Текст книги "Круговая подтяжка"

Автор книги: Ирина Степановская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Или ни с того ни с сего Тина начинала уверять его, что им необходимо пожить раздельно, чтобы убедиться, что они действительно не могут жить друг без друга.

– Я ведь вижу, что тебе не нравится у меня, что ты хочешь жить как прежде, один. Так живи. Нам обоим будет легче.

– Ну, что ты выдумываешь, – успокаивал ее Азарцев, но часто, когда он возвращался с работы к ней, колеса его машины сами собой поворачивали в другую сторону. Ему тогда приходилось разворачиваться и ехать назад. – Слушай, – однажды не выдержал он. – Мы живем с тобой только полгода, а ты уже вся исстрадалась. Как же ты с мужем-то прожила семнадцать лет?

Тина тогда резко обернулась. Он отчетливо помнил, как исказилось горечью ее лицо.

– С мужем я не страдала, – ответила она. – Я его не любила и не страдала из-за него. Я жила вместе с ним, ходила по магазинам, готовила еду, но была сама по себе и не думала о нем.

– А о ком ты думала?

Она положила на плиту тряпку, которую зачем-то держала в руке.

– О сыне. О работе. О Барашкове. А последний месяц – о тебе. И видит бог, мне тогда жилось почему-то легче. – Она вышла из кухни и легла, делая вид, что листает какой-то журнал из тех, которые у нее оставались непроданными. Он еще посидел за столом, допивая чай, потом пошел к ней, присел на край постели.

– Ну вот, приехали. – Он поцеловал ее в щеку. Щека была соленая. – Я люблю тебя, ты – меня. Отчего же нам вместе хуже, чем с теми, которых мы вовсе не любили?

– Оттого и хуже, – отозвалась она, – что тех мы не мучили. Ни подозрениями, ни ревностью, ни дурными снами.

– Послушай, – сделал еще одну попытку Азарцев. – Это у тебя дурное настроение. Ты должна работать врачом. Подумай только, столько лет отдать больнице, больным – и разом перечеркнуть целую жизнь! Конечно, можно с ума сойти!

– Я не сошла с ума! – холодно ответила Тина. – Я больше не могу работать врачом.

– А ты попробуй! Дай мне слово, что завтра поедешь со мной в нашу клинику. Будешь работать у меня и выбросишь, к черту, все свои газеты-журналы! Вспомни, там в холле тебя ждет не только работа, но и прекрасный рояль. Ты уже сто лет не пела. В первую же неделю устроим концерт, договорились?

– Я и с мужем тоже не пела, – ответила она. – В клетках не поют. Мне не привыкать.

Будто ударили его тогда эти слова. Чем он виноват перед ней? Почему женщины так жестоки? И вот тогда ему в первый раз показалось, что кожа ее пахнет вовсе не солнцем, а просто мьиом, и он впервые уснул возле нее без всякого желания. Она же еще долго лежала неподвижно, без сна, но утром поехала с ним в его клинику, как он и хотел.

Дорога в ад выстлана благими намерениями. Тина напилась в первый раз до чертиков как раз после того «концерта». Но кто же думал, кто знал, что все получится именно так?

– Вот и булочки горячие! – Перед ним стояла Саша, держа на подносе булочки, тарелку с яичницей и металлическую миску с сосисками. Он взял вилку и нож и приготовился есть, но тут на экране его мобильного высветился телефонный номер Юлии, аппетит пропал. Выключить телефон Азарцев не мог. Саша поставила поднос и отошла.

– У нас все в порядке, душечка моя, – пропела нежным голоском Юля в трубку. – Профессор дал разрешение на операцию.

– Кто бы сомневался, – холодно сказал ей Азарцев. – А вот с какой это стати ты стала экономить на продуктах, моя дорогая?

– Повысим доход за счет гинекологического отделения, тогда проси на завтрак что хочешь, милый. – Хитрости Юлии было не занимать. – А пока мы таких разорительных трат себе позволить не можем.

– Опять ты об этом абортарии! – возмутился Азарцев.

– Лысая Голова обещал подумать, я с ним говорила, – уже серьезным тоном продолжила Юля. – И я склоняюсь к тому, что он реально даст денег. Ты понял?

– Плакал тогда мой родительский дом! – в сердцах бросил вилку Азарцев.

