Текст книги "Немезида Forever (СИ)"

Автор книги: Ирина Шайлина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Дорогу к зданиям преграждал огромный самолет, лежащий на боку. Одно его крыло было оторвано, когда-то белоснежная железная птица, гордо бороздящая небеса, сейчас представляла собой жалкое зрелище. Избита, искорежена и обожжена. Два самолета, остальные бог знает где. Летное поле пересекала огромная трещина. Здания полностью разрушены. Ночевать придется в палатке.

Однако второй самолетик, совсем небольшой, казался почти целым. Я подкатила коляску и обомлела. На крыле, которое упиралось в землю, подстелив под пятую точку сложенное одеяло, сидела девица и... красила ногти на ногах. Я остановилась, приоткрыв рот, не в силах что-либо из себя выдавить. Наконец девушка подняла голову и встретилась со мной взглядом.

– Привет! – обрадовалась она. – Ты живая? Хотя, что за глупости я несу, ну конечно живая, не зомби же!

Она откинула голову, тряхнув волосами – чистыми волосами – и рассмеялась. Мои уже свалялись в сосульки, я с трудом расчёсывала их пальцами.

– Вы идете из города? Там кошмар, да? Ой, да мы сами с трудом оттуда выбрались, и вспоминать не хочу.

– Вы не одна?

– Я была с Витей, но это уже не важно. Два дня назад он полез в развалины аэропорта и погиб. Так безответственно, не думая о том, что оставляет меня совсем одну.

Я молчала и глазами хлопала. Девушка убедилась, что ее ногти высохли, надела носочки и сапоги на каблуке.

– Устали? Проходите скорее. И ребеночек у тебя, какое милое создание.

Я обошла крыло. Дверь самолета слетела с петли и провисла, не закрываясь до конца. Снизу было подтащено несколько здоровых булыжников, и уложено вместо ступеней.

– Дверка заела и не открывается до конца. Но ничего, мы же девочки стройные.

Девушка захихикала и скользнула внутрь самолета. Я достала Мишку из коляски и пошла за ней. В самолете было совсем темно, иллюминаторы почти не пропускали света, которого и на улице было мало. Но глаза быстро привыкли к темноте. Я огляделась – в частном самолете я была впервые.

Несколько кресел, обещающих неземной комфорт. Столики были мощными и солидными. Не слушая щебета девушки, я прошла и открыла несколько дверей. В маленьком на вид самолетике пряталась кухонька, полноценная спальня, душевая. Девушка ходила за мной, а Мишка сидел там же, где я его и оставила, в кресле. Его поведение мне очень не нравилось, но сделать с этим я ничего не могла.

– В душевой даже вода есть! – гордо провозгласила она. – Вот только она холодная. Кабина разбита совсем, а ведь когда мы с Витькой пробирались к аэропорту, то думали улететь отсюда. А вы куда собираетесь, в Москву?

– Нет, – смешалась я. – Зачем в Москву? Да и не дойти до неё. От дорог ничего не осталось. И ни одна машина, из тех, что я видела, не завелась.

– Да. Витька сказал, что вся техника накрылась. Вы видели как падали самолеты? Нет? Как жаль. Ну и людей жалко, и того, что не видели. На наших глазах три самолета грохнулись. Прямо как свечки, бам, и в землю. Очень впечатляюще.

Мы поделились воспоминаниями о роковом дне. Я, пребывая в забытьи, оказывается, пропустила большую часть событий. И вихри, что хватали машины и людей, размазывая потом о землю, и падающие самолеты, и снег из пепла. Девушка тараторила безостановочно. Порой совала в рот палец, видимо с намерением погрызть ноготь, но тут же морщась, одергивала себя.

– Меня зовут Надя, – спохватившись, сказала я. – А мальчика Миша. Вас как зовут?

– То есть? – блондинка уставилась на меня, слегка приоткрыв рот. Я поразилась тому, насколько же она блондинистая блондинка, даже конец света не в силах что-либо исправить, и улыбнулась.

– Ваше имя, – пояснила я. – Вас родители же как-то назвали.

– Ольга, – растерянно произнесла она. – У меня в инстаграмме почти десять миллионов подписчиков. Ты что, правда, меня не знаешь?

– Неа. А что, должна?

– Ну... Нет наверно... Я Пузова, Ольга.

– Аааа, так это из реалити-шоу?

– Да! – обрадовалась Ольга.

– Извини. Не признала. Долго жить будешь. А такие программы, я уж лет семь, как не смотрю.

