Текст книги "Королевская кровь-14. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Ирина Котова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 5

15 июля, Дармоншир, Люк

– Батискаф? – недоверчиво спросила Марина.

Люк, только что ощутивший, как проголодался, лишь кивнул, запивая превосходную запечённую в сливках форель из его ручьев мятной водой. Все же не зря он переманил сюда Марью Алексеевну.

– Майки сказал, в порту сохранились несколько на накопителях. Здесь же была и научная станция, и спасательная. Он приказал спустить один на воду. А в двух километрах от берега уже есть глубины больше двухсот метров.

– Но ты не умеешь управлять батискафом, – напомнила Марина.

– Для этого есть команда, – пожал плечами Люк. – Людей нашли. Я буду пассажиром. До рассвета успеем и погрузиться, и отплыть. Рассвет около пяти тридцати, так что мне там сидеть не менее семи часов. Но запаса воздуха на шестнадцать, так что всего хватит.

Марина задумчиво ковыряла форель. Подняла на него взгляд.

– Они не смогут почувствовать твою ауру, если с тобой рядом будет кто-то многократно сильнее, – сказала она. – Если завтра тебя найдут, я поговорю с Василиной. Попрошу её дать тебе разрешение спрятаться в усыпальнице нашего отца.

– Хорошая идея, – осторожно сказал Люк. – Но, боюсь, Красный воин рассердится, если я буду использовать священное место для игры…

Вдалеке как специально громыхнула очередная гроза, и Люк уныло подумал, что вот кто-то наверху предается любви, а кто-то внизу вынужден отвоевывать право на свободу.

– Можно остановиться в проходе и не заходить в усыпальницу, – пожала плечами Марина. – Сила нашего отца так велика, что и там скроет тебя. И будешь ты и под землей, хотя, наверное, там нет двухсот метров… – она задумалась и мотнула головой, – нет, точно нет. И под покровом его ауры.

– Спасибо, – с какой-то непонятной для себя неловкостью проговорил Люк. Перед его внутренним взором стоял Красный воин – таким, каким видел он его в Храме сегодня, который смотрел презрительно-укоризненно: мол сам прячешься, так еще и за женскую юбку почти?

– А если эти два способа не сработают? – спросила Марина.

– Буду придумывать третий, – ответил Люк.

– И последняя попытка выпадает прямо на день церемонии, да? – прикинула она и снова нечитаемо взглянула на Люка.

– Все так, Марина. Ты хочешь посмотреть на коронацию?

– Почему нет? – отозвалась она отчего-то иронично. – Я очень симпатизирую лорду Роберту и буду рада наблюдать за его триумфом. Да и Рита захочет посмотреть, я уверена. И твой первопредок обидится, если от Дармонширов никого не будет. Когда ты уходишь в Виндерс? – она резко перевела тему.

– Сразу после полуночи, Марина.

Он прикрыл глаза, потому что голова все еще болела. Вспомнил с досадой, что он вообще-то может сам себя вылечить, поднял руки – но Марина встала, зашла ему за спину и принялась гладить-разминать-жать-целовать в макушку, приговаривая что-то нежно-женское, мол, пусть не болит, пусть все хорошо будет, пусть все у тебя получится. Он совсем размяк и так и сидел, закрыв глаза и улыбаясь.

Всего три дня. Три дня. И вся нервотрепка будет забыта. Он выиграет для нее спокойную жизнь.

Сквозь ее нежность пробивался жар, который выжигал боль. Придавал сил. Заставлял его кровь гореть и кипеть. И впервые ему пришла мысль – не были ли Вейн и Дармоншир слишком малы для нее, третьей дочери огня?

– Возможно, я и не достоин короны, – сказал он тихо. – Но ты – точно достойна, Марина. Ты спрашивала меня. Но я не спросил тебя. Ты не хочешь на трон?

Она замерла и ласково погладила его по плечам. Скользнула губами к уху.

– Я хочу того, чего хочешь ты, Люк, – прошептала она жестко. – Все будет только так, как решишь ты.

И она прикусила ему ухо, словно наказывая за секунду слабости. И отодвинулась.

– Будь осторожен, – попросила она. – Не лезь в самую глубину. Хотя… кому я говорю?

