Текст книги "Тихий омут"

Автор книги: Ирина Волчок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– А что с ним теперь? – перебила ее тёзка. – В Становом остался? Или тоже уехал куда?

– Свихнусь я с тобой, – растерялась Вера. – Как дом может куда-то уехать? Конечно, в Становом остался. Ветшает потихоньку. Нынче ремонтировать буду. Я мастеров нашла, толковые бабы, все умеют, и берут сравнительно недорого…

– Я не про дом, – с самой ласковой своей психотерапевтической интонацией сказала тёзка. – Не доводи до греха. Как тебя до сих пор не придушили, я удивляюсь… Рассказывай про одноклассника. Наверное, большим художником стал, да? Женат? Дети есть?

– Да я особых подробностей не знаю, – с самой нейтральной своей психотерапевтической интонацией ответила Вера. – Говорили, что женился сразу после школы. Он старше нас всех года на два, что ли… Вроде бы, двое детей. Или трое? Не помню. Кажется, в райцентр переехал. Когда я после первого курса к бабушке приезжала, в Становом его уже не было. Или просто не увидела… Какой там художник, что ты! Мне кто-то говорил, что он матрешек делает. Он делает, а жена на базаре продает. Больше ничего не знаю. Я вообще о бывших одноклассниках почти ничего не знаю. А тебе зачем?

– Да нет, я так, – сразу теряя интерес к теме, сонно бормотнула тёзка. – Матрешки, хе… А какой талант был… Поеду я, ладно? Пока не заснула. Обожралась, как Витальевич на презентации… Опять растолстею, ч-черт… И что прикажешь тогда делать?

– Бегать, – приказала Вера. – Прыгать. Плавать. Возможны варианты.

– Какая ты нечуткая! – огорчилась тёзка и с кряхтением стала выбираться из-за стола, по пути прихватив дубленку в охапку. И уже выходя из квартиры, на пороге оглянулась и неожиданно опять спросила: – Так ты точно не знаешь, где этот… ну, одноклассник твой? Может, он бы для меня вырезал чего-нибудь, а? Не матрешку, а такое, настоящее… Я бы хорошо заплатила. Может, поищешь его, а?

– Ладно, – легко соврала Вера. – Я постараюсь. Хотя наверняка обещать не могу. Разъехались все кто куда, даже поспрашивать не у кого. Но я обязательно поищу.

Тёзка поверила, благодарно сказала: «Век не забуду», – и ушла.

Вера закрыла дверь и пошла убирать со стола, беспомощно придушив в себе чувство вины: даже тёзке она врала, не моргнув глазом. А тёзка ей верила, несмотря на весь свой психотерапевтический опыт. Ей все верили. А когда Вера случайно говорила правду – не верил никто. Поэтому правду она старалась не говорить. Если соврать нельзя, всегда можно обойти тему, отмолчаться или отшутиться. Хотя почему бы и не соврать, если умеешь это делать хорошо? Вера умела врать хорошо. Она давно этому научилась, еще двенадцать лет назад, там, в единственном в Становом парке, когда смотрела не на Генку, а на Кирюху, теть-Катиного сына, улыбалась, как законченная идиотка, и громко говорила голосом Нинки Сопаткиной: «Я прям щас побёгну… Смари не оммани»… Вот интересно, как бы она тогда сказала правду? И какую правду она тогда могла сказать?

Ай, зачем она опять всякую гадость вспоминает? Надо вспомнить что-нибудь веселое… У нее огромный опыт и веселого вранья тоже.

Вот хоть бы те уроды в белой машине. Большая машина, иностранная, тогда, шесть лет назад, такие машины на улицах провинциальных городов еще редкость были, все на них оборачивались. А она почему-то внимания не обратила. Наверное, потому, что под ноги смотрела: зима, гололед, не бег, а торжественный марш инвалидов… Да еще дареная «дутая» куртка оказалась страшно неудобной – не куртка, а просто какой-то мяч гигантский, из-за этого мяча даже дороги под ногами не видно. И когда рядом взвизгнули тормоза – тоже сначала ничего не поняла, ожидала обычных свистов, хватаний за сердце или «как проехать к площади». Поняла, когда бежать было уже поздно, а драться – опасно: два туловища впереди, два – на заднем сиденье, тесно сжали ее с двух сторон. Туловища выдающиеся, просто бегемоты какие-то. Особенно которые с двух сторон.