– Не переживай, еще лучше построим! – пропела Юлия. – Вот приходи сегодня ужинать – все и обсудим!

– Знаешь, я лучше останусь без ужина. – Смотреть целый вечер в бешеные Юлины глаза Азарцеву не улыбалось.

– Между прочим, Оля не видела тебя уже довольно долго!

Азарцев помолчал. Он и сам скучал по дочери. Какая западня!

– А что, Оля не может меня навестить?

– Ей некогда. Она целыми днями пропадает в институте!

Конечно, это была неправда, и Азарцев это знал, но… Он подумал и сказал:

– Хорошо, я приду.

– Вот и отлично! – И Юлия сразу же, чтобы он еще не успел ничего больше добавить, отключилась.

Азарцев еще посидел немного, потом взял вилку и нож, стал есть.

– Булочки-то опять, наверное, остыли. – Саша подошла, хотела снова отнести их погреть еще раз.

– Не надо, Саша, – остановил ее Азарцев. – Или лучше вот что… Давай-ка мы с тобой вместе закусим. Ты ведь после школы не ела?

– Я не хочу! – Девочка испуганно прикрыла рот рукой.

– Садись, не стесняйся. И скажи-ка мне, Саша, есть у нас в холодильнике масло?

– Сейчас посмотрю. – Она проворно вскочила. – Есть масло, джем и мед.

– А давай все на стол, – распорядился Азарцев. Ему почему-то стала вдруг очень симпатична эта полноватая девочка с белесыми волосами, чем-то ужасно напоминающая ему его собственную дочку. Буфетчик Николай злобно покосился на них.

– Сделай нам кофе! – крикнул ему Азарцев.

– Сейчас, – буркнул Николай, а сам подумал исходя злобой: «Сашку еще зачем-то пригласил. А мне потом посуду после них мыть. Отлично, отлично, все Юлии Леонидовне будет рассказано. И про коньяк, и про кофе, и про шуры-муры с Тонькиной дочкой…»

– А где твоя мама? – спросил Азарцев у Саши, накладывая ей добрую половину яичницы. Две ароматные сосиски он лихо проткнул своей вилкой и сбросил к ней на тарелку. Ему вдруг самому захотелось позаботиться о ком-то. Уж очень он чувствовал себя одиноким в этот день. Настолько одиноким, что даже общество этой неразвитой, примитивной, в общем-то, но, по-видимому, доброй девчонки было ему необходимо. Не будь ее, он с радостью отдал бы сосиску какой-нибудь дворовой собаке.

– Мама в район в больницу поехала, – ответила Саша, осторожно подцепляя на вилку яичницу и ужасно стесняясь. – Отца туда упрятали с язвой, так вот она и поехала узнавать, скоро ли его выпишут.

– Язва – дело нешуточное, – заметил Азарцев. – Положили, так пусть долечится.

– Работать надо, по больничному-то мало платят, – как-то по взрослому пригорюнилась Саша. – Слава богу, успели до его болезни картошку убрать, а огород еще не вскопали. Осень плохая в этом году, все дожди, дожди… – Она перестала есть и отвечала подробно, старательно, как на экзамене..

«Да, – подумал Азарцев. – Юля права. Оля по сравнению с этой девочкой – сущий ребенок».

– Ну, а кем ты хочешь стать? Куда учиться пойдешь, когда школу закончишь? – Азарцев наблюдал за ней. «Не съела ни куска. Ножом, наверное, не умеет пользоваться. Ну, ела бы так, одной вилкой. Что мне, манеры ее, что ли, нужны?»

– Я восьмилетку закончу, в медсестры пойду! – Саша разрезала сосиску и опять отложила.

«Так ей вообще, значит, только пятнадцать лет! – изумился Азарцев. – А я-то думал – семнадцать. Да нас вообще могут привлечь за эксплуатацию детского труда! О чем, черт возьми, Юлия думает?»

– А что, быть медсестрой, по-твоему, хорошо? – спросил он.

– А что же плохого? – удивилась его вопросу Саша. – Конечно, хорошо. Вон как у вас в клинике. Разве с нашей районной больницей сравнить? Главное, на работу попасть.

