Текст книги "Сказка о Белке рыжей и царе подземном (СИ)"
Автор книги: Ирина Котова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)
А с утра проснулась – укрыта я одеялом пуховым, лежат на стуле колченогом поверх одежды моей сарафан богатый, узорами расшитый, платок новый, красный, да рубаха тонкая, нежная. Стоят рядом с лаптями сапожки червленые, носочки загнутые, пряжечки золотые. Тут и дверь отворилась, Авдотья появилась.
– А, проснулась, – говорит. – Вот тебе от царя нашего подарок, велел одеться да за стол сесть с ним по праву руку. А не наденешь, сказал, – будешь гостям прислуживать.
Я встала, а повариха меня осмотрела, руки толстые на груди сложила, вздохнула с жалостью:
– А почернела-то как, а похудела! Кормлю, кормлю, а все как в воду уходит. Еще бы, так урабатываться! Марш на кухню кашу есть, чтобы силы были!
Надела я сарафан свой старый и лапоточки, богатый дар аккуратно сложила на стул, на сапоги удобные с тоской посмотрела и пошла завтракать.
А Авдотья расстаралась – и каша тут, и расстегаи мясные, и пирожки сладкие, и взвар ягодный, медовый. Увидела меня, головой покачала.
– Вот дура-девка, опять Кащея позлить решила. Изведешь ты его, ох, изведешь. И тебя мне жалко, Алена, и его тоже – с каждым днем он чернеет, тоской съедаемый, на бояр кричит, на слуг рычит, а то вскочит на Бурку и давай гонять по полям, дурь выветривать.
Я молчу, глаза опустив. А она снова вздохнула.
– Ешь, – говорит, – чтоб ни крошки не осталось!
Меня дважды уговаривать не пришлось – все съела, выпила, вышла во двор – за лошадками поухаживала, псов покормила, опять ополоснулась и пошла поварихе с поварятами помогать столы накрывать. Туда-сюда хожу, кушанья ношу – то гусей печеных, то перепелок верченых, то картофель сладкий, то масло коровье нежное. Блюда золотые выставляю и кубки глубокие, вилки двузубые выкладываю – красиво в зале пиршественном, тепло и празднично.
А к терему тем временем красавицы подъезжают – одна другой лучше и глаже, в нарядах красоты невиданной, в жемчугах – яхонтах. Их слуги Кащеевы встречают, в покои провожают – пусть красавицы отдохнут, прежде чем пред янтарны очи гада подземного предстать.
И дружина прибывает, коней у привязи оставляет. Шумно стало, громко в тереме – служанок щиплют, гогочут, девки повизгивают. Один меня сзади обхватил, я развернулась, словно случайно споткнулась, да блюдо-то со студнем поросячьим ему на голову и надела. Товарищи над ним ржут пуще коней, и он смеется, по коленям себя колотит – огонь-девка, будет с кем ночь коротать!
Сбежала я оттуда побыстрее, хорошо, рассаживались уже гости дорогие. Но недалеко убежала. Поймала меня Авдотья, кувшин с вином вручила и наказала:
– В пол смотри, ничего не говори, зовут – подливай, кувшин в бочке этой наполняй, – постучала по крутому боку бочки с вином, – на царя нашего глаз не поднимай, авось, пронесет сегодня, не натворишь дел, девка. Заговорит кто – не перечь, кивай, язык свой сдерживай. Все поняла?
Я кивнула молча, кувшин схватила тяжелый да в зал потащила.
А там уже пир горой! Вокруг царя невесты сидят, как лебеди рядом с вороном, ресницами трепещут нежно, румянцем заливаются, а сами из-под ресниц вокруг смотрят, на камни драгоценные в стенах да утварь дорогую.
А меж ними воины бравые, богатыри удалые – шумят, здравицы кричат, меня зовут – не мешкай, наливай вина хмельного!
Кащей как меня увидел, сарафан разглядел, аж лицом потемнел, нож тонкий схватил да в стол вонзил. И манит меня пальцем к себе.
– Налей вина, девка, – сказал, когда подошла.