– Что ж ты, девочка, ножками бегаешь, а? – ласково спросил тот, который рядом с водителем, и обернулся к ней. Ну и рожа… Ходячее доказательство теории Ломброзо. – Такие ножки, девочка, беречь надо! Не надо бегать, надо на машине ехать! Вот сейчас мы тебя до самого места довезем… Ты куда хотела? Ты в гости хотела? Поехали к нам в гости, девочка, мы хорошие! Пацаны, мы хорошие, да?

– Гы, – сказали туловища с двух сторон.

– На дачу, что ли? – равнодушно спросил водитель, поглядывая на Веру в зеркало холодно и оценивающе.

– Спасибо, ребята, – с горячей благодарностью сказала Вера, преданно глядя на доказательство теории Ломброзо. – Спасибо, братики мои родные, век вас не забуду, бога за вас буду молить…

Она закатила глаза, схватила за руки тех, которые с двух сторон, выгнулась, выпячивая гигантский мяч «дутой» куртки, и протяжно застонала сквозь зубы. Доказательство теории Ломброзо отвесило нижнюю губу и дернуло веком.

– Чего это она? – недовольно буркнул водитель и стал притормаживать. – Больная, что ли? Карась, выкинь ее…

– Нет-нет-нет-нет! – заполошно заверещала Вера и еще сильнее вцепилась в руки соседей. Соседи стали отодвигаться и вырывать свои свиные окорока из ее пальцев. – Нет, пожалуйста, скорее, тут недалеко, прямо за перекрестком, направо, второй дом, въезд со двора… Ой, скорее, а то не успею-у-у…

Машина остановилась, водитель стал медленно поворачиваться, одновременно занося руку – то ли ударить ее собирался, то ли в волосы вцепиться.

– Рожаю, – жалобно объяснила Вера, доверчиво глядя в его стеклянные глаза. – Схватки начались. Бо-о-ольно очень…

Водитель руку убрал, отвернулся и зло сказал:

– Карась, выкинь ее в кусты. Поймали курочку, уроды… Тачка с нуля, чтоб еще рожали тут… Карась! Оглох?!

Доказательство теории Ломброзо опять дернуло веком, пошлепало губами, сухо сглотнуло, отвернулось от Веры и неожиданно сказало:

– Не борзей, Дизель. Тебя мама под кустом родила? Гони давай, направо, второй дом, со двора… Правильно, сестренка?

Вера благодарно заскулила. Карась свободной рукой неловко и даже как-то опасливо погладил ее по плечу. Машина сорвалась с места и помчалась к роддому, который располагался как раз напротив ее дома, на другой стороне улицы.

Наверное, тот, который сидел рядом с водителем, был тут главный. Это он приказал подъехать поближе, почти к самому крыльцу, хотя водитель и говорил тихим злым голосом что-то в том смысле, что нельзя светиться, эта сучка стукнет, оклемается – и обязательно стукнет, вспомнит, как с земли дернули – и поймет… Вера делала вид, что ничего не слышит, охала, стонала и благодарно бормотала: «Спасибо, братики, молиться за вас буду, свечку поставлю», туловище слева сопело и цыкало зубом. Карась справа опасливо гладил ее по плечу и растерянно приговаривал: «Да ладно, чего там…», тот, который был тут главным, нервно командовал: «Ближе давай, ближе… Чё она поймет? Лохушка блажная… Молиться за нас будет, слышь? Ближе давай, лёду намерзло, больница, блин… Еще ахнется тут – вот тогда не отмажешься»… Машина наконец остановилась, Карась торопливо выскочил, Вера полезла следом, а он вдруг подхватил ее на руки и затопал по ступенькам крыльца. Вера от неожиданности дернулась, забыла стонать и совершенно некстати ляпнула вполне человеческим голосом:

– Ты чего? Я и сама могу, меня пока не парализовало.

– Да ладно, чего там, – по привычке ответил Карась и неожиданно заинтересовался: – А что, может и это… ну, паралич?

– Сплошь и рядом, – спохватившись, обреченно прошептала она и застонала особо выразительно. – Такая наша тяжелая женская доля…

– Щас, не боись, – совершенно паническим голосом сказал Карась, и вдруг закричал, уже не сдерживаясь: – Гиря, блин, где ты там?! Дверь подержи!