– Ну, выучишься на медсестру – возьму, – улыбнулся Азарцев. «Ну скажу я Юлии, чтобы ребенка к работе не привлекали, – размышлял он про себя, пока Саша рассуждала. – Ну, выгонит она девчонку. Разве легче от этого будет Антонине и в конечном счете самой Саше?»

Он с горечью подумал, что нет.

– А если не примут в училище, – Саша будто прочитала его мысли, – то путь у нас один – сюда, в коттеджи, в прислуги идти. Убирать, работать в саду… В поселке работы нет. Но мне быть прислугой не нравится. Здесь у вас в клинике работать лучше! Правда, я Юлии Леонидовны до смерти боюсь, – добавила она.

– Ну, ладно, ты съешь хоть сосиску-то, съешь! – перевел разговор Азарцев. И Саша действительно положила в рот кусочек. Вдруг она вся подалась вперед, прикрыла рот рукой и выскочила из-за стола. Приступ рвоты настиг ее на самом пороге в буфетную. Несколько секунд она содрогалась, присев на корточки, потом, не оборачиваясь на Азарцева, так же согнувшись, побежала за тряпкой. Прибежала обратно, скорей накрыла желтоватую лужицу. Азарцев встал, собираясь к ней подойти, но она отскочила за ведром и спешно стала замывать следы своего прегрешения.

– Я сейчас, сейчас! Не обращайте внимания! Вот ведь какая я дура, аппетит вам испортила… Не беспокойтесь, прошло. Уже прошло! – Лицо ее побледнело то ли от рвоты, то ли от страха и покрылось крупными пятнами пота. – Со мной так бывает, – бормотала она. – Это пустяки. Случайно. Только Юлии Леонидовне не говорите!

– Дай ей воды, – велел Азарцев буфетчику. Он подошел, посмотрел на Сашу. Бледность ее стала так же быстро исчезать, как и появилась. Он пощупал пульс, подставил ей стул. – Посиди немного, – сказал он. – Отдохнешь, тогда все сразу и уберешь. – Он взял свою чашку кофе и пошел в кабинет. Аппетит действительно был испорчен. «Что это с ней? Просто случайность или… Еще не хватало нам с ней неприятностей. Сказать все-таки надо Юле. Пусть поговорит с Антониной. А то девчонки в пятнадцать лет… Могут быть непредсказуемыми, – нашел он вполне деликатное выражение и невольно подумал об Оле: – Господи, пронеси! Хоть Оля и старше, но такая еще, в сущности, беззащитная…» Азарцев обрадовался, что вечером снова увидит дочь. Настроение у него стало лучше, он допил кофе и занялся своими делами.

11

– На, пей! – Николай подошел к Саше и протянул стакан с соком.

– Сок не могу, – жалобно сказала она. – Только воду организм принимает.

– Какой у баб организм сложный, – скривился буфетчик.

Саша налила воды из-под крана, выпила несколько глотков, перевела дыхание.

– Ох, кажется, все! – выдохнула она. – А то думала, еще раз меня перевернет от этого запаха. – Она вдруг решительно встала в дверях во весь рост, бросила тряпку. Гневно взглянула в сторону буфетчика. – А ты, Коленька, не молчи! Не делай вид, будто ты здесь ни при чем. Твой ребенок-то, знаешь ведь сам!

Николай продолжал протирать стаканы, будто разговор его не касался. Тогда Саша подошла ближе и громко сказала:

– Я нарочно пришла, пока мамки здесь нет. Но если будешь и дальше молчать, скажу и матери, и отцу!

Николай в раздражении бросил полотенце. Лицо его побагровело от злости, казалось, он испепелит Сашу взглядом.

– Да ты не грози, не грози! – зашипел он ей в лицо, оглядываясь на дверь. – Это еще доказать надо, что я отец! А то больно умные все стали. Залетела, может быть, от кого-то другого, а я женись?

– А ты не помнишь разве, как ты меня заманивал сюда, что обещал? – Глаза девчонки наполнились слезами. – Вот в эту самую гостиную, на мягкий ковер? Птицы, что в клетках порхали, и то помнят, наверное, твои слова! – Слезы уже лились, лились свободным, несдерживаемым потоком.

– А ты зачем согласилась? – почти орал на нее буфетчик. – Я тебя приглашал, но я вовсе жениться-то не мечтал!