Я в чашу вина налила – он меня за руку схватил. Невесты царские затихли, на меня недобро глядя, и улыбнулась я послушно:
– Нужно ли тебе еще что-то, великий царь?
– Нет, – сквозь зубы цедит, – ничего не нужно.
Я руку высвободила, отошла, снова по кругу пошла, побежала кувшин наполнять, опять пришла наливать… так и бегала туда-сюда. Кащей пьет, взором тяжелым смотрит, а вокруг него девы юные внимание его привлечь пытаются.
– Ой, – слышу, говорит одна, – как у тебя тут красиво, Кащей Чудинович, и богато, а что же служанка твоя в тряпье ходит?
– Это что, мешок? – добавляет вторая, и они смеются – заливаются.
Я кувшин стиснула, снова по царскому знаку подошла, чашу его наполнила. Ох, не пил бы ты столько, Кащеюшка, вон глаза уже дико блестят, огнем светятся.
– Ой, – говорит третья, – а от нее, что ли, навозом несет?
И носик себе пальцами зажала. Я улыбнулась.
– А что, – снова говорит одна из невест Кащеевых, – что же она рябая такая? То ли дело я, кожа белая, ни родинки, ни пятнышка, чисто мрамор.
«С разводами», – хотела сказать я, но промолчала, зубы сжала.
– А у меня, – хвалится другая, – кожа как мука, нежная, мягкая да теплая.
«Паршой осыпается».
– Да и я не отстаю, – включилась третья, – моя как пух гусиный, гладкая, на ощупь приятная.
«И жира под ней как у гуся откормленного».
– Эй, девка, – зовет меня четвертая, – а откуда такие пятнистые, как ты, берутся?
Я молчу, улыбаюсь приятно, на Кащея не гляжу, ибо взгляну – кувшином огрею.
– Что молчишь? – рассердилась краса-девица. – Мне, дочке княжеской, не отвечаешь?
Вижу, царь чашу сжал, на меня искоса смотрит – в пол глаза опустила и не поднимаю их. Тут девица вскочила, как размахнется и меня своей рученькой пухлой по лицу приложила.
– Знай, чернавка, свое место!
И тут я рассвирепела. Кувшин на нее вылила, на жемчуга-шелка, в Кащея кувшин тот бросила, трон его пнула.
– Чернавка? – говорю яростно, а по щекам слезы катятся. – Девка тебе навозная?! Будут меня твои бабы еще позорить!
Зашипела змеею, и под визг дочки княжеской – выпороть ее, выпороть! – из зала побежала. Бегу, щека горит, перед глазами чернота стоит – только почуяла, как руки жесткие меня схватили, к телу горячему повернули, прижали. Ничего от злости дикой не вижу – только темный силуэт передо мной, у которого глаза огнем полыхают.
– Все вон! – орет, а сам на руки меня берет, к груди прижимает, идет куда-то и рычит:
– Зараза ты бессердечная, белка ты дикая, извела ты меня, измучила, не могу из головы выбросить, не могу из сердца вытравить! Ну скажи хоть что-то, – шепчет, – не молчи, рыжуля, что же ты меня наказываешь!
А я молчу, в потолок гляжу, сердце в груди иссыхает, в головешку превращается. Мало, значит, унижал меня, мало работой непосильной нагружал, обижал, словом злым жалил, нужно было уродом перед миром всем честным выставить, чтобы надо мной гусыни его издевались!
– Белочка, – просит горько, – ты прости меня, дурака. Полюбил я тебя, когда ты от меня пряталась, за сердце твое доброе да отвагу немалую, за смешливость твою и пух твой рыжий вьющийся. Да гордость взяла меня, что в пигалицу безродную втрескался, которой я не нужен и которая мне окорот дает, вот и дурил как умел, отвязаться от тебя пытался. Думал я, что сядешь со мной рядом на пиру сегодня, а опять ты меня обидела, вот и не заткнул куриц этих. Что же молчишь ты? Все равно моей будешь, белочка, не могу я больше. Простишь, – шепчет, себя убеждает, – одарю золотом, в палаты богатые переведу – простишь, обязательно простишь, авось и полюбишь меня потом.