Второе туловище по имени Гиря придержало дверь приемного покоя, и они ввалились в небольшой, не слишком чистый и совершенно пустой холл с несколькими застекленными дверями с трех сторон. Стекла в дверях были замазаны белилами, а табличек никаких не было.

– А теперь куда? – растерянно спросил. Карась. – Гиря, иди, позови кого-нибудь!

– Просто оставьте меня тут, – жалобно попросила Вера. – Вон стульчик стоит… Я посижу, пока кто-нибудь не выйдет… Молиться за вас буду… О-о-ой!..

Гиря матюгнулся и наобум сунулся в одну из дверей. Карась скрипнул зубами и с отчаяньем пробормотал: «Да ладно, чего там…» Вера обняла его за шею и пообещала:

– Сына твоим именем назову. Тебя как зовут-то?

– Карась, – с трудом сказал Карась и задышал жабрами. – То есть это, как его…Валера я.

– Ой, как хорошо! – обрадовалась Вера. – Сына назову Валерием, а дочку – Валерией.

– Спасибо… – Карась, похоже, готов был заплакать. – Сестренка, ты это… ты не боись… Все будет пучком…

Застекленная дверь распахнулась, и в нее с трудом стала протискиваться каталка на гремучих металлических колесиках. Каталку толкал Гиря с багровым лицом и ошалелыми глазами. Гирю погоняла сердитая девушка в белом халате, но почему-то в замшевых сапогах и в норковой шапочке. Девушка говорила Гире грубые слова: куда прешься, ишак септический, а вот тебя сейчас в санобработку, бациллоноситель, покажи анализы, палочка Коха, холерный вибрион, стафилококк, серая спирохета и так далее. Гиря вжимал голову в плечи и полуобморочно закатывал глаза.

– Клади сюда! – приказала сердитая девушка. Карась осторожно уложил Веру на каталку.

– Кто из вас отец? Ты? Ты?

Карась и Гиря переглянулись и попятились.

– Это посторонние, – подсказала Вера с каталки. – Они меня подвезли. На улице подобрали. Добрые люди. Свечку поставлю.

Сердитая девушка обернулась к ней, мельком оглядела ее старые гамаши, потрепанные кроссовки, немодную «дутую» куртку и недовольно спросила:

– Вот так по морозу и чесала? С пузом – и почти голяком! Бомжиха, что ли? Документы есть?

– Есть… Я сейчас… – Вера полезла в карман, неловко ворочаясь на каталке. – Где ж это? Сейчас, сейчас… Нет, я не бомжиха, у меня все есть… Вот, и деньги тоже есть…

Она вытащила сотню и гордо показала ее всем присутствующим.

– Миллионерша, – сказала сердитая девушка. – Документы давай.

– Блин, – сказал Карась и полез в карман. – Погоди, сестренка, я щас…

Вытащил пачку разноцветных бумажек, отслюнил несколько и стал совать их Вере в руку.

– Не надо! – Вере почти удалось заплакать. – Я не нищая! Вот, у меня еще деньги есть!

Она вытащила из другого кармана две десятки и опять показала всем.

– Блин, – сказал уже Гиря и тоже полез в карман. Отслюнил несколько бумажек от своей пачки и сунул в карман белого халата сердитой девушки. Приказал сурово, но при этом отводя глаза: – И чтоб тут все как положено, понятно? Чтоб и витамины, и цитрамон, и икра, и чего надо…

– Блин, – сказала сердитая девушка. – Какой цитрамон, в натуре? Какая икра? У нее схватки, а он – икра!.. Схватки, хм… Срок-то у вас какой?

– Чего ж сразу срок? – обиделся Карась. – Сестренка, ну, пока… ты это… ты не боись… И не думай чего…

Он потопал к двери, на ходу что-то неразборчиво бормоча, а Гиря торопливо топал впереди него молча. Дверь за ними закрылась, Вера села на каталке, вытянула шею и заглянула в узкое, как бойница, окно рядом с входом. Карась с Гирей как раз влезли в белую машину, дверцы хлопнули, машина сорвалась с места и через пару секунд исчезла, будто ее и не было никогда.

– Ну, и что за кино? – спросила сердитая девушка.