– Но что же мне теперь делать, Коленька? – зарыдала Саша. – Ведь я в школе учусь, директор узнает – выгонит еще! Скажет, как же я с пузом на уроки-то буду ходить, дисциплину нарушать, девчонок других баламутить? Мне одна дорога теперь – замуж! Если бы свадьбу сыграли, так я до Нового года, пока незаметно еще, в школу бы перестала ходить. А уж когда ребенок бы родился, тогда бы на будущий год доучилась!

– «Доучилась, доучилась»! – передразнил Николай. – А кто ребенка будет кормить?

– А кто меня в эту историю втянул? – Саша сама обозлилась, села на круглый табурет и, стараясь сдержаться, не реветь больше, ладошками принялась вытирать слезы, смешно выдыхая воздух ртом так, чтобы он попадал вверх на нос и на щеки.

– Самой надо было думать – идти, не идти! А теперь вот расселась тут, на самом виду! – ворчал, как старик, буфетчик. – Нет, ты уж тут не сиди, не положено! Вдруг кто придет? Или этот, – Николай кивнул головой в сторону кабинета Азарцева, – или, может, охранник. А может, и Юлия Леонидовна вернется!

– Но надо же что-то делать! – прижала Саша руку к груди. – Ведь ты был такой ласковый, такой хороший, мы гуляли с тобой… А теперь я одна выпутываться должна? Это несправедливо! Придумай же, что теперь делать? – Она выглядела одновременно и жалкой, и забавной с этой своей детской претензией на мировую справедливость, что даже непробиваемый Николай наконец поднял от стаканов голову.

– Был-был, да сплыл, – в сердцах произнес он. Он теперь с сомнением пристально поглядел на Сашу, будто в первый раз видел. Будто оценивал, поддастся она на его слова или нет. – Ты вот что, подруга, сейчас не реви, – наконец более теплым голосом произнес он. – Слезами горю не поможешь, нечего тут сидеть. Иди-ка домой. Учи уроки. А я буду разведку в Москве проводить. Все-таки диплом бармена худо-бедно у меня есть. Хоть и не московский он, нашенский, из районного училища, но попробовать можно. Родители мои согласия на брак все равно не дадут, да и тебе нет еще шестнадцати лет, а без согласия родителей в загс идти бесполезно. Ты лучше пока молчи и утягивайся, чтобы никто ничего не заподозрил. Мне, конечно, жалко это место терять, но попробую устроиться в Москве. Если устроюсь, тебя туда заберу. Потом с тобой и распишемся.

– А если ты не устроишься?

– Выкручусь как-нибудь. А теперь иди.

– Ой, Коленька, – запричитала Саша, радостно уже теперь мотая головой. В ее возрасте, да особенно во время беременности настроение меняется, будто погода в апрельский день. – Как ты придумал отлично! – в восторге закричала она. – Конечно, у тебя все получится! Вон ты какой сильный, большой!

– Ну иди, иди. – Николай с беспокойством оглядывался на дверь.

– Минутку еще, вот поцелую тебя и уйду! Ну разок! Ну пожалуйста! Мне так хочется с тобой уехать в Москву! Только маму жалко. Мы ведь будем к ней приезжать? И ребенку летом в поселке-то лучше! А уж как я буду этого ребеночка любить! – Саша с мечтательным видом прижала к животу руки.

– Уйдешь ты, наконец, или нет! – взъерепенился Николай. – Еще не хватало, чтобы нас тут застукали, тогда и слухи пойдут! Думаешь, этот не понял, – он указал головой на место, где до этого сидел за столом Азарцев, – что к чему? То-то так быстро и слинял. А ведь клеил тебя вначале!

– Кто клеил, он? – изумилась Саша. – Да он мне не нравится! – Однако она покраснела от удовольствия, как всякая женщина, когда ей говорят, будто кто-то к ней неравнодушен.

– Да мне он тоже не нравится, а делать-то что? – Коле было не до хитростей женской психологии.

– Это все пустяки, – стала уверять его Саша. – Вот я встречу его в следующий раз и скажу, что у меня было отравление! Я так всем говорю, и мамке, и в школе.

– Ну, ну, – пробурчал Николай. – Дураки только и верят! – Тут глаза его блеснули затаенной хитрецой, и он, снисходительно позволив чмокнуть себя разок-другой, наконец выпроводил Сашу за двери.