Вот свела же судьба, мимолетно удивилась я между делом, переодевая мокрого ребенка и разведывая, осталось ли что из пищи олигархов. Ольга ходила за мной как верный пес, видимо вконец изголодалась по общению.

– Я на корпоратив приехала. Ехать мне не очень хотелось, словно предчувствовала – я весьма чувствительна. Но знала бы ты, какие предлагали деньги! И вот заселилась я в гостиницу пять звёзд, а по факту – три, я обязательно упомяну об этом в инсте, нельзя обманывать людей. И поехала на корпоратив. Все было замечательно, такие приятные люди, а жена Вячеслав Григорьича, Лялечка – моя давняя поклонница, она никогда не забывает лайкать мои фотки. Выпили, перезнакомились. Я вышла на сцену, чтобы исполнить свою новую песню.., Ты слышала? Нет? Ну ладно, я тебе позже спою. И тут как бабахнуло. А потом тряхнуло и потолок начал падать. Все закричали и на улицу побежали. Я тоже побежала и сломала каблук, а Лялечке оторвало ногу! Вспоминать страшно... Из всех гостей нас только шестеро осталось. И Витька – он шофер и телохранитель Вячеслав Григорьича. Только земля успокоилась, и ветер унялся, как воздух буквально загудел. У всех носом пошла кровь, а трое гостей упали и умерли. Мы пошли сюда, чтобы улететь в Москву. На этом самолете меня и привезли, но дошли только мы с Витькой, а потом и он тоже умер. Я осталась одна, – всхлипнула Ольга.

Я же выяснила, что еды олигархов почти не осталось, звезда основательно подъела запасы. Воды тоже почти не было – Ольга через день мыла голову, дабы предстать перед спасателями во всем блеске. Я сварила суп в небольшой кастрюльке, позаимствованной еще в городе, и Ольга с удовольствием его поела. Мишка съел лишь три ложки.

– Он всегда такой тихий? – спросила Ольга, кивнув на ребенка.

– Почему, плачет он громко, – ответила я. – А вообще – не знаю. Это не мой ребенок, я подобрала его в городе.

– Ты героиня. Настоящий человечек, я про тебя напишу целую главу, – серьезно ответила она. – В своей новой книге: «Пузова и начало конца». Я записываю впечатления в блокнотик, чтобы не растерять их.

Свалилась темнота. Нежданная и непроглядная: как всегда. В самолете сильно сквозило, и мы с Ольгой разломали очередное шикарное кресло на костерок, который запалили прямо в гостиной. Мишку уложили в комнате, а сами сидели у огня и передавали друг другу бутылку коньяка. Я поделилась с Ольгой сигаретами, она скривилась при виде марки, но отказываться не стала. Спать мы легли вместе, уложив ребенка между нами, и укрывшись всеми одеялами.

– Ребенок очень пахнет, его нужно помыть, – это было последнее, что я услышала, проваливаясь в сон.

Наутро изо рта вырывался облачками пар, здесь было немногим теплее, чем на улице. Мы сидели и пили чай, заваренный в кастрюльке.

– А куда вы идете, Надь?

– Я иду в деревню. Маленькие дома меньше подверглись разрушению, а там может сила толчков была меньше.

– В деревню? Но что вы там будете делать? Спасатели вас там найдут не скоро.

– Очнись, Оля! – раздраженно воскликнула я. – Ты считала, сколько суток прошло с момента трагедии? Не меньше десяти! Где твои спасатели? Мы стоим на тверди, у нас никогда не было землетрясений, но наш город разрушен полностью. Единственная причина, почему никто не идет на помощь – некому нас спасать!

– Ты думаешь так везде? – она растерянно приоткрыла рот, а затем, не отдавая себе отчета, принялась-таки грызть ноготь.

– Я не знаю, – устало ответила я. – Я так думаю. Будем надеяться, что дело обстоит иначе. Но ваша стройка века закончилась пределенно.