Принес к себе в покои, а я молчу, на кровать бросил, а я все молчу. Сверху прилег, рубаху с себя стянул, целовать жарко начал. А я в потолок гляжу и молчу, на поцелуи те не отвечаю. Руками под подолом уже шарит, дышит горячо, рубаху на мне рвет, а я молчу – и только слезы из глаз катятся.
Застонал тогда Полоз, зарычал страшно, от меня откатился, на кровать сел, за голову схватился.
– В царстве моем, – говорит, – тысячи дев прекрасных, а я влюбился в белку дикую, прощать не умеющую. Слезы твои соленые, горькие, пуще раскаленного железа меня жгут. Не могу я так, не сладко мне целовать тебя, тело твое ласкать, без улыбки твоей, без согласия.
А я лежу и думаю: «Как же простить тебя, гад ты подземный, если ты до сих пор имени моего не знаешь? И сейчас на ложе свое не женой захотел возвести честною, а срамною полюбовницей?»
А Кащей на меня посмотрел, встал да рукой махнул.
– Все равно без тебя жизни нет. Прощай, белочка. Вот тебе кольцо мое заветное с изумрудом заговоренным – на палец наденешь, повернешь камнем вниз – в тот же миг наверху очутишься, в том же месте, откуда тебя забрал.
И кольцо свое с пальца стянул, на кровать помятую бросил, вздохнул тяжело, по волосам меня погладил – и вышел из опочивальни.
А через несколько минут услышала я звук рога боевого. Вытерла слезы, к окну тихонько подошла, вниз поглядела – дружина в седлах сидит, Кащей перед ними на Бурке гарцует.
– Вои мои верные, дружина моя храбрая! – кричит. – Зову я вас великанов на границе с Хель воевать! Давно они наши деревни грабят, крестьян в полон уводят. За мной!
И заклубилась пыль – помчались воины прочь, опустел двор, потянулись с него печальные невесты-лебедушки.
А я там же и сомлела, на постель царскую прилегла, под одеяло пуховое забралась, лежу реву, драгоценный шелк слезами мочу.
Под утро только вниз спустилась, в рубаху Кащееву замотавшись, сверху сарафан свой надев. Авдотья меня увидела, черпаком замахнулась.
– Иди, – говорит, – отсюда, бесстыжая. Думала я царевичей да царевен попестовать, а вместо этого жду вести жуткие. Довела дура дурака, поехал дурак дурну головушку в драке складывать.
А я к ней лащусь, по плечу глажу.
– А расскажи мне про великанов, Авдотья Семеновна!
А повариха ворчит:
– Вот с Полозом моим была бы такой ласковой, как вокруг меня сейчас обвиваешься! И чем не пришелся тебе мужик? Да он бы тебя на руках носил, ноги целовал, если б раз хоть с добротой поглядела, улыбкой согрела. А так слово за слово, он словом рубит, да и ты поперек сечешь!
– Он меня уродиной считает, тетушка Авдотья, – вздыхаю. – То ласкает, то обижает, словами сечет. Потешится да выкинет, зачем ему девка рябая, рыжая?
– Это пусть он уж тебе скажет, – бурчит повариха, – зачем, ежели вернется. А про великанов расскажу, так и быть. Живут они на самом краю земли, во льдах могучих. Едят мясо человеческое, таскают детишек невинных, пояса черепами увешаны, у каждого дубина из дуба столетнего сделана, да пасть, в которую телега заехать может. Заревет такой – обвал случается, ногой топнет – твердь трясется. И повадились они к нам в царство Медное ходить, людей в полон уводить, страшную похлебку свою варить. Вот искал Кащей жену, чтоб наследничка оставить, чтобы род его волшебный не прервался, и потом пойти войною на злодеев-людоедов. Но кто ж знал, что вместо лебедушки послушной ему галка дерзкая приглянется?
А я слушаю и всем телом дрожу – а как съедят гада подземного с глазами его янтарными, улыбкой солнечной – когда не сердится, – с руками крепкими?
– Так что иди ты домой, девка, – говорит повариха, – раз уж он тебя отпустил. Ничем ты теперь ему не поможешь.