12

Лампы в ординаторской, как это всегда казалось по ночам, жужжали громче обычного. Когда на улицах переставали ездить машины и гасли огни в окнах близлежащих домов, больничный корпус казался единственным островом жизни в лабиринте пустынных ночных улиц. Поблизости не было ни ресторанов, ни клубов, только панельные дома, потухшие коробки закрытых на ночь детских садов и школ, редкие магазины с переполненными урнами у входов и пустыри. И Маше по ночам всегда казалось, что настоящая жизнь рождается, копошится и умирает не в мировом океане, а именно здесь, в этой огромной больнице, в пределах ее бетонных стен и большей частью плохо заклеенных окон.

Валентина Николаевна спала, а Маша, Барашков и Дорн обсуждали ее анализы.

– Боже мой, откуда такой сахар в крови? – Маша внимательно читала распечатку. – Сахар в крови, кетоновые тела в моче. Неужели это диабетическая кома? – Она посмотрела сначала на Барашкова, а потом на Дорна.

Владик Дорн сидел за компьютером и щелкал мышкой. Черно-белые картинки исследований сменялись на экране одна за другой. Барашков курил, отвернувшись в темноту окна. С тех пор как Тину доставили в отделение, прошло около пяти часов.

Голос Марьи Филипповны сейчас уже не был таким робким, как несколько лет назад, но в трудные минуты она по привычке обращалась к Барашкову. Если бы рядом с ней была Тина, она повернулась бы со своим вопросом к ней. Но Тина сейчас ответить ей не могла.

– Вон сидит специалист, – Барашков кивнул на Дорна. – Пусть все тщательно проверяет по органам. В комплексе все надо обсуждать. – По тому, как он тщательно разминал в пепельнице окурки прикуренных друг от друга сигарет, Мышка видела, что Аркадий Петрович нервничает.

«Хорошо хоть, что Владик спокоен, – думала она. – У нас с Барашковым сейчас преобладают эмоции. Когда речь идет о близких людях, у врачей часто теряется способность трезво соображать».

– У меня от вашего дыма башка раскалывается, – сказал Дорн Барашкову, отрываясь наконец от экрана и принимая более свободную позу – Тысячу раз просил вас не курить в общей комнате!

Аркадий открыл было рот, чтобы ответить, но Мышка опередила:

– Умоляю вас, перестаньте! Для пользы дела!

Барашков смолчал, выкинул сигарету, взял у Мышки листки с анализами, уже в пятый раз просмотрел их. Кое-что в них было ему непонятно.

– Вот смотри, – показал он Мышке. – Здесь, здесь и здесь. И уровень гормонов. Такое сочетание на диабет непохоже.

– Но что? – Взгляд у Мышки опять стал беспомощным, как два года назад, когда она в качестве клинического ординатора, подражая Тине, держала за руки всех больных.

– Что, что… – ворчливо ответил Барашков. – Знал бы прикуп, так можно было бы и не работать. Не знаю пока! – Он с яростью стукнул кулаком по спинке стула. – Спасибо, что хоть с головой у Тины все в порядке. Травма оказалась поверхностной.

– Ну и хорошо, – вздохнула Мышка. – Кровь вытекла, значит, хоть поверхностной гематомы не будет.

Дорн передернул плечами.

– Рано радуетесь. – Он откинулся в кресле и принялся раскачиваться на стуле. – Голова тоже еще не все значит.

Мышка, почувствовав, что он что-то нашел, раскопал, подсела к нему ближе за стол. Прическа у нее растрепалась, лицо осунулось, но она совершенно не думала об этом.

«Как он быстро разбирается во всех этих непонятных картинках, – с восхищением думала она про Дорна. – Все-таки он настоящий специалист!»

– Ты не пугай, раньше времени! – сочным баритоном сказал Барашков. – Если нашел что, скажи! Нечего цену себе набивать!

– При чем тут «набивать»? – презрительно улыбнулся Дорн. Он быстро менял на экране картинки, отыскивая необходимую. Вот он нашел ту, что искал, запомнил изображение и включил принтер. Через несколько секунд на свет божий появились чуть влажные листы с изображением. Владик быстро стал делать на них пометки. – Смотрите сюда, – обращался он больше к Мышке, чем к Аркадию. – Видите тень возле верхнего полюса почки? С этой стороны есть, а с этой нет. И в этом ракурсе так же. И в этом.