Оля, рыдая, бросилась в комнату, громко хлопнув дверью. А мы с Мишей сели смотреть журнал. Сегодня он немного оживился, тыкал пальцами в картинки и деловито говорил: «дядя», «тётя», «гав-гав». Я тихонько радовалась, до тех пор, пока не увидев фотографию брюнетки в клетчатом пальто, Мишка не впал в истерику. Женщина видимо напомнила ему маму. Он плакал до изнеможения, икая и всхлипывая, брыкаясь и отталкивая мои руки. Я прокляла все на свете. Наконец отнесла его, так похудевшего за эти дни, в комнату и тихонько положила рядом с Олей. Ребенок спал, а Ольга при виде меня отвернулась к стенке. Я вышла в гостиную и подкинула в костер ножку от кресла из красного дерева, и, возможно, ручной работы. Чадили они ужасно. А ещё поставила закипать кастрюльку с чаем. Я уже грела руки о стакан, когда вошла Ольга. Она остановилась в дверях и посмотрела на меня выжидающе.

– Ну чего еще? – недовольно спросила я. – Ты думаешь, я не устала? Мало мне слез чужого ребенка, которого я не могу бросить, давай ты еще истерики будешь устраивать.

– Я больше не буду, честно, – она подошла и села напротив. – Вы только не уходите, Надь. Знаешь как одной страшно? И что вам в этой деревне? Там даже людей нет.

– Зато в городе полно, – скривилась я. – Только мертвых. А если серьезно – я бродила по городу несколько дней. Он уничтожен, разрушен, утоплен. Там кругом воды по колено. Та часть, что съехала вниз, там пара районов точно, ушла под воду полностью. Дожди идут каждый день. А город находится в низине. Я не нашла там никакого укрытия. Там нет чистой воды, а ту, что под ногами, пить опасно, ведь вокруг сотни тысяч трупов. Невозможно найти еду, потому что не знаешь, где искать. А по ночам морозы, которые все крепчают. Как там выживать?

– А в деревне что? Голое поле?

– Там нет трупов. Значит, не будет вони и заразы. Там крепкие рубленые дома. В городе я видела, что такие повреждены меньше. Их можно восстановить. Наш дом использовался как дача и буквально за неделю перед трагедией, родители отвезли туда целую гору продуктов, на сезон. Там есть печка и дрова, а так же баня и колодец. Я не уверена, что все уцелело, но хуже чем в городе не будет. Город мертв.

– А мой самолет?

– С каждой ночью становится все холоднее. Долго ты здесь продержишься? Учитывая, что весь запас воды ты извела на мытье головы, то вряд ли.

– Зато, в отличие от некоторых, я прилично выгляжу! – вспыхнула Ольга. Я видела, что она хочет закричать, хлопнуть вновь дверью, но она сдержалась. – Надя, я прошу, побудьте со мной хоть три дня, а потом, если спасатели не придут, вы сможете уйти.

Я посмотрела на Ольгу. В ее глазах плескалось столько страха и надежды. Господи, еще один ребенок на мою голову. Я согласилась, а она, завизжав, захлопала в ладоши и запрыгала. В комнате заплакал Мишка, и я обреченно вздохнула.

На улице, почти безостановочно, лил дождь. В самолете было так темно, что я не могла разглядеть пальцев вытянутой руки. Поэтому, когда надоедливые капли перестали барабанить по крыше, я вышла из самолета и торопливо, пока не потекло снова, прикурила. Под крылом самолета, возле нашей прикрытой пленкой коляски стояла унылая и мокрая коза.

– Вот ведь настырная, – улыбнулась я. – Идешь за мной, а мне и угостить тебя нечем.

– Это кто? – спросила вышедшая на мой голос Ольга.

– Это моя коза.

– Здорово. А как ее зовут?

– Зовут? – задумалась я. – Немезида.

– Ого, богиня любви, – уважительно присвистнула Оля и скрылась в самолете.

– Тебя повысили, – сказала я мокрой козе. – Вот только ни мстить, ни любить сейчас некому. Так что, не все ли равно?

Тут вышла Ольга и протянула козе крекеры, насыпанные на ладонь. Эта коза, которая меня игнорировала, и видеть не желала, споро собрала печенюшки языком.

– А животных, Надя, нужно кормить.

Вечером мы, нагрев несколько кастрюлек воды, искупали ребенка. Точнее обтерли, и, вспенив наскоро волосы, облили теплой водой, скорее завернув в полотенце, принялись вытирать и одевать. Из кожаной курточки бывшей владелицы самолета я соорудила ребенку плащик. Не жадная Оля легко поделилась с нами чужими тряпками. Жаль только, что нести мне все самой.

Ночью дождь прекратился, вместо него пошел мелкий грязный снег. Не прекратился он и днем. Я боялась идти, неизвестно, что там ждёт, а тут какая-никакая крыша над головой. Останавливало только то, что стремительно заканчивалась еда, хотя мы и так ели только два раза в день, и понемногу. Про спасателей Оля больше не заговаривала. Я набиралась храбрости, но заставить себя пуститься в путь так и не могла. Все решилось за меня.