Я глаза опустила, обняла ее – жалко гада бешеного, но домой пуще хочется, – и кольцо изумрудное повернула камнем вниз.
И очутилась я не в лесу – в горнице своей. Сидит батюшка чернее тучи, Марья с лица спала, глаза все выплакала. Увидали меня, заахали, чуть в объятьях не задушили.
– Как же ты вернулась, доченька? – спрашивает отец. – После письма твоего и не думал, что увижу тебя!
– Сам меня Кащей отпустил, батюшка, – говорю, – пожила у него и хватит.
Марьюшка сердится:
– Что же ты, батюшка, Алену не напоил-не накормил, а сразу с расспросами пристал!? Устала она небось от пути трудного!
Дорога моя из подземного мира одно мгновение заняла и никак меня не утомила, но не стала я сестричку поправлять. Кликнул отец стряпуху, велел обед богатый готовить, а пока повела меня Марьюшка в баню мыться-купаться. Ох, хорош был пар да вода горячая! Напарила меня сестричка любимая, спину натерла, одежду нарядную выдала, сама пироги да щи поставить успела. Смотрит на меня, волосы расчесывающую и радуется, обнимает меня ласково.
Спустилась я в трапезную пообедать – отец солнцем сияет, здравные речи говорит. Поели, да стали меня сестрица да батюшка выспрашивать о жизни в подземном царстве. Всю я правду рассказала, ничего не утаила.
– Ты прости меня, доченька, – повинился отец, голову повесив, – я Кащею когда обещание давал, на монисто золотое кивал, что матушке твоей за рождение Марьюшки подарил. Ведь дороже его и у царя нету. А он видишь, злодей, на деток моих позарился.
– Но он же тебя спас, батюшка, – бормочу, кудри свои пальцами тереблю. – За это одно я ему всю жизнь кланяться должна.
– И работать тебя заставлял, черным трудом наказывал, – продолжает отец.
– Зато я лопаты больше не ломаю, – улыбаюсь, – и трудной работы не боюсь.
Батюшка посмотрел, нахмурился, бороду погладил.
– Да позором тебя покрыть намеревался…
– Да пугал больше, батюшка, – вздыхаю я, – так-то и пальцем не тронул… Все больше я его жалила, а терпел ведь…
Удивленно на меня посмотрели родные, да я и сама себе удивилась.
Проснулась я на следующий день в мягкой кровати своей. Рано проснулась, пошла за травками в лес сходила, вернулась, разложила их – а делать-то больше нечего! Взяла метлу двор подмести – работа так и спорится. Набрала воды в лохань, полы по терему вымыла. Пошла на кухню, Марьюшке помогла завтрак приготовить – она песню поет, я подпеваю, радуюсь.
Смотрят на меня родные и все удивляются, а я тоскую и тоску ту работой перебиваю. Но днем можно печаль делами заглушить, а куда ночью от нее денешься?
Так три дня я работала, а на четвертый с утра подошла к сестрице с батюшкой, поклонилась:
– Ты прости меня, отец, прости, сестрица любимая. Но вернулась я сюда, и вроде радоваться должна, а только тошно мне, тяжело, сердце льдом колет. Боюсь, сгинул там Кащей, а я до конца дней своих доживу и не узнаю, жив он или нет. Обратно я пойду, не серчайте, и дайте мне свое благословение.
Марьюшка разрыдалась, а батюшка помрачнел, вздохнул тяжело.
– Не такой доли я тебе хотел, доченька, да видать, деваться некуда.
– Некуда, – киваю виновато. – Хоть и отпустил меня Полоз, а нужно нам слово держать, раз спас он тебя. Сам ты говорил, слово купеческое должно быть крепче стали. Ну же, обнимите меня и не поминайте лихом, родные мои. Авось еще свидимся.
Поплакали мы, пообнимались, дал мне батюшка с собой даров богатых, да свое родительское благословение. А Марьюшка воет – слезами заливается.
– Не плачь, – говорю ласково, – сестрица, как-нибудь все уладится, буду я вас навещать, будете вы ко мне приезжать.
Поцеловались мы, повернула я кольцо изумрудом наверх – да и очутилась у терема золотого в царстве подземном.