Вера оглянулась – девушка тоже смотрела в окно. Подозрительно. Сунула руку в карман, вытащила бумажки, пересчитала, недоверчиво пробормотала:

– Пятьсот баксов.

– И у меня пятьсот, – с удовольствием сказала Вера. – Очень кстати.

– Ага, добрые люди, подобрали, довезли… На мерсе, не как-нибудь… Деньги раздают всем желающим. Ты ж не беременная. Что случилось-то?

– Да живот прихватило, – смущенно сказала Вера. – Главное – посреди улицы. Сильно! Я прямо согнулась вся… А эти не поняли, решили – схватки. Ну, вот сюда и повезли. Не буду же я им говорить, что мне просто в туалет надо! Неудобно.

– И сейчас надо?

– Да нет, сейчас не надо.

– А мне, кажется, надо… подожди пару минут, сейчас я оденусь и тебя доведу. Я уже и так уходить собиралась, а тут такое кино. Хе… Пятьсот баксов! Ка-а-айф…

Так Вера познакомилась с тёзкой. Тёзке тогда было двадцать семь лет, она успела три раза выйти замуж и два раза развестись, собиралась разводиться в третий раз, ее трехгодовалая мелкая, по документам – дочь по имени Евгения, жила у бабушки, потому что часто болела, а на больничном тезке сидеть нельзя было, она карьеру делала и деньги зарабатывала: после института уже третий год работала в психдиспансере, второй год на «телефоне доверия», на полставке в роддоме разбиралась с всякими предродовыми и постродовыми психозами и неврозами, считала себя профессионалом высокого класса и знатоком человеческих душ, и Вера так считала. И совершенно не понимала, почему тезка ей верит. Наверное, потому, что жалеет.

– Ты тихая, вот в чем твоя беда, – говорила тёзка убежденно. – Я бы с такой внешностью каждый год замуж выходила, и каждый раз – за олигарха какого-нибудь. А ты вечно по темным углам прячешься, как последняя дурнушка. Бегаешь от мужиков, как черт от ладана… И в прямом смысле слова тоже. С тобой познакомиться хотят – а ты удираешь! Детский сад, ей-богу… Как ты мужа искать думаешь? Нет, Верочка, надо менять поведенческие стереотипы. Надо выходить из тени! Надо быть в центре внимания! Ты со мной согласна?

– Да, – врала Вера. – Конечно, надо в центре… Только они руками хватают.

– А ты их – по рукам! – энергично советовала тёзка. – Ты робкая, вот они и хватают! Чувствуют в тебе жертву! Добычу! Которая их боится! Ведь ты же боишься?

– Боюсь, – врала Вера. – Они же идиоты ненормальные.

– Да совершенно нормальные идиоты, – покровительственно объясняла тёзка. – В смысле – мужики все идиоты, но это для них как раз норма. Принцев на белых лошадях не бывает. Ты что, принца ждешь?

– Нет, не жду, – чистую правду говорила Вера.

– Не ври, – сердилась тёзка. – Я тебя насквозь вижу. Мне-то хоть не ври.

– Не буду, – врала Вера, и тёзка ей верила.

Со временем, то и дело, общаясь по «телефону доверия» с клиентами, которых поставляла ей Вера, тёзка все больше склонялась к мысли о том, что Веру преследуют в большинстве случаев идиоты как раз ненормальные. Постепенно тезка стала подозревать, что ненормальными эти идиоты становятся в результате встречи с Верой. Но в сознательном зломыслии Веру ни разу не заподозрила и по-прежнему считала ее тихой и робкой, очень жалела и давала ценные житейские советы. Вера, не моргнув глазом, обещала им следовать. Один раз даже последовала, чем напугала тёзку всерьез и надолго.

Тогда Вера еще в мединституте училась, и после четвертого курса попала на практику в областную больницу, в кардиологическое отделение. Конечно, там сразу поднялась паника, но, на взгляд Веры, паника вполне рядовая, ничего экстраординарного. Однако старшая медсестра заявила, что с появлением Веры некоторым больным стало хуже, у них давление поднялось, и тахикардия опять появилась. А молодая врачиха, которая прохлопала ушами микроинфаркт у своего пациента, уверяла, что никакого микроинфаркта не было, пока пациент Веру не увидел, и что Вера не имеет права становиться практикующим врачом, а то процент летального исхода в кардиологии резко возрастает. Зав отделением, сорокалетний мужик, по горло занятый работой, семьей, детьми, дачей, машиной, больными родителями и проблемами каких-то дальних родственников, несколько дней отмахивался от этих заявлений и на Веру особого внимания, кажется, не обращал. А однажды вечером позвал ее в свой кабинет, закрыл дверь на ключ и принялся торопливо раздеваться. Вера стояла посреди комнаты и равнодушно наблюдала.