– Значит, почка? – ахнула Маша. А Барашков даже не стал притворятся, будто что-то видит. У Дорна своя специальность, у него – своя. Каждый должен делать то, что знает.

– Не почка. Надпочечник. Смотрите, с этой стороны он меньше обычного, а с этой – гораздо больше, и вот здесь имеется подозрительное уплотнение ткани.

Барашков еще до того, как Дорн объяснил, понял все сам.

Дорн повернулся к Маше.

– Вероятнее всего, разрастание ткани происходит из мозгового слоя надпочечника, но может быть и смешанного происхождения: из мозгового и коркового.

– Опухоль?

– Опухоль, – подтвердил Дорн с удовлетворением искателя, наконец нашедшего предмет своих длительных поисков. Он с искренним интересом рассматривал картинки то так, то сяк. – Точно опухоль! Сравнительно не очень большая, достаточно плотная, с четкими контурами.

За компьютером Владик преображался, становился искренним, без налета присущей ему неприятной вкрадчивости, особенно когда он разговаривал с женщинами. Исчезал его слащавый тон, который он сам считал неотразимым, а Мышка терпеть не могла. Он и нравился ей таким, каким был сейчас – деловым, умным, умелым.

– А по другим органам как?

– Кроме этого образования все чисто. Нигде ничего нет. Я внимательно посмотрел.

Барашков не признавал никаких Википедий. Руки его сами потянулись к книжной полке, откуда он достал второй том «Клинической онкологии».

– Все правильно, а я осел, – спокойно констатировал он, быстро пробегая глазами по строчкам. – Не мог сразу сам догадаться. Все и было как здесь описано: нарушения сосудистого тонуса, минерального и глюкокортикоидного обмена. Отсюда и клиника. Все эти обмороки, ну и соответствующее настроение. – Он захлопнул книгу. – Извиняет меня только то, что остальные тоже ни о чем таком не подумали. Да, такие штуки довольно редко встречаются. – Он задумался.

Мышка закрыла лицо руками, откинулась на сиденье.

– Ты плачешь, что ли? – спросил Барашков.

– Нет. Просто не знаю, что делать. Какая-то безысходность. – Она потерла глаза, убрала руки, вздохнула, и Аркадий увидел, что она действительно даже не думала плакать.

– Ну и что теперь? – спросил Владик. Он достал из своего ящика пакетик мятной жвачки и засунул пластинку в рот.

– А ты не дрейфь! – отозвался Барашков. – Еще не все потеряно. Диагноз не уточнен. Опухоль не обязательно должна быть злокачественной. Если доброкачественная – удалят вместе с надпочечником. Второй надпочечник останется. И все. Возьмет на себя функцию первого. Пока мы должны корректировать Тинино состояние. Это сложно, но можно. Минеральный обмен наладить можем?

Маша отозвалась со своего места:

– Можем.

– Глюкокортикоидный можем?

– Можем.

– Сосудистый тонус поддержим?

– Да.

– Ну вот, и хватит пока работы. – Аркадий старался говорить бодрым голосом, хотя на душе у него тоже было тяжело. Действительно, какой будет окончательный диагноз? Что впереди?

Дорн тем временем выключил компьютер, напялил на монитор прозрачный чехол.

– А вы долго состояние-то корректировать собираетесь? – поинтересовался он. – Переводить больную надо в профильное учреждение. Там хоть сделают лапароскопию с биопсией – будет видно, что за опухоль. Ау нас ей лежать бессмысленно. Так накорректируете, что тошно станет!

Мышка сделала Дорну страшные глаза.

– Будет лежать у нас столько, сколько нужно, – отрезал Барашков. – До окончательной постановки диагноза. Лапароскопию с биопсией можно сделать и у нас. А вернее всего, что хирурги сразу пойдут на операцию по удалению надпочечника и сразу отдадут весь материал в патанатомию. Второй надпочечник оставят до выяснения обстоятельств. Наш патологоанатом, как вы знаете, хоть и страшный хитрец, но диагност один из лучших в городе. Вся Москва на консультации к Ризкину ездит. Я ему полностью доверяю. Кстати, – обратился он к Дорну, – какой надпочечник поражен, правый или левый?

