившимся на его земле, но со временем это дело бросил. Он не знал их языка и с трудом отличал одного от другого. Он уверял, что если в Польше все будет продолжаться в том же духе, придет новый Хмельницкий... Все катится в преисподнюю...

2.

В один прекрасный день в Пилицу пришли пешком муж и жена, оба с мешками за спиной и с узлами в руках. Евреи повыходили из лавчонок и мастерских, чтобы приветствовать прибывших. Мужчина был высокий, широкоплечий, с голубыми глазами и темнорусой бородой. Жена его была в косынке, выглядела намного моложе мужа и походила на христианку. Мужа звали Яковом. Его спросили, откуда они. Он назвал дальний город. Женщины вышли, чтобы встретить молодуху, но она оказалась глухонемой, Вначале удивлялись, что такой представительный мужчина женился на глухонемой. Но, если рассудить, что в этом особенного, ведь соединяет людей Бог в небесах. Яков сказал, что жену зовут Саррой, и ее тут же окрестили немой Саррой.

Евреи осведомились у Якова, силен ли он в науке. В Пилице искали для детей меламеда.

– Хумаш я знаю.

– Этого достаточно!

Время было летнее. Между Песах и праздником Шавуот Якову и его глухонемой жене дали квартиру, и он открыл хедер. Дерево в Пилице было дешевое, у Пилицкого было много леса, и Якову обещали, что если с хедером дело пойдет хорошо, ему построят дом. Якову дали стол, скамью для порки и ремень. Он выстругал себе указку и написал на доске печатными буквами азбуку. Большинство учеников были начинающими. Яков сидел с ними на дворе под сенью дерева. Вокруг лежали бревна и доски. Здесь строили. Он учил детей азбуке, грамоте, каждого в соответствии с его возрастом и знаниями. Дети играли на досках и бревнах, сооружали качели, строили из щепок домики, копали ямки. Некоторые родители посылали в хедер и дочек, потому что в Пилице некому было учить их молиться и писать. Девочки делали из песка куличи, плясали, распевали песенки "Дора-Анна красивая панна", мальчик был в их игре мужем, который ушел молиться. "Жена" готовила в черепке ужин. Хлебом был кусок коры, похлебкой – вода из кадки, мясом – шишка. Яков куда-то задевал ремень. Он не порол детей и даже не кричал на них. Он ласкал их и целовал в головку. Все эти дети родились уже после погрома.

В городке сразу полюбили Якова. Сочувствовали ему – ведь у него глухонемая жена. Правда, она соблюдала все законы: совершала омовение, мочила в солила мясо; с пятницы на субботу заготовляла в печи чолнд, зажигала по пятницам свечи. По субботам она стояла в женской части синагоги с молитвенником, и губы ее шевелились. Но иногда она делала вещи, неподобающие жене меламеда. Снимала ботинки и шастала босиком. Когда ее что-нибудь смешило, она от всей души смеялась, показывая полный рот белых, без единой щербинки зубов. За домом глухонемая Сарра вскопала грядку и посадила овощи. Она трудилась с усердием крестьянки, колола дрова, носила воду, ходила на реку стирать белье. Когда справлялась со своим бельем, помогала женщинам, у которых были малые дети, и делала это бескорыстно. Была она необыкновенно сильна. Однажды в присутствии женщин она разделась догола и бросилась вплавь. Бабы подняли крик. Никто из них не умел плавать. Они боялись, что глухонемая утонет в водовороте. Но она спокойно переплыла опасное место. Все оторопели.

– Ну и немая!...

Когда Якову стали строить дом, он и Сарра помогали. Сарра была уже беременна, но таскала бревна и доски наравне с мужчинами. Яков сам рубил деревья в лесу, обтесывал их и приволакивал к месту стройки. Общине не пришлось потратить на постройку ни единого гроша. Со временем выяснилось, что этот Яков гораздо ученей, чем они думали. Когда читающий Тору однажды охрип, его заменил Яков. Несколько раз его заставали в синагоге, углубленным в Талмуд. Во время молитвы он стоял в углу, завернутый в талес и самозабвенно покачивался. Временами у него вырывался тихий вздох. Он мало рассказывал о себе, но люди догадывались, что он потерял семью. Наверное у него прежде были жена и дети. Но каждый раз, когда хотели втянуть его в разговор, он отделывался общими словами.

– Что было, то было. Приходится начинать все заново...

Мужчины уважали его, женщины любили. По субботам в послеобеденное время, когда хозяйки рассаживались на скамье перед домом, заходил разговор о том, что у немой больше счастья, чем ума. Правда, она молодая, красивая и пышет здоровьем, но какой толк от немой жены? Мужчина желает поговорить со своей женой, спросить у нее совета. Ну а что, если ребенок, упаси боже, будет в мать? Немая мать вполне может родить немое дитя. Одна шутница заметила: немая жена – оно может и неплохо – не пилит.

– Так только говорится.

– Все же лучше, чем слепая.

– Как только начинает смеркаться, она бежит закрывать ставни – сказала одна из женщин.

– С чего бы это?

– Это значит, что она его любит.

– Кто бы его не любил?..

3.

В субботу немая Сарра вместо платка надевала чепец. Она привезла с собою из далеких мест платье в цветочках, вышитый передничек, ботинки с острыми носками. Немая Сарра в одной руке держала молитвенник, в другой носовой платок. Женщины жестами и мимикой "объясняли" ей, что так, мол, не полагается, но она делала вид, что не понимает, улыбалась и кивала головой. Она сидела на скамье, и губы ее шевелились. Женщины потихоньку посмеивались над ней, но все признавали, что у нее золотое сердце. Она навещала больных, натирала их терпентином или водкой, по пятницам приготавливала угощение для учеников мужа, всех одаривала, всем помогала, прислуживала старым и немощным. Тем временем живот ее сделался большим и угловатым.

Немые обыкновенно и глухи, поэтому при ней говорили, не стесняясь. Сарра сидела с молитвенником, когда кто-то заметил:

– Разве она умеет молиться? Смотрит как баран на новые ворота.

– Может ее учили?

– Как можно немую учить?

– Может она онемела с перепугу?

– Вид у нее не из пугливых.

– Может злодеи отрезали ей язык?

Ей велели показать язык. Сначала она вреде бы не поняла, и заулыбалась. На обеих щеках появились ямочки. Потом она высунула розовый язык, острый, как у суки. Женщины засмеялись.

– Убери скорее!

Мысль притвориться немой была не Якова, а Ванды. Она понимала, что пройдет слишком много времени, покуда она научиться говорить по-еврейски. Даже те слова, которые она знала, звучали у нее неестественно. Сперва Ванда собиралась выдавать себя за еврейку, попавшую в плен к казакам и забывшую еврейскую речь. Но, во-первых, она и языка казаков не знала, во-вторых, лгать – у нее не получалось. Ее легко было бы разоблачить. После долгих мучений и страхов ведь за принятие еврейской веры грозила смертная казнь Ванде пришла в голову мысль притворяться немой. Так как Якова знали в Люблине и в других городах, в которых он побывал на обратном пути из плена, выступая перед евреями, супруги вынуждены были выбрать эту глушь.