– Ты чего тормозишь? – Зав отделением бросил белый халат на стул и потащил через голову футболку. – Раздевайся скорей, ложись на кушетку…

– Зачем? – без особого интереса спросила она.

– Гы! – сказал зав отделением и взялся за штаны. – Правду бабы говорят: до инфаркта довести можешь… Скорей, скорей! Черт, нет ничего… Ты предохраняешься?

– С какой стати? – удивилась Вера. – Я не… м-м… У меня никого нет. И не было.

– Не ври, – сказал зав отделением. – Мне все равно. Ну, иди сюда… Да не бойся, я постараюсь, чтоб ты не залетела…

– Да я вообще-то не против ребенка, – серьезно сказала Вера. – Главное – чтобы здоровенький родился. У вас с наследственностью как?

Зав отделением, не совсем успев снять штаны, с размаху сел на кушетку и уставился на нее дикими глазами. Вера стояла столбом и смотрела на него очень серьезно.

– А, я понял, – сказал, наконец, зав отделением. – Ты уже залетела! Ну, мне все равно… Только ты на меня ребенка не повесишь, это уж хренушки. Если что – как миленькая на аборт побежишь. Сам за ухо отведу! Поняла?

– Ой, – сказала Вера, прижимая руку к сердцу и глядя на зав отделением с ужасом. – Ой, что вы такое говорите, Алексей Иванович?! Неужели вы способны на убийство ребенка?! Да к тому же – своего собственного… нет, в это верить я решительно отказываюсь. У вас же есть дети, да? Ну вот, дети у вас есть, значить, вы их не убивали! Или убивали, но не всех? Алексей Иванович, а по каким признакам вы своих детей отбраковывали? Все-таки что-то с наследственностью не так, да?

– Ты что, больная? – растерянно спросил зав отделением. – Ты что несешь-то? Детей убивать… Нет, точно больная.

– Я здоровая, – уверенно сказала она. – С точки зрения наследственности я совершенно здорова. Или вы имеете в виду заболевания, передающиеся половым путем? Но ведь наш контакт нельзя считать половым… Или можно? Пойду на всякий случай сдам анализы. Вы что у себя подозреваете, Алексей Иванович? Сифилис? ВИЧ-инфекцию? Ладно, я на всякий случай два анализа сдам.

Вера шагнула к двери, повернула ключ, но тут зав отделением вскочил, заорал «Стой!» и, путаясь в полуспущенных штанах, кинулся за ней. Поэтому выйти неторопливо и безмятежно не получилось, Вера выскочила из кабинета с подозрительной поспешностью – и, конечно, тут же налетела на старшую медсестру.

– Ну-ну, – процедила та сквозь зубы, окидывая Веру откровенно ненавидящим взглядом. – Пустила в ход последний козырь? Надеешься, что практику теперь зачтут?

– Тамара Анатольевна! – Вера сделала вид, что ничего не слышала, а если что-то и услышала, то все равно ничего не поняла. – Тамара Анатольевна, что делать? По-моему, с Алексеем Ивановичем что-то случилось! Мне даже страшно… Он на себе одежду рвет и кричит что-то непонятное… Вы не знаете, раньше с ним такие бывало? Может, психиатров вызвать?

Тамара Анатольевна уставилась на нее точно таким взглядом, каким минуту назад – Алексей Иванович, пошла красными пятнами, закашлялась и замахала руками. Вера осторожно постукала ей по спине, участливо заглядывая в глаза.

– Уйди, – сипло сказала Тамара Анатольевна, наконец, откашлявшись и отдышавшись. – Надо же такой дурой быть… Ой, ду-у-ура! Уйди, кому говорю…

Вера и ушла, раз ей так велели. Тем более что уйти давно уже хотелось, ей здесь не нравилось – и в кардиологии, и в больнице, и вообще, кажется, в медицине. А еще вчера вроде бы нравилось. Ладно, завтра видно будет.