Гляжу вокруг – а погоды-то гневаются, небо тучами черными покрылось, ветер северный по земле бежит, ржут лошадки жалобно, псы воют тоскливо. Отворилась дверь, вышла на крыльцо Авдотья Семеновна – похудевшая, побледневшая.
– Ить вернулась никак? – говорит радостно. – Что забыла-то тут, девка глупая?
– Долг забыла отдать, – отвечаю, – принимайте обратно на хозяйство, Авдотья-матушка. А не слышно ли чего о дружине нашей?
Авдотья глаза щепотью вытерла, за щеки схватилась.
– Да уж три луны, считай, прошло, как уехали. И ни слуха о них, ни весточки. Только зореньки встают кровавые, да идут холода с северов лютые.
– Это что же, – удивилась я, – три месяца меня не было?
– Ровно три, – кивнула повариха, – и три денечка сверху. Давно уж вернуться должны были с победою. А раз нет их – знать, беда случилась!
Я застыла, горло сжала ладонью.
– А как найти это царство Хель? – спрашиваю.
– Что его искать, детонька, – грустно ответила повариха, – вот откуда тучи снежные идут, там и Хель лежит ледяной, мраком укрытый.
Я мешки с дарами на землю побросала, постучала сапожками о землю, порылась в мешке, взяла тулупчик меховой да шапку с рукавицами.
– Я пойду, – говорю, – царя нашего выручать.
– Да куда ж ты пойдешь, деточка? – ахнула Авдотья. – Потеряешься, а не потеряешься – замерзнешь, а не замерзнешь – так съедят тебя.
– Ну и пусть, – отвечаю упрямо. – А только пока своими глазами его могилу не увижу, не успокоюсь.
Покачала головой повариха, дала с собой в дорогу яблок румяных и пирожков горячих, сала соленого да хлеба сушеного. Прыгнула я на коня верхом и поскакала навстречу тучам черным.
Долго я ехала, дни как камушки из-под копыт пролетали. Днем коня вскачь пускала, ночью под брюхом его ночевала, чтобы теплее было. Чем дальше, тем холоднее – уже и снег землю укрыл, поля с пшеницей заморозил, яблоки на яблонях почерневшие висят.
Много дней прошло – и доехала я до ворот ледяных меж двух гор высоких. Спешилась, гляжу – а у ворот тех вся дружина Кащеева в лед вмороженная вместе с жеребцами стоит. Начала я метаться, Полоза искать – нет царя среди ледяных статуй, нет и его могилы.
Я коня отпустила, ночи дождалась, пошла к воротам тем огромным. Нашла трещинку во льду, внутрь проскользнула и обомлела. Горит во тьме прямо у ворот костер огромный, а у костра спинами ко мне сидят три великана ростом выше деревьев, похлебку варят и хвалятся.
– Завтра, – говорит один, – будет наш повелитель Кащея пытать, голову ему отсекать. А потом пойдем мы войною на царство Медное.
– А почему, – ревет другой, – до сих пор его не убили, зачем хранили?
– Знает он, – отвечает третий, – слово заветное, заклинание могущественное, произнесешь – и будут служить тебе духи земные и небесные, и не будет никого в трех мирах сильнее. Повелитель его голодом и холодом пытал, плетью полосовал, железом каленым жег, а не сказал Кащей ничего. Вот господин терпение и потерял, казнить будет врагам в назидание да чтоб слово заветное никому другому не досталось.
Я послушала, слезы сдерживая. Главное – жив, а дальше справимся! Мышкой вдоль ворот к горе проскользнула, в темноту, и побежала вперед, сквозь пургу, к огромному дворцу, вдалеке виднеющемуся. Свет шел от того дворца белый, будто кто зачаровал его.
Долго я бежала. Ветром меня секло, градом било, замерзла я, устала – но успела к утру.
Посреди ледяной пустыни возвышался дворец повелителя страны Хель, как глыба слюдяная, прозрачная, ни окон, ни дверей в нем – одни ворота в стене. Ворота те великаны охраняют, от них через ров мост перекинут, а во рву вокруг дворца река ледяная течет.