На четвертый серый день мы проснулись от грохота. Кто-то стучал по борту самолета. Спасатели! Вскинулась Оля и побежала к выходу, благо спали мы одетыми. Я встала и с опаской пошла за ней. Она уже вышла на улицу, я подошла к двери и прислушалась.

– Смотри Вовк, какая цыпочка! – раздался явно нетрезвый голос. – Давненько мы не имели таких чистеньких. С две недели!

Обладатель голоса пьяно заржал, ему вторил второй мужчина. Оля вскрикнула. Я в панике заметалась. Что делать, куда деваться? Даже спрятаться некуда, да и бессмысленно, не думаю, что Оля станет печься о моем благополучии и промолчит. Я метнулась в комнату. Схватив завернутого в одеяла ребенка, впервые порадовавшись его сонливости и пассивности, и бегом отнесла его в кабину пилотов. Она была сильно разбита, не думаю, что у этих пьянчуг появится желание в ней побывать. Положила спящего ребенка прямо на сырой грязный пол и загородила сломанным креслом. Больше я ничего не могла сделать, а Оля на улице уже кричала. Я схватила нож со стола и затаилась, скрючившись в темноте ванной комнаты. Через пару минут входная дверь привычно взвизгнув отворилась.

Оля кричала, мужики пьяно гоготали. Мое сердце разрывалось от страха и жалости, но я ничего не могла сделать.

– Я эту тащу в спальню! – орал один из них. – Трахну ее, как следует, девочка небось заскучала тут без своего новорусского папочки. И где же он, твой богатей? Сдох! Поэтому трахаться на твоей королевской постельке будем по-пролетарски! Оля вскрикнула, а затем в голос заплакала. А мужик вновь крикнул, уже обращаясь к своему товарищу. – Ищи пока вторую девку, куда она денется с подводной лодки. И выпивку!

Плач Оли стих, наверно мучитель потащил ее в комнату. А шаги второго я слышала. Он прошелся по кухне, посвистывая и не торопясь. Похоже, заглядывал во все углы в поисках меня. Затем зашел в туалет, это напротив ванной. Я услышала, как журчит струя, он справлял нужду, все так же посвистывая. Не давая себе времени на раздумья шагнула вперед, нашаривая рукой массивный, бронзовый подсвечник. Его мы сами сюда принесли, так как ребенок боялся темноты в ванной. Его мы купали, сжигая дефицитные арома-свечи. Дверь скрипнула, выдавая меня, мужчина начал оборачиваться, но я преодолев узкий коридор в один шаг изо всех сил опустила на его голову свое оружие. Мужчина осел на пол, а я не теряя времени захлопнула дверь туалета, и как сумела, заблокировала ее. Подтащила кресло, которое было приготовлено на растопку, и оно плашмя вошло как раз впритык между дверями ванной и туалета. Я тихонько пошла к комнате. Дверь в нее была нараспашку, кровать поскрипывала, Оля чуть слышно скулила. Между ее раскинутых, белеющих в темноте ног, ритмично дергалась голая, худая задница.

Во мне поднялась, закипела глухая злоба. Это она вынудила меня всадить нож немногим выше этой задницы. Вошел он мягко, по рукоять. Мужчина дико закричал, поднялся с постели и, шатаясь, прошел несколько шагов, я отступила назад, а он упал у моих ног.

Ольга плакала сидя на постели, обхватив руками колени, насильник стонал и пытался встать, на заднем фоне раздавались крики проснувшегося ребенка.

– Хватит выть, – бросила я Ольге. – Скорее одевайся, и пойдем отсюда. Второй заперт в ванной, боюсь это ненадолго.

– Ты его не убила? Надя, он может вырваться в любой момент!

– На, держи. Иди и сделай это сама, – я протягивала нож. Оля вспыхнула и принялась торопливо одеваться, с опаской косясь на нож. – Ну, если убивать никто не хочет, значит быстро собирай вещи и уходим.

Сборы не заняли много времени. Мы оделись, Ольга выкатила чемодан на колесиках, бог знает, что в нем было сложено, проверять было некогда. Мои вещи давно были собраны в коляске. Мишке места в ней не хватило, он вновь занял место в своем рюкзаке. Мы покинули самолет, в спальне которого все также стонал раненый мужчина, а дверь ванной сотрясалась от ударов его товарища. Его крики и проклятья еще долго стояли в моих ушах.