– Левый, – ответил Дорн.

– Ну, хоть в этом повезло.

– Что же в этом хорошего? – одновременно спросили Мышка и Владик.

– Так правый же оперировать труднее, – пожал плечами Аркадий. Он хоть и был анестезиолог, но анатомию и топографическую анатомию знал прекрасно. – К правому нижняя полая вена ближе подходит. Если заденешь… Лучше про это не говорить. Но думать про это надо.

Дорн внимательно посмотрел на Аркадия, и Маша поняла, что эти его слова он запомнил намертво, так же, как и она сама.

– Вообще-то, операции по удалению надпочечников сложны, пожалуй, больше для анестезиологов, чем для хирургов… – сказал задумчиво Барашков. Он помнил, как трудно было поддерживать больных во время операций после дорожных происшествий. Особенно при ударах сзади, при разрывах почек, надпочечников, при разрывах печени, селезенки… Да… Сколько пережили они и скольких спасли тогда с Валерием Павловичем, Тиной, Ашотом… – Он поскреб подбородок. В последнее время в процессе каких-нибудь трудностей у него свирепо начинали чесаться лицо и руки. И кожа в этих местах покрывалась какими-то противными пятнами. А вот подбородок зачесался впервые.

– Это у тебя на нервной почве! – говорила ему жена Людмила. – Бросай, к черту, свою работу, переходи к нам, в гомеопатию. И денег больше, и нервы целее. – Барашков вспомнил, как перед случившимся этим самым коллапсом он рассказывал Тине, как хорошо Люся организовала в своей поликлинике гомеопатический кабинет.

– Что же я, идиот, ничего не заметил! Ведь ей наверняка, пока я сидел, было уже плохо. И Ашота с нами нет, – сокрушенно покачал головой Аркадий, размышляя вслух. – Уж он-то разбирался в клинической патофизиологии лучше всех. Вас теперь не учат так, как дрючили нас. – Он показал пальцем на Дорна. – Поэтому вы ни черта и не знаете…

– Аркадий Петрович! Не надо ссориться! – выдохнула Мышка.

– Да что «Аркадий Петрович! Аркадий Петро-ович!», – передразнил ее Барашков. – Разогнать-то наше отделение разогнали, а кто теперь на серьезных операциях наркоз дает? Все тот же Аркадий Петрович, да еще в единственном числе. Раньше-то нас пятеро, между прочим, было.

– Зато столько аппаратуры, сколько у нас, прежде никогда до этого не было. И мы ведь делаем исследования не только нашим больным, но и больничным. – Мышка горячо защищалась – пусть Аркадий Петрович все-таки привыкнет к мысли, что и от нее больнице большая польза.

– Здесь надо уточнить! – развернулся в своем кресле Дорн. – Делаем мы, но больничные пациенты платят в больничную кассу! Нам идет только процент, и небольшой, – уточнил он. – А это – несправедливо. И вообще, если хотите знать мое мнение – я настаиваю, чтобы эту вашу заведующую перевести в профильное отделение. Умрет она у нас, что тогда скажет вам, Марья Филипповна, главный врач? – Дорн насмешливо посмотрел на Машу.

– Никуда мы ее переводить не будем. – Аркадий хлопнул ладонью по столу. – Надпочечник хирурги и у нас удалят. Они меня знают, я их. И Тину они должны помнить. Сколько мы с их больными раньше колупались? Теперь и нам надо помочь. Технически они справятся, а после операции возьмем ее опять к нам. Ее от нас никуда отпускать нельзя: кто знает, как может повернуться дело.

Маша размышляла. Дело не в операции, дело в послеоперационном уходе. Справятся ли они? Что это за опухоль? Если злокачественная – однозначно надо переводить Валентину Николаевну в онкологическую больницу. А если доброкачественная? Тогда удалять надпочечник. Это сложно. Надпочечник – один из центров регуляции. Второй может дать сбой прямо во время операции.

Она потерла лоб.

– Давайте вместе решать. У меня, во всяком случае, практики лечения больных с такой патологией еще не было.

– Да у тебя вообще мало что в жизни было! – разозлился Дорн. «Неужели эта курица пойдет на поводу у Барашкова?» – Я настаиваю, что больную надо переводить! Сами говорите, что случай сложный. Пока мы тут телепаться будем, от нас остальные больные убегут. И палату лучшую занимаем. А кто будет лечение оплачивать – неизвестно.