Спустилась я к реке, пробралась под мост, и пошла тихонько на ту сторону, стараясь снегом не хрустеть. Побрела вокруг дворца – вдруг есть где щелочка? Увидела решетку морозную, протиснулась сквозь нее и попала в трубу водную, помоями замерзшими облепленную. Вышла я по ней на кухню тихую, прокралась во двор – край неба уже занимается, а во дворе ледяного дворца палач топор точит, колоду мочит.
Снова мышкой тихой прошуршала вдоль стеночки – во все двери заглядываю – спят за дверями великаны страшные, от храпа стены сотрясаются.
Нашла я темницу темную – у входа людоед сидит, дремлет. На цыпочках внутрь прокралась, иду мимо темниц, вглядываюсь. Вижу – стоит у стены за решеткой Кащей Чудинович, голову опустив, весь изрезанный-иссеченный, живого места на нем нет.
– Кащеюшка, – позвала я шепотом, за решетку схватившись. Не откликнулся он, словно мертвый на кандалах висит.
Всхлипнула я тут и заплакала горько. Плачу, к решетке прижавшись, зову его – и дрогнули под руками моими прутья, посыпались. Слезы мои горячие решетку растопили.
Я шагнула внутрь, прижалась к Полозу – ледяной он, вот-вот душа из тела упорхнет. Только жилка на шее едва заметно бьется. Подергала кандалы – из мерзлого они железа, слезами не растопишь.
– Кащеюшка, – зову и плачу, – проснись, помоги! Как мне спасти тебя, как выручить? Слышу я уже шаги палача твоего. Проснись, друг мой милый, не дай нам пропасть! Проснись же!
Дрогнули веки. Открыл Кащей глаза потухшие, больные, посмотрел на меня и губами разбитыми шепчет:
– Откуда, белочка? То ли сон мне снится чудесный, то ли морок напоследок повелитель холода навел.
– Да я это, змей ты неверующий, – всхлипываю, лицо его дыханием согреваю. Шире глаза он распахнул, застонал от бессилия.
– Ты зачем пришла, глупая? – сипит. – И меня не спасешь, и себя погубишь. Беги! Меня-то хитростью поймали, приковали, а ты еще спастись можешь!
А я тулупчик снимаю, кофту пуховую стягиваю, на него надеваю, подол сарафана рву, ноги ему обматываю. Приложила к груди ухо – сердце бьется медленно, того и гляди, остановится. Подняла я с пола камень тяжелый, к кандалам примерилась.
– Потерпи, – прошу, – немножко, Кащей Чудинович, сейчас сломаю я кандалы и тебя вытащу.
А он усмехнулся, глаза закатил и повис на цепях бездыханным. Я его схватила, к себе прижала, рыдаю – слезами заливаюсь!
– Не оставь меня, друг мой возлюбленный, кем хочешь тебе буду, хоть служанкою, хоть чернавкою, хоть девкой постельною, только не умирай!
Потянулась к нему и поцеловала в губы сухие, холодные, обняла крепко – не отпущу!
Вот уже и в коридоре шаги великаньи раздались. А губы царские под моими потеплели, улыбнулись – и открыл Кащей глаза – живые, янтарем горят.
– Ох ты белка, – говорит, – беспокойная, помереть спокойно и то не даешь. Придется тебя отсюда спасать, беда моя.
– Аленой меня зовут, – отвечаю сердито.
А он руками тряхнул – и полетели на пол кандалы, ладонями двинул – и на глазах раны его страшные закрылись. Прислушался – совсем близко шаги людоедовы.
– Посиди тут, Аленушка, – просит ласково, – хоть какой-то десяток минут. Негоже тебе видеть то, что я делать сейчас буду.
– Посижу, – говорю послушно, – ты только возвращайся.
Усмехнулся он весело, схватил меня, поцеловал крепко и ушел из темницы. Только я и успела увидеть, как в руке его меч кривой, огнем полыхающий, появился.
И услышала я грохот в коридоре – но не выглянула, страшно мне. Еще шумнее стало – заходил дворец ходуном. А я гляжу – по полу коридора кровь синяя потоком бежит. Убил Кащей палача.