Он запрокинул голову и рассмеялся. Как-то она умела наполнять его легкостью и силой. И он ее не подведет.

* * *

Весть о предстоящей коронации в Лаунвайте разлеталась по миру. Там, где восстановили телевидение и радио, выходили срочные выпуски новостей, газеты лихорадочно переверстывали завтрашние номера. Инляндские аристократические семьи – те, кто успели убежать от полчищ иномирян, – собирались обратно в страну.

Получили письма от герцога Дармоншира и королевские дома Туры. Королева Василина, прочитав вслух приглашение, подняла глаза на супруга и задумчиво проговорила:

– Не верю, что скоро мы будем лицезреть короля Лукаса Бенедикта Дармоншира, Мариан. Он, конечно, доказал, что достоин. Но ты представляешь его и Марину в коронах?

Байдек покачал головой.

– Я и себя не представлял, – напомнил он, и Василина понимающе улыбнулась. – В любом случае корона и Белый Целитель выберут того, кто больше всего подходит трону. Но я думаю, что муж Марины нас еще удивит.

И в Песках Ангелина прочитала письмо, которое ей протянул Нории.

– Если корона изберет его, он справится, – сказала она. – Но я беспокоюсь за Марину. Она будет несчастлива.

– Значит, мой брат по отцу сделает все для того, чтобы она и с короной была счастлива, – безмятежно отозвался Владыка Владык. И Ангелина кивнула, думая о том, что судьба уже дала или прочит короны всем ее сестрам – и это удивительно.

Демьян Бермонт тоже показал письмо жене. Сам он симпатизировал Дармонширу, но работать бы стал с любым избранным королем. Поля же, прочитав, посерьезнела.

– Марина, наверное, ужасно переживает, – проговорила она. – Проведаю ее завтра. Заодно, – она задумалась, – могу навестить в Лаунвайте наши отряды в знак поддержки. Выдать награды…

По последним донесениям, передовые части инляндской армии двигались вперед, занимая города и поселения и не встречая сопротивления, и Лаунвайт был полностью безопасен. Чувствовалось, что берманы заскучали, и визит королевы мог бы их взбодрить.

– Возьмешь с собой гвардию, – не стал отказывать Демьян. – Хорошая идея, Полина.

Алина к известию о коронации отнеслась с легким проблеском интереса – это должна быть уже третья за последние два месяца, и было любопытно сравнить, записать впечатления. Она всеми силами цеплялась за то, что могло вызвать у нее интерес, словно раздувая внутренний огонь, не давая ему затухнуть окончательно. И делала это исключительно на внутреннем упрямстве, потому что тело крепло, а надежда слабела, несмотря на всех, кого она привлекла к возвращению Макса.

Скоро должна была состояться ее встреча с императором Йеллоувиня, и она жила ожиданием этого дня. А до этого можно и на коронацию сходить.

А вот Каролина Рудлог на письмо о коронации, которое пришло от Василины, внимания почти не обратила.

– Не расстраивайся, – попросил ее отец.

– Да ну, – нарочито жизнерадостно ответила она. – Во-первых, расстраивайся или нет, а с девятого мая, когда Вей дал мне амулет с духом, еще два месяца не прошло и выйти я не могу. Не просить же снова императора об этом, не тот повод. А во-вторых, я уже видела ее во сне.

– И кто станет королем? – поинтересовался Святослав с легкой тревогой – он переживал из-за того, что дочь жила на два мира, и иногда казалось, что она с удовольствием бы с головой ушла в мир видений и снов.

– Не знаю, – огорошила его Каролина. – Я видела два варианта. Они равнозначны. И как всегда, – она не по-детски мудрым взглядом посмотрела на него, – все зависит от человека, пап.

* * *

Ранней ночью в окно Маргареты Кембритч, которая в какие-то веки пришла спать в свои покои, кто-то постучал. И так как она, решив, что почудилось, перевернулась на другой бок, постучал еще раз.

– Да! – раздраженно пробурчала она, но тут же вскочила, щурясь в темноту. И тут же удивилась сама себе. – В смысле, да? Кто там? – и она схватила ночник как оружие и спустила ноги на пол.