– Ну что, куда идем? – спросила я, когда мы вышли на трассу, оставив самолет позади, в дымке тумана. – Хочешь в город? Я уверена, что таких смельчаков там еще порядком.

– Идем в деревню, – глухо бросила Ольга. – В какую сторону?

– Налево, а затем, не сворачивая, еще километров сорок.

Ольга кивнула и повернула к городу. Я нашла в себе силы улыбнуться.

– Оля, налево – это в другую сторону.

Коляска, ребенок и чемодан отнимали все силы. До наступления темноты мы вряд ли прошли больше пяти километров. Никаких знакомых ориентиров я не видела, не было деревьев, каких-либо дорожных знаков. Только исковерканное дорожное полотно. Ночью мы лежали, прижавшись, друг к другу под хлипкой самодельной палаткой, которую сорвал бы первый порыв ветра. К счастью его не было, лишь темнота и серый снег. Я делала вид, что сплю, а Ольга тихо всхлипывала.

– Ты думаешь это навсегда? – спросила Ольга. В практически абсолютной тишине ночи, ее шепот казался чем-то инородным, пугающим.

– Не знаю. Время покажет.

Время ничего не показывало. Мы шли уже несколько дней, не встретив не единого человека, что после событий в самолете меня только радовало. Дорога уходила в серую даль. Когда на асфальте встречались большие разломы, мы шли по подмерзшей земле. Большей частью молчали. Если бы не аэропорт, оставшийся позади, я была бы не уверена, что мы идем по правильной дороге.

– А ты уверена, что мы не пройдем мимо нужного поворота? Не видно же ни хрена, – вновь и вновь спрашивала Оля.

– Не пройдем. Он сразу у моста. Уж реку мы не пропустим.

Мишка вновь температурил и хрипло, надсадно кашлял. Я извела уже весь парацетамол, оставалась пластинка аспирина. Он не особо справлялся с жаром.

На пятый день нашего изнурительного путешествия показалась река. Раньше она была весьма полноводной, теперь от нее остался один лишь ручей. И, слава богу, потому что моста не было, лишь бетонные обломки внизу. Переправа заняла весь день, прыгать по обломкам было сложно, я не раз соскальзывала и падала в грязь. Пожитки переносились поочередно. К вечеру нас догнала коза.

– О, Немезида! – обрадовалась Ольга. – Как замечательно, что тебя не съели.

Коза соглашалась, кивая. Стояла в сторонке от лагеря, и жевала, какой-то серый, и на вид совершенно несъедобный, кустарник.

К вечеру как обычно ударил мороз. Мы привыкли и уже не роптали. Но Мишка горел и отказывался есть. Я вновь и вновь вливала меж его губ теплую воду, но он кашлял и почти не глотал.

– Надя, он же умрет, – плакала Ольга, когда я наскоро растирала ребенка остатками водки. – Надо его покормить, ему надо хотя бы молока!

– И что ты предлагаешь?

– У нас есть коза. У коз есть молоко. Надо ее подоить.

– Погоди, – я перегнулась, и загремела нашими пожитками. Затем протянула ей ведро. – Меня она ближе, чем на пару метров не подпускает. А у тебя ела с рук. Вот в эти руки тебе и флаг, точнее ведро. Дерзай.

Оля взяла ведро и опасливо подошла к козе, протягивая ей печенье. А я подумала о том, что печенье мы уже три дня как доели, и что Оля не так проста, как кажется. Коза захрумкала подношением, а смелая доярка погладила ее по голове. Затем провела рукой по спине, тем самым добравшись до стратегической части – хвостовой, и присела рядом с козой. Я заинтересованно приподнялась на локтях на своем ложе. Через мгновение ведро звякнуло, коза взбрыкнула, а Оля совершила почти идеальное сальто через голову. К утру под ее глазом налился здоровенный синяк, она гляделась в зеркальце и рыдала, а я успокаивала ее тем, что зубы целы.

Зарядил дождь. То монотонный, выматывающий, то льющий в полную мощь. Мы с Олей шли, сколько могли, потом стали поскальзываться и падать. Замерли, съежившись под куском моей пленки. Струи били с такой силой, что причиняли боль.

– Скорее, скорее! – торопила я Ольгу, когда дождь немного утих. Река за нашими спинами угрожающе взбухла, и теперь ревела, перекатываясь между обломками моста. Я боялась, что она разольется и настигнет нас.