Раздался со двора звук сталкивающейся стали – я к окошку приникла и увидела, как Кащей, став роста великого, с огромным великаном сражается. Силен король Хель, да Полоз сильнее – мечом машет, ветром вьется, от ударов уклоняется, а то и змеем гигантским обращается, начинает людоеда душить. Только бросились на него со всех сторон великаны, и я от страха от окна отпрянула, кулак закусила – страшно смотреть, как его там убивают.
Но затрещал дворец, плеснуло в окно темницы огнем – и заревели людоеды, прося пощады. А я сижу, мужчину с боя жду – обещала ведь.
Уж все трещинами пошло, начал дворец таять, водой меня заливать ледяной, а я сижу упрямо и жду его.
И тут дворец рассыпаться начал – я глаза-то от страха прикрыла, но с места не двинулась – и подхватили меня руки крепкие, вихрем наружу вынесли. Очутились мы у ворот ледяных меж двух гор – перед нами дружина замороженная, а за спинами нашими ледяное царство грохочет и тает, огнем полыхает, тучи черные над нами рассеиваются.
Кащей свистнул, ногой топнул – и рассыпался лед, дружину сковавший. Другой раз он свистнул – поднялся из земли конь-огонь. Вскочил Кащей на коня и понесся домой, в царство Медное, а за ним воины его верные. И я у него на руках сижу, греюсь, крепко держусь – не выбросит.
Быстро мы силой Кащеевой назад доехали, за один день. Я всю дорогу на руках у Полоза проспала. Прискакали к терему, высыпал во двор народ – и поднялся тут вой великий, от него я и проснулась. Людей сбежалось тьма тьмущая. А Кащей спешился, Авдотью обнял, меня с коня снял, за руку взял. В терем повел, в опочивальню свою – я встала у порога, в пол гляжу, а он переодевается, ходит вокруг, усмехается.
– Что, – говорит, – и правда чернавкой пойдешь?
– Пойду, – отвечаю тихо.
– И служанкою?
– Да, – говорю, губу закусив.
– И девкой постельною?
– Коли воля твоя будет, подземный царь, – шепчу неслышно.
– Вот беда, – кручинится, – есть у меня и чернавки, и служанки, да и девок постельных сколько захочу.
– Не нужна, – кричу, – так и скажи, что измываешься?!!!
– А вот жены нет у меня, – говорит ласково, – пойдешь, Алена, мне женой любимой, верною? Будешь меня без принуждения целовать, ложе делить, деток рожать?
Тут я ногой топнула и вазою, рядом стоящей, в гада подземного запустила. А он засмеялся, на руки меня подхватил да сразу, пока не передумала, к алтарю понес.
Только увидала нас Авдотья Семеновна, отругала словами бранными, и велела сначала в баню идти, потом одежду чистую надевать, а сама она пока гостей соберет и пир приготовит.
– Посмотрите на себя, – сказала и черпаком махнула, – чумазые какие, грязные, конским потом пропахшие, это не царская свадьба получится, а свинячья!
Пришлось послушаться.
А пока меня в бане мыли-чистили, привел жених мой батюшку да сестрицу любимую на свадьбу, прощенья у тестя будущего попросил, вирой его умаслил. Вышла я из бани чисто солнышко ясное, улыбнулась мужу будущему – и растаял он, растерялся, под руку взял и повел жениться.
А потом и пир был на весь мир, и тосты заздравные, и гости радостные. И тьма в опочивальне мужниной, и слова его жаркие, и руки крепкие, и уста меда слаще. Ох и яростен у меня муж оказался – что в схватке боевой, что в супружеской. Только под утро я уснула, к груди его прижавшись – и слышала, как шепчет он ласково, волосы мои перебирая:
– Нет краше и желаннее тебя, белочка, царица моя, Аленушка.
А ровно через девять месяцев народились у нас двое сыновей – один черный да спокойный, а другой рыжий да крикливый. И стали они расти, пока не превратились в богатырей могучих.
Но это уже совсем другая история. Вот сейчас я сыновей в люльках качаю, песни им напеваю, да сказку вам рассказывать заканчиваю. Как там говорится? Вот и сказке конец, а кто слушал – молодец!