Вечером она рассказала тезке про зав. отделением. Не жаловалась, а просто информацию излагала. Ждала от тёзки какого-нибудь мудрого совета, потому что действительно не знала, как вести себя дальше. А практика в кардиологии только через неделю закончится. У этого идиота, Алексея Ивановича, и так семь пятниц на неделе, а тут еще наверняка на нее обозлился. Может сильно навредить. В институте его уважают, приглашают в экзаменационную комиссию, да и вообще к его мнению прислушиваются… Если он опять что-нибудь такое… В общем, в случае чего – какие слова ему говорить? Чтобы и понял, и не очень обиделся.

– Чтобы понял, значит? – зловеще сказала тёзка, свирепо сверкая глазами. – Значит, слова, да? Ага. Сейчас… Конспектируй.

И несколько минут без пауз тезка говорила слова, которые Вера не стала конспектировать, потому что никогда в жизни не смогла бы их произнести. Тезка заметила, что Вера слушает ее невнимательно и вообще впала в печальную задумчивость, грубые слова говорить перестала, сказала с привычной жалостью:

– Все-таки нельзя такой тихоней быть. Я бы на твоем месте ему в рожу заехала. Ишь ты – на аборт побежишь! Как они все просто решают… Защитнички… кормильцы… гниды гундосые… Сам бы разок на аборт сбегал, посмотрела бы я на него… Коз-з-зел.

– Ну, ладно, в рожу, – согласилась Вера. – А потом что?

– Да ничего, – успокоила тёзка. – Не будет же он тебя бить? Не совсем же он идиот, в конце-то концов!

Вера считала, что зав отделением совсем идиот, но вспомнила его, мягко говоря, не совсем спортивную тушу, и молча кивнула: не будет. У него это просто не получится. Но последнее соображение она не озвучила, они с тезкой были знакомы всего четыре месяца, о Вере тезка мало чего знала, поэтому относилась нежно и покровительственно. Так к Вере никто сроду не относился, ей это очень нравилось, так зачем же такое отношение портить?

Назавтра было все как всегда, и зав отделением она не видела, и Тамара Анатольевна шипела на нее, кажется, не больше обычного, и у больных не наблюдалось внеплановых микроинфарктов, гипертоний и тахикардий. Да еще и нечаянный перерыв: руководитель практики задержался где-то, позвонил в отделение, предупредил, что будет через полчаса, чтобы группа не разбежалась на радостях. Группа – два мальчика и четыре девочки – на радостях разбежалась в соседний киоск за кока-колой и чипсами, а Вера с принесенным из дому пакетом устроилась в самом укромном на этаже уголке: в конце коридора в стене была довольно глубокая ниша с диванчиком, а перед ней – огромный куст искусственной китайской розы в пластмассовом бочонке. В этом уголке Веру ни разу никто не заметил. Хотя сейчас и замечать было некому – тихий час. Она быстренько схрумкала огромный, как палка копченой колбасы, огурец, потом, уже не так жадно, сжевала четыре пирожка с картошкой, и только-только взялась за яблоко, как услышала за недалекой дверью на лестницу знакомые голоса. Не очень громкие, но и не сказать, что намеренно приглушенные. Ну да, кого им опасаться? Дверь-то на этаж закрыта. Да и вообще, чего скрывать? Не военные секреты друг другу рассказывают. Так, болтают по-дружески о пустяках. О ней. И не знают, что она не так далеко, и что слух у нее, как у кошки.

– Врешь, Лешка, – говорил ее руководитель практики, хороший дядька, сосудистую хирургию у них на курсе читал. – Вера Отаева? Наша красавица? Врешь.

– Была ваша, стала наша, – со смешком отвечал зав отделением. – Стой, давай здесь покурим, пока никого нет. Распахни окно пошире… Ага, так… Стала на-а-аша! Я тебе больше скажу, Денис Михалыч: я у нее первый. Вот так. Главное – сама на шею бросилась. Вчера задержалась – и ко мне в кабинет. И дверь на ключ. Я обалдел! Ну, думаю, шлюха безбашенная! А оказывается – вон чего! Первый я у нее!

Врешь, – упорствовал Денис Михайлович. – Что ты мне тут

заливаешь?..

Хороший дядька, с благодарностью подумала Вера. Вот и дружит с завом, а все равно этому козлу не верит, ее, Веру, защищает.