– Это я, Таммингтон, – раздался из-за занавесок светский шепот. – Прошу прощения за поздний визит, леди Маргарета. Я не знаю, что на меня нашло, но я должен был вас увидеть и кое-что сказать. Подскажите, когда вы оденетесь и я смогу зайти.

– Признаться мне в любви? – с любопытством спросила она, лихорадочно расчесывая пальцами кудри и протирая глаза, чтобы не были такие сонные. Пижама у нее была вполне приличная, светло-розовая с цветочками, и очень ее освежала.

– Не совсем, – растерянно отозвался из-за занавески нежданный гость.

– Тогда улетайте, – рассмеялась она и включила ночник. – Шучу. Заходите. Я сделаю чаю.

Лорд Роберт, выглядевший слегка смущенным, но очень решительным, одет был в военную коричневую футболку и «пятнистые» брюки, но ухитрялся так носить форму, что она выглядела чуть ли не смокингом. Рита пригласила его в гостиную, разлила чай с молоком из оставленного горничной набора, предложила печенья. Но Таммингтон лишь раз откусил его и все-таки встал. Прошелся туда-сюда по гостиной и подошел к окну.

– Мне пришло письмо от Лукаса, – сказал он, глядя в темноту. Рита, повернув голову, следила за ним – и ей было и забавно, и очень-очень лестно, что все-таки он прилетел к ней. – Он сообщил, что коронация восемнадцатого.

– Да, я знаю, – отозвалась Маргарета. Ей хотелось выглядеть соблазнительной, и она не придумала ничего лучше, как положить длинные ноги в пижамных цветочках на соседнее кресло. Впрочем, это возымело действие – на ноги Тамми покосился и будто забыл, о чем хотел сказать. Откашлялся и продолжил.

– И я понял, что если вашего брата и моего друга коронуют, Рита, если вы станете сестрой короля, то, активизируй я ухаживания за вами, вы неизбежно подумаете о том, что я это сделал из соображений выгоды. Для того, чтобы породниться с Лукасом.

Она открыла было рот, чтобы возразить, но тут же закрыла его. Потому что да. Она бы именно это решила.

– Поэтому… – он вновь завис на ногах, и Рита вдруг почувствовала себя ужасно глупо и вновь поставила их под стол. – Да… спасибо. Понимаете, ничего не изменилось с нашего прошлого разговора. Мы по-прежнему очень мало знаем друг друга. Мое герцогство по-прежнему разрушено, и я занят тем, что организовываю там ополчение, ловлю инсектоидов, выслеживаю оставшиеся отряды иномирян, помогаю людям. И это помимо того, что я постоянно требуюсь командующему Майлзу для разведки и помощи в переправах и доставке оборудования…

– Вы прилетели, чтобы сказать, что у вас по-прежнему нет для меня времени и места в вашем сердце? – обескураженно уточнила Рита.

– Но я думаю о вас, – словно не слыша ее, признался лорд Роберт. – Рита, мне говорят, что я педант, и я действительно очень организованный человек, я скучен. Но я постоянно думаю о вас. И вспоминаю вас. И хочу вас увидеть. И я хотел бы, чтобы вы знали об этом до коронации. Что бы ни случилось на ней. Я буду там, и, если корона выберет меня – я стану занят еще больше. Но теперь я понимаю, что буду стремиться ухаживать за вами. А если корона выберет вашего брата – мое отношение к вам не изменится из-за этого. Просто… – он будто смутился и отвел глаза, – знайте об этом.

Он говорил – а она улыбалась все шире.

– Мне кажется, – заметила Рита, – Роберт, вы уже договорились до того, что нам просто необходимо перейти на «ты».

– Возможно, – растерянно проговорил он, снимая очки и снова надевая их.

И она встала, чувствуя себя настоящей героиней романа.

– Мы, конечно, очень молоды, – сказала она, подходя к нему и становясь рядом у окна. – Никто сейчас не женится в такую рань. И мне нужно доучиться.

– Верно, – настороженно согласился лорд Роберт.

– И ты наверняка думаешь, что я взбалмошна. И что мои чувства к тебе – каприз, да?

Он не стал отрицать.