Мы шли, падая и поднимаясь, сколько могли. Колеса коляски вязли, я не раз хотела ее бросить. Мне мечталось за сегодня дойти до места, но пришлось вновь останавливаться на ночевку, укладывая на мокрую землю наши не менее мокрые тряпки. Костер почти не горел, несмотря на то, что дождь прекратился, а растопку я тащила с собой. Обычно я поджигала относительно сухие обломки мебели и бумагу из коляски, а потом потихоньку подкладывала мокрые палки, которые можно было без труда отыскать вокруг. Огонь долго ворчал, треща поленьями, но занимался. А нынешней ночью чадил еле-еле.

Я с трудом заставила себя уснуть, прижимаясь к Мишке, который дышал так тихо, что я порой прикладывала ухо к его груди, пытаясь через кучу одежек услышать стук сердца. Поэтому, когда меня растолкала Ольга, я едва не ответила ей бранью.

– Надя, по-моему, твоя коза умирает, – жарко зашептала она. Коза и впрямь стонала громко и протяжно, почти как человек. – Слышишь?

– А я что сделаю? – огрызнулась я. – Я не ветеринар, да еще и не видно не зги. Спи.

Сомкнула глаза, но уснуть не получалось. Я, было, подумала, пойти к козе и, подсвечивая спичками взглянуть, как у нее дела, но быстро отказалась от этой мысли. Мишка только пригрелся у моей груди, если я встану, то вновь напущу под одеяла холод. Да и козе ничем помочь не смогу.

Рассвета последние недели как такового не было. Просто в неприглядную темень ночи, постепенно разливаясь, вползал серый сумрак. Да так и оставался до вечера, солнца мы ни разу не видели.

Это утро ничем не отличалось. Я открыла глаза, откинула полог самодельной палатки – она крепилась одним углом к коляске, а с другой стороны лишь камнями, и встала. Край одеяла примерз к земле. Мишка открыл на мгновение воспаленные глаза, и вновь уснул. Ольги не было. Я выбралась на улицу.

Ольга сидела на корточках у лежащей козы. Услышав мои шаги, обернулась, глаза ее сияли.

– Смотри кто тут! – заговорщицки зашептала она. И с криком-Та-дам!!! – отступила в сторону.

У живота козы, которая была заботливо уложена на простыню из моих запасов, лежало два меховых комочка. Господи, это же козлята!

– А еще вот! – Оля гордо протянула мне стакан, в котором плескалось с четверть молока. – Я подоила. Сама. Она позволила, правда недолго. Ее козлята сосут. Невероятно хорошенькие, да?

Я согласилась и взяла предложенный стакан. Затем растормошила ребенка и, аккуратно, стараясь ни капли не расплескать, его напоила. Мы с Олей сами вместо завтрака уже несколько дней пили горячую воду. Поедим в обед. Свернули лагерь и вновь тронулись в путь. Земля совершенно размякла, дорога здесь была грунтовая, я едва угадывала ее очертания под ногами. С трассы мы сошли еще вчера. Идти осталось совсем немного.

Немезида шла за нами, козлята спотыкались и не успевали. Ольга хватала то одного, то другого и несла на руках. Колеса коляски вязли в грязи, я плакала. В общем, шли мы очень медленно. Когда заморосил дождь, до деревни оставалось совсем немного, я уже видела очертания дома на холме. Это обрадовало – если его видно издалека, значит он хорошо сохранился!

– Оля, бросай чемодан, бери козлят на руки и побежали. Если сейчас польет, как вчера, то мы до ночи не доберемся точно. Завтра за ними вернемся.

Ольга кивнула и подхватила козлят под мышки. Я вытащила из коляски экстренную сумку, и мы побежали. Ноги вязли, замерзли так, что я их уже не чувствовала, дождь лил все сильнее. Однако очень скоро, по сравнению с нашей предыдущей скоростью, мы добрались до вершины холма и вступили в деревню. Когда-то она была больше, но все население ее покинуло в поисках лучшей доли. Жилыми оставались лишь несколько домов: в трех жили постоянные жители, и еще домов пять использовались, как дачи. Я до последнего момента боялась, что шли мы зря и кроме разрушений нас ничего не ждет. Один дом, самый новый, кирпичный буквально рассыпался. Остальные были повреждены меньше. Смотрели на мир пустыми окнами, на покренившиеся крыши