– Первый, первый… – продолжал хороший дядька. – Да у нас пол института тем же хвастают. Как пацанва, смешно, честное слово… Я-то знаю, кто у нее первый был. Причем – еще два года назад.

– Ты, что ли? – возмутился зав. – Врешь!

– Вот только не надо завидовать…

Вера скользнула мимо закрытой двери и бесшумно понеслась в другой конец коридора, к ординаторской. Заглянула – никого. Хорошо. Торопливо пошла назад, старательно шлепая резиновыми подошвами тапочек и впервые жалея, что обута не в «шпильки» со звонкими набойками. Ничего, похоже, резиновые шаги они тоже услышали – перестали бормотать, окно закрывают… Она ускорила шаг и почти вылетела на лестничную площадку, резко распахнув дверь и чуть не вмазав ею по лбу зав отделением. Жаль, что не вмазала. Ладно, все еще впереди.

– Что такое? – Интимным голосом спросил зав. – Ты это чего так носишься? Ты это за кем так бежишь? А?

Козел. Сам мурлыкает, а сам на Дениса Михайловича глазом косит. Денис Михайлович – весь внимание. Даже носом шевелит. Тоже козел.

– Ой, Алексей Иванович! Это я за вами бегу… То есть ищу вас! Уже давно!

В глазах зава – удивление и настороженность. В глазах Дениса Михайловича – удивление и обида. Оба козлы… Так, главное сейчас – не сорваться. Побольше озабоченности в голосе, непосредственности, служебного рвения. С непосредственностью не переборщить бы… А, ладно, чего они поймут, идиоты… на бабскую глупость спишут. Три, два, один… Старт.

– Ой, Алексей Иванович, вам уже четыре раза звонили! А вас все нет и нет! Я везде искала, правда!.. Ой, Денис Михайлович! Я даже не поздоровалась! Извините! Здрасте!

– Ничего-ничего, – ласково сказал Денис Михайлович. Козел. – Здравствуй, Верочка.

– Кто звонил? – озабоченно спросил зав. – Матвеева что ли? Вроде бы, мы на завтра договорились… Что-нибудь просила передать?

Попался, козел. Сам в яму влез. Идиот.

– Да, – со служебным рвением во взоре и с детской непосредственностью в голосе сказала Вера. – Она просила передать, что достала новое средство от импотенции. Просила, чтобы вы сегодня вечером зашли. Только я не знаю, Матвеева или не Матвеева. Я спросила, а она сказала, что вы сами догадаетесь. Ой, что это с вами?

Морда у зава раздулась и побагровела, глаза выпучились и побелели, дрожащие пальцы он сжал в кулаки, но кулаки тоже дрожали. Зав сдерживался из последних сил. Неужели сдержится? Жалость какая…

– Ой, как вы странно выглядите, – подтолкнула его Вера к активным действиям, заглядывая ему в лицо с сердечным участием. – Прямо как вчера вечером! Что же это такое? Может, врача вызвать?

– Ду-у-ура! – сдавленно пропел зав неожиданно тонким голосом. – Вот ду-у-ура!

Оттолкнул ее с дороги плечом и ломанулся через открытую дверь, как через препятствие, задевая боками косяки и стукаясь локтями об углы. Дверь за ним захлопнулась, стекла в ней задребезжали. За спиной Веры сдавленно кашлял Денис Михайлович. Козел. Сейчас и до тебя очередь дойдет.

– С ним уже не в первый раз такое, – тревожно сказала Вера, глядя на дверь. – Вчера вообще что-то страшное было. Кричит, одежду на себе рвет… Ужас. Тамара Анатольевна чуть в обморок не упала. Я говорю: может, врача? А она ни в какую… Конечно, я понимаю – честь мундира, все такое… но ведь больной хирург – это совсем не то, что больной… ну, например, преподаватель, правда? Конечно, тоже ничего хорошего, но когда хирург – это опасней, правда? И потом, все-таки возраст уже, правда? В старости следует особенно внимательно относиться к своему здоровью, правда? А он, оказывается, еще и средства какие-то принимает! От импотенции! Главное – зачем? Неужели еще ребенка зачать хочет? Это же просто безумие! В его-то возрасте! Ведь Алексей Иванович всего лет на десять моложе вас, да, Денис Михайлович? Хоть вы бы с ним поговорили, как старший товарищ…

Денис Михайлович странно булькнул и затих. Вера оглянулась. Денис Михайлович стоял, привалившись к стене, одной рукой шарил по карманам, а другой – закрывал нижнюю часть багрового, как у Алексея Ивановича, лица. Из-под зажмуренных век текли слезы.