– Владик, ты не о том говоришь! – ужаснулась Мышка. – Ты что, не понимаешь?

– О том самом! – повернулся Дорн в сторону Барашкова. – У меня, между прочим, семья. И сколько Барашков мне глаза ни колет, что у меня на уме только деньги, я эти деньги на сто процентов отрабатываю. Что бы он сейчас делал без моей диагностики?

– Да, заткнись ты, великий диагност, – досадливо поморщился Барашков. – Нечего хвастаться, что увидел опухоль на экране! На экране слепой бы увидел! Ты без экрана попробуй догадайся!

– А я не гадалка! – Дорн демонстративно выдул из жвачки пузырь.

Маша и Барашков переглянулись.

– Знаешь, – проговорил задумчиво Барашков, – я все думаю: что в тебе не так? А теперь понял: ты – тупой! Несмотря на всю твою диагностику!

– Не тупой, а рациональный! И на ваше мнение мне глубоко плевать. – Дорн встал и принялся собираться домой.

– Послушайте! – Маше надоели их споры. – Вы все-таки мне скажите: если эти скачки давления дает надпочечник, почему тогда развился такой глубокий коллапс? По идее, давление должно было не упасть, а подняться?

– Надо патологическую физиологию читать, – отозвался Аркадий. – Я сейчас без подготовки не могу объяснить.

Дорн фыркнул:

– Естественно! Великий врач Барашков!

– А нечего фыркать, – поморщился Аркадий. – Я не господь бог, чтобы все знать. Возьмите книжку, сядьте, прочитайте. Гормоны надпочечников участвуют в регуляции сосудистого тонуса. Как прямо, так и опосредованно. Подробностей не помню и этого не стыжусь. Патология редкая, ни один врач не может знать все на свете во всех областях. Но я приду домой и прочитаю, в отличие от тебя.

– Ночью читать будете? – уточнил Дорн.

– Ночью, – ответил Аркадий. – А что в этом плохого? Я, пока не прочитаю, и заснуть не смогу.

– А я вот завтра утром приду, постучу по клавишам и все узнаю. И не буду гадать на кофейной гуще, что за коллапс да откуда коллапс…

– Вот тебя бы в больничное приемное отделение на ночное бы дежурство оставить! – ответил Барашков. – И без компьютера. Вот я бы тогда на тебя посмотрел. А программу прочитать и обезьяну научить можно, это заслуга небольшая. Кстати, давайте решать, кто останется здесь сегодня дежурить.

– Ну, надеюсь, я вам больше не нужен? – высоко поднял брови Дорн. – Могу я наконец считать себя свободным? – Он уже снял халат и остановился в дверях.

– Да вали, ты, вали! – отозвался Барашков.

Мышке его тон показался несправедливым. Она решила вступиться за Владика.

– Владислав Федорович очень нам помог. Отрицать это глупо. Конечно, теперь мы справимся здесь сами. – Мышка с укоризной посмотрела на Барашкова. Все-таки для Дорна Тина была чужим человеком, и Владик не обязан был сидеть здесь полночи. Его рабочий день давно уже закончился, Аркадий не должен был об этом забывать.

Дорн сделал Барашкову реверанс и исчез за дверями. Барашков и Маша остались в ординаторской. Лампы гудели, казалось, нестерпимо громко. У Мышки стала раскалываться голова. Ей захотелось поскорее уйти из этой комнаты, как-то сразу опустевшей без Дорна.

– Знаете, вы тоже идите домой, – сказала она Барашкову. – Валентина Николаевна в более-менее стабильном состоянии. Я подежурю возле нее. Справлюсь без вас. В крайнем случае позвоню, а вы смените меня завтра.

Барашков подумал, что Маша права. Сейчас Тина спит и должна проспать до утра. Колготиться здесь вдвоем всю ночь не было никакого смысла. Силы могли понадобиться и позже.

– Хорошо, – сказал он. – Оставайся. Завтра я приду, введем контрастное вещество, Дорн уточнит размеры опухоли. Пригласим консультантов. Послушаем, что они скажут.

Мышка постеснялась спросить, кто будет оплачивать консультацию.