– Ты мне очень нравишься, – сказала Рита со вздохом. – Да, девушкам не принято так признаваться, но правда, Роб. Ты мне очень нравишься. Мне никто никогда не нравился, а ты – да. Возможно, поначалу это и было баловство. Но сейчас – нет. Ты… хороший.

– И ты мне нравишься, – ответил он тихо. – И у меня тоже нет опыта, Маргарета. Я учился, потом пришлось брать управление Таммингтоном на себя. Времени на девушек не было. И я всегда думал, что выберу себе жену с холодной головой. Но не выходит.

– Это хорошо. Все же я заслуживаю безумств в свой адрес, – укоризненно проговорила она.

– Да, – согласился лорд Роберт. – Определенно заслуживаешь.

И, решительно сняв очки, он привлек ее к себе неожиданно крепкой рукой и поцеловал. И это было хорошо, несмотря на то что опыт приходит с практикой. На третьем поцелуе все стало уже очень даже хорошо. Так хорошо, что Рита уж подумывала затянуть его в спальню изучить анатомию и физиологию. И боги с ним, с воспитанием и силой крови.

Но Роберт, вот уж оплот благоразумия, сделал шаг назад, продолжая держать ее за руку. Он смотрел на нее и улыбался – и Рита засмеялась. И он засмеялся тоже, будто чуть изумленно даже.

– И я захотел принести тебе подарок, – проговорил он. – Он тебя ни к чему не обязывает, правда. Просто… мне очень захотелось, чтобы он был на тебе.

И он достал из кармана браслет.

Рита затаила дыхание. Рита распахнула глаза и заставила себя молчать – потому что Марина иногда с иронией делилась тем, как Люк, потворствуя своей змеиной ипостаси, безудержно дарит ей драгоценности.

Браслет был из белого золота с круглой голубой шпинелью, звездами усеивающей жесткий изящный обруч. И под молчание изумленной Маргареты браслет защелкнулся у нее на руке, а Таммингтон прикрыл глаза от удовольствия.

В этот момент, когда она осознала, что все серьезно, она безумно испугалась. Но и сердце сжалось, когда он медленно поднес ее руку к губам и почти невесомо поцеловал в запястье над браслетом. Это было чувственней, чем в самых сладких романах, честнее и острее всего, что она когда-либо испытывала.

– Спасибо, – только и смогла прошептать младшая Кембритч. – Он очень красивый.

– А теперь мне надо лететь, – тихо ответил он. – Иначе твой брат затребует сатисфакции.

Она засмеялась – и это чудесным образом убрало страх.

– Во-первых, его нет в Вейне, – ответила она сквозь смех. – А во-вторых, поверь мне, Люку будет очень полезно побыть тем, кто требует, а не у кого.

Таммингтон улетел, а Рита побрела к постели. Но долго не могла заснуть, глядя в темноту, вспоминая все, что случилось, посмеиваясь и пугаясь, и думая о том, что оказалась не готова к по-настоящему взрослым чувствам. Но теперь, на секунду осознав, какими они могут быть – и отказаться от них она не была готова.

Марина

Ночь с пятнадцатое на шестнадцатое июня, Дармоншир

Люк ушел через телепорт в мэрию Виндерса, и я как добрая жена, проводила его до телепорт-зала и наградила на прощание долгим поцелуем. С умыслом наградила – Люку полезно быть немного заведенным, он тогда горы сворачивает.

Он был задумчив и даже слегка рассеян, но в глазах его плясал тот азарт, который я обожала. Все же он был создан для того, чтобы конкурировать и побеждать. Неважно, на треке трасфлая ли, в расследованиях, в войне или в любви.

Из телепорт-зала я возвращалась, касаясь руками теплых камней Вейна. Он не был живым, как замок Бермонт у Поли, но я уже давно одушевила его, и этот большой дом, который принял меня хозяйкой и пророс в мое сердце, ощущался отцом-великаном, что бережно держит нас в объятьях.

– Я люблю тебя, – прошептала я ему, поднимаясь по лестнице и гладя стены. Про лифт я регулярно забывала, увы. – Я тебя не оставлю, обещаю. Как бы все ни обернулось. Мы восстановим твою башню, и здесь всегда будет много детей. И мои дети тоже будут тебя обожать, совершенно точно. А ты всегда для них будешь безопасен, правда?

Дети в животе дремали, как дремал и замок, и его обитатели. Я поднялась в коридор четвертого этажа, посмотрела в окно на редкие огни Реджтауна и темную полосу моря с голубоватой полосой от луны. Справа видны были огни на фортах и за ними – пятнышки поселений, и слева мерцали огоньки оживших городков. Каждый из них я посетила за прошлый месяц, как и множество других: я ездила и к границам с Рудлогом, и вглубь Инляндии, и в связи с каждым я помнила истории людей, переживших войну, которым нужна была помощь – и которым я смогла эту помощь оказать.

Прошлый месяц показал, какая огромная власть и возможности сосредоточены в моих руках, какое доверие и любовь испытывают ко мне люди, как они гордятся моим мужем и надеются и на него, и на меня, и власть эта становилась моей ответственностью…

…и я осознала за эти дни, что для того, чтобы спасать людей, не обязательно держать в руках скальпель. Моим скальпелем стало мое имя и моя сила. И я могла больше. Смогла бы.

Но я не желала отказываться от мечты стать хирургом. Хотя иногда голос разума шептал мне, что этого не случится никогда, что жизнь вносит свои коррективы, что, бывает, мечта теряет актуальность, потому что принадлежит старой тебе, а старой тебя уже нет…

Но я еще была здесь.

Сейчас, когда с наших плеч упала война, мне казалось, что во мне столько мощи, что я могу перевернуть мир. Ощущал ли это Люк? Осознавал ли он, что для Дармоншира в нем слишком много энергии?

Я направилась в наши покои. По пути зачем-то заглянула в будущую детскую: там поклеили светлые обои с лошадками, от которых я умилялась, поставили пеленальный столик, пару шкафчиков и резную колыбель, в которой леди Лотта качала еще Люка. Но была она такой широкой, что в ней и трое бы поместились как вдоль, так и поперек. Я каждый раз, когда смотрела на нее, представляла, как лежал в ней маленький Люк, посасывая палец или игрушку, и умилялась.

Леди Шарлотта показывала мне его младенческие фотографии, и мне каждый раз хотелось и умиляться, и рыдать от смеха, потому что я не понимала, как из этого пухлощекого кудрявого черноволосого малыша с вечной игрушкой во рту вырос мой невозможный муж.

Я выпила молока, что приготовила мне Мария. Я снова вышла на балкон, чтобы подышать южной теплой ночью, запахом моря, зелени и озона, посмотреть на далекую грозу, что к утру придет к нам: темные тучи подсвечивались и зарницами, и луной. Я стояла и смотрела, и словно плыла в темноте, пока не поняла, что думаю о том, как пожалеет Люк, если все же откажется от короны. Нет, если он все же решится, он тоже будет жалеть. Но куда меньше, чем если не получит ее. В какой-то момент он переделает все в Дармоншире и ему станет тесно. И он начнет сходить с ума от благочинного течения жизни.

Я понимала это так отчетливо, будто уже видела своими глазами. Просто потому, что я была такой же. Мы с ним были очень похожи, потому, видимо, и притянуло нас. Но если у меня впереди были дети и длительный период забот и неустойчивости («с детьми ты хочешь заскучать, но не можешь», – как-то поделилась со мной Василина), то у него – крошечный Дармоншир, с которым он очень быстро наиграется во все, что ему герцогство позволит.

Могла ли я вмешаться – ради него самого? Я знала совершенно, абсолютно точно – скажи я: «Люк, ты должен принять корону», – и он пойдет на коронацию.

– Но я не хочу нести за это ответственность, – прошептала я вслух.

Он сам должен принять это решение. Как мужчина, как потомок Инлия, как будущий король. Сейчас, решая свою судьбу, он решал и мою, и это и тревожило, и наполняло смирением.

Я все же легла спать. И мне приснилась наша летняя резиденция в Лазоревом.

Мы с мамой, молодой, красивой, улыбчивой, одетой в любимое ею цветастое платье и шляпу, гуляли по дорожкам имения. Ярко светило солнце, где-то на берегу метрах в сотне метров от нас играли сестры – такие, какие они были детьми. Ангелине было лет двенадцать, Васе – девять. Они плавали – брызгались в море, а мелкую, годовалую Полю держал на руках отец.

В отражении темных очков матери я видела себя – коротко стриженую, взрослую, – и живот мой был при мне, и брачный браслет. И я помнила, что она умерла. Но не стала ей про это говорить. Память не так часто подбрасывала мне возможность снова увидеть ее.

Шумело море. И я остановилась, потянула маму за руку и крепко-крепко обняла ее. Оказывается, я помнила даже запах – свежий, теплый, будто чуть хлебно-цветочный.

– Знай, что я счастлива, мама, – прошептала я. – У нас у всех… почти у всех все хорошо. Только Алине тяжело, поэтому ты… приходи к ней тоже, пожалуйста. Удивительно, что после всего, что с нами произошло, я могу быть так счастлива. И мне так жаль, что ты не можешь увидеть нас всех. А я не могу поговорить с тобой.

Я заплакала, и мама погладила меня по спине.

– Дерево, которое сломано, но полно жизни, вновь идет в рост, – сказала она тепло. Развернула меня – и мы стояли на обрыве над имением, над синим-синим морем, в тени сосен. И я увидела, узнала сосну из далекого детства – мощная, когда-то сломанная ударом молнии на уровне человеческого роста, она отрастила себе еще один изогнутый ствол из нижней ветви, и сейчас он упирался в небо, сопротивляясь ветрам и прикрывая тенью юную сосновую поросль. – Каждая из вас, мои девочки, это наполовину – я. А, значит, я живу и счастлива вместе с вами. Вместе с тобой, моя любимая девочка, – и она погладила меня по плечу. – У тебя еще так много впереди. Помнишь ли ты наш девиз, Марина?

Я уже была не на обрыве – в детской дворца Рудлогов, и обнимала присевшую передо мной маму детскими руками.

– Пламя, ввысь! – прошептала я и улыбнулась. И она нежно коснулась моего лба пальцем, как делала всегда, когда я отвечала правильно.

– Всегда ввысь, Марина. Помни об этом. Всем нам суждено лететь ввысь и быть достойными этой высоты.

Она поцеловала меня в нос – и я обняла ее крепко-крепко. И когда проснулась в своей постели с мокрыми щеками, в ушах еще звучал ее голос.

– Всегда ввысь, Марина. Будь достойна высоты.

Я полежала еще, посмотрела на часы – было всего два часа ночи. Накинула домашнее платье, туфли и вышла из покоев.

За дверями дежурили гвардейцы. И они безмолвно пошли за мной.

Я прошла к телепорту, где сегодня дежурил Тиверс – и он исполнил мою просьбу без вопросов. И через несколько мгновений я вышла в телепорт-зале дворца Рудлог.

Маг, который одобрял впускающий сигнал, и лакеи, которые дежурили у телепорта и клевали носом, при моем появлении встрепенулись и поклонились. Но смотрели на меня так, будто сомневались в моем рассудке. В Рудлоге было уже четыре часа утра.

– Доложить о вас ее величеству, ваша светлость? – почтительно спросил один из лакеев.

– Нет, не нужно ее будить, – покачала головой я. – Я вернусь через пару часов.

Я вышла прямо из телепорт-зала в парк и направилась к семейному кладбищу. И там я очень долго сидела на скамейке перед маминой могилой, вспоминая все, что было до переворота, и думая о Люке и как он там, и о том, что будет, когда родятся дети, и о сестрах, и о войне и том, что она изменила в нас. Так долго, что задремала снова – и увидела во сне наяву, как над маминой могилой вырастает обезглавленная сосна. А от нее в рост идут шесть мощных стволов, которые упираются в небо и будто удерживают его. А от них идут свои стволы – четыре, два, три… я сбилась со счета.

Я подняла глаза выше – и вершины далеких старых курганов первых Рудлогов засияли нутряным пламенем. Подняла еще выше – и там воздушные потоки кланялись змею в короне, а мы с Люком предавались любви на хрустальном столе в усыпальнице Инлия. Летела к поверхности Туры Алина с вывороченными крыльями, Василина передавала огненный меч взрослому, очень красивому и серьезному Василю, Ангелина, непривычно расслабленная, гладила большой живот, а Нории принимал на руки их ребенка. Поля в мундире и эполетах, в берманском мужском гъелхте шла чеканным шагом вдоль строя, и берманы кланялись ей с величайшим почтением, а Каро, взрослая, белокурая, изумительная Каро вырывала из уха наследника йеллоувиньского престола серьгу.

Я стала заваливаться набок, и меня мягко поддержал один из гвардейцев, которые все это время стояли позади в нескольких шагах от меня.

– Спасибо, Максим, – сипло сказала я. Перед моими глазами все еще стояли картины прошлого и грядущего, и если раньше приступы провидения падали на меня – на каждую из нас только в периоды сильнейшего перенапряжения, то сейчас я осознавала, что моя беременность словно сделала для меня грань между нынешним и грядущим тоньше.

Я закрыла глаза.

«Нормально ли желать своему мужу проиграть?»

Я очень хотела снова услышать свой внутренний голос. И услышала.

«Ты прекрасно знаешь, что ты желаешь ему выиграть, Марина».

Я усмехнулась и поднялась.

Ну конечно же, Люк выиграет. Даже если проиграет, да.

Люк Дармоншир

Батискаф, найденный Майки, оказался вытянутой, каплеобразной исследовательской субмариной местного отделения института моря, и Люк, разглядывая ранее стоявший в глубине порта и потому не тронутый волнами аппарат, мысленно возблагодарил деда, который спонсировал науку и в Дармоншире, и за его пределами.

Корабли в порту сохранились только крошечные, типа патрульных катеров, из тех, что сохли или ремонтировались во время катаклизма, серенитские под транспортировку батискафов были не предназначены, поэтому доставить на глубину аппарат было не на чем. Его аккуратно перевезли к краю самого уцелевшего и почти уже отремонтированного пирса, опустили краном на воду, и он как большой оранжевый поплавок, недвижимо стоял на воде.

Штиль убрал волны, а луна напоила море голубоватым сиянием.

Удалось Майки найти и пилота, и штурмана, которые управляли субмариной с учеными на борту. Действие двигателей они уже проверили, и сейчас предстояло осторожно пройти два километра по расчищенному проходу, проверить эхолотом глубину и постепенно опускаться – резкое погружение могло привести к холодовому шоку металла и его повреждению. Люк курил, глядя на последние приготовления и проверки – вот загудел хвостовой двигатель, вот – два на коротких «крыльях» батискафа, зашипел сбрасываемый и снова набираемый воздух в баллонах, сверкнули прожекторы, освещая черную воду вглубь, высвечивая иллюминаторы, уходящие конусами внутрь для снижения давления. Его светлость очень мало знал о морских аппаратах, хотя пару раз погружался в период, когда хотелось попробовать все – и сейчас вспоминал, что гондола для экипажа «вставлена» в большой поплавок, заполненный специальной пеной, чтобы аппарат был легче воды, что погружение идет за счет двигателей и набора в баллоны воды, а при всплытии баллоны сбрасываются… все это пробегало в его голове фоном, а он смотрел на небо, и ему казалось, что сейчас увидит он старших братьев-ветров, потешающихся над ним.

Но спокойно текла родственная стихия и никто не смотрел на него. И он отбросил сигарету, подождал еще десять минут, пока пилот не скомандовал готовность, и прошел по трапу к люку субмарины. Спустился в него, оказавшись в кабине размером с большую трубу, в которой можно было только сидеть, скрестив ноги – и крышка с шипением захлопнулась, отрезая их от внешнего мира. Внутри горели тусклые плоские лампы, горели мониторы, на которые передавались данные с фронтальных и боковых камер.

– Отправляемся, ваша светлость, – проговорил пилот.

Батискаф чуть заметно завибрировал, замер – и только по проплывающим мимо основам пирса Люк понял, что они двинулись вперед.

Около часа они плыли до точки погружения, около получаса погружались. За иллюминаторами видна была подводная жизнь, подсвеченная прожекторами, и Люк разглядывал рыб, а затем – и кладбище кораблей, в которое превратилось дно. Пилот опускался аккуратно, стараясь держаться подальше от затонувших судов, потому что задень струей от винтов один из кораблей – и кто знает, не перевернется ли он, похоронив их под собой? Дно здесь уходило глубже не обрывом, как бывает на стыке материковых и океанических платформ, а пологим шельфом, и нужно было выбрать относительно безопасное место – чтобы ни один из вышележащих кораблей, столкни его вдруг течение, не покатилось, не съехало бы по дну на субмарину.

И вот наконец место было найдено. Батискаф завис над дном, покрытым ракушками, бурыми и зелеными водорослями, меж которых стайками плавали рыбки.

– Готово, лорд Дармоншир, – доложил пилот. – Глубина двести тридцать метров. Сейчас четыре часа двадцать девять минут.

– Благодарю, – отозвался Люк со вздохом и посмотрел на часы, сверяя время. Долго же здесь предстоит сидеть.

Он взял с собой из кабинета заметки деда, которые давно хотел просмотреть, и газеты, а Майки снабдил команду чаем в термосах и бутербродами. Но увлекаться не стоило – пусть в аппарате был компактный гальюн, а смутить Люка после военного училища мало что могло, с некоторыми физиологическими процессами он бы подождал.

Предстояло поскучать. Пилот уже тоже развернул газету, штурман в наушниках слушал музыку – и Люк, понаблюдав за рыбками, потерявшими всякий страх и тыкающихся в иллюминаторы, и заскучав, взялся за дневниковые записи деда по управлению Дармонширом. В них были полные характеристики каждой земли и городка, предприятий, которые нужно поддерживать, фермерских семей, которые приносили прибыль, расходы и доходы герцогства, проекты, которые дед курировал, проекты, которые планировал запустить, планы будущих дорог и курортов, список всех сфер, которые можно еще развить и которые могут принести герцогству доход… было там и про проекты в большой Инляндии, и про взаимодействие с королем Луциусом Первым, отцом Луциуса Второго… много было чего, и Люк зачитался, жалея только о том, что нельзя закурить. Потому что то и дело в записях деда попадалось «Обрати внимание на то…» или «Имей в виду, что это требует контроля…» – и создавалось полное ощущение, что писал дед специально для него, Люка.

Скорее всего, это так и было.

Его светлость в очередной раз вспомнил, каким же идиотом он был каких-то семь лет назад, поморщился, и продолжил чтение.

* * *

Как только восточных границ Инляндии коснулся первый солнечный луч, воздух ожил. Потекли во все стороны ветра, всматриваясь, вслушиваясь, внюхиваясь в Туру. Облетели замок Вейн, где спала беременная красная герцогиня, пронеслись по комнатам, коридорам, башням и подвалам, используя малейшие щели, проникая под дверями и меж створок окон.

Не было в Вейне потомка Инлия, бегающего от своего предназначения, и тогда позвали большие ветра малых, игривых, радостных, нашептали-насвистели им задачу, и те, как многотысячная, милионная свора гончих псов, бросились во все стороны света, вынюхивать, высматривать, выцеливать беглеца.

Над пирсом Виндерса ветерки закружились вихрем. Здесь след был сильнее всего, здесь он обрывался. И они стайкой поднялись вверх, к большим братьям. А рыбаки, сидящие на пирсе, с изумлением и страхом услышали сверху нарастающий гул.

Затрепетали ставни, задребезжали крыши. Рыбаки, побросав удочки, бежали от моря как можно дальше. Люди, живущие в домах на побережье, просыпались от гула, со страхом смотрели в окна и видели, как на рассвете ударяет чудовищный ветер в море – и волны, всегда идущие к берегу, поднимаются валами и уходят от него. И все это при совершенно чистом, солнечном небе. Как валятся и уходят под воду потерпевшие крушение корабли, сносимые внезапным ураганом, как с пирса отрывает недавно прибитые доски и уносит в пену, как гнутся деревья, чуть ли не ложась на променад… и море, рассветно-серое море уходит от берега как при отливе, обнажая захламленное дно бухты, уходит дальше и дальше и дальше, отступает на сто метров, на двести, на триста… на полкилометра, и страшный гул сопровождается скрежетом уползающих вместе с водой кораблей, а ветер не прекращается, только усиливается.