– Ой, вы не заболели, Денис Михайлович? – встревожилась Вера. – Простудились, наверное? На сквозняке постояли? В такую жару болеть особенно тяжело… Вам тоже надо срочно принять какое-нибудь средство. Вот, яблочко хотите? Витамины все-таки…

Она протянула Денису Михайловичу яблоко, которое не успела съесть в перерыв и с которым, оказывается, так и носилась по коридору туда-сюда, которое так и держала в руке, беседуя по душам с этими козлами на лестничной площадке.

– Нет, не надо, – прогундосил из-под ладони Денис Михайлович, вытащил из кармана платок и принялся вытирать багровую морду. – Ты иди, Вера, я сейчас. Группа на месте? Скажи, чтобы подождали… Я скоро…

Практика в этот день прошла как-то странно. Зав отделением ни разу не вышел из своего кабинета, даже в показательном обходе не участвовал. Руководитель практики мямлил что-то невразумительное, надолго замолкал и, в конце концов, отпустил группу почти на полчаса раньше. Вера ходила в марлевой маске, в больших затемненных очках и в белой шапочке, надвинутой до самых бровей, чтобы умаслить Тамару Анатольевну, а к вечеру вызвалась вымыть полы в отделении, потому что дежурная санитарка почему-то не пришла. Очень кстати. Дневная смена ушла, и Тамара Анатольевна ушла, пришла дежурная медсестра, потом – дежурная врачиха, та самая, которая микроинфаркт не заметила. Вера по третьему разу возила шваброй под дверью кабинета зав отделением. Никакого шевеления за дверью не было.

Медсестра пошла по палатам со своим подносом с таблетками и шприцами, врачиха пошла к эндокринологам пить чай и смотреть телевизор, наказав в случае чего звонить немедленно. Вера пообещала и собралась уже в четвертый раз мыть пол под проклятой дверью, но тут проклятая дверь распахнулась, зав отделением высунулся, воровато глянул в оба конца коридора, а потом грубо схватил Веру за локоть, дернул через порог и ногой захлопнул дверь.

– Ах! – радостно сказала Вера, влетая в кабинет и с готовностью падая на грудь заву вместе со шваброй. – Ах, Алексей Иванович! Вы передумали насчет ребенка. Да? Вы не будете убивать нашего сыночка? Какое счастье!.. А доченьку? Вы ведь ничего не имеете против девочек, правда? Лично я хотела бы дочку. Ой, забыла спросить: а средство помогло?

– Я тебе покажу средство! – яростно прошипел зав. ей в лицо. Спиртом воняет. Совсем идиот. Сам в яму лезет. – Ты у меня забудешь, как язык распускать… Ты меня надолго запомнишь, шлюха вонючая…

– Не поняла, – растерялась Вера, прислушиваясь к ощущениям от захвата его рук. Нет, не спортивная туша, совсем не спортивная. Ерунда, а не захват. – Что я должна сделать, забыть или запомнить? А что касается вонючести – тут вы, прошу прощения, не правы. Духи очень хорошие, дорогие, называются «Дюна». Мне их тёзка недавно подарила, а уж она-то в духах понимает!

– Дура, – сказал зав. с отчаяньем. – Ой, ну ду-у-ура же… Шлюха безбашенная.

– Прошу прощения, это вы кого вспомнили? – Вера перехватила швабру поудобней. – Это вы жену сейчас вспомнили? Или дочку? Не надо думать о неприятном, Алексей Иванович, в таком сказочный момент…

Развить мысль он ей не дал – толкнул к кушетке неспортивной тушей, не выпуская ее плеч, вцепившись в них своими погаными щупальцами изо всех сил. Развивать мысль Вере расхотелось. Да и какой смысл? Все равно оценить не способен, пьяная скотина. Но свои действия по привычке все-таки комментировала.

– Ой, подаю! – испуганно вскрикнула она, качнулась назад, взмахнула руками и слегка задела локтем зава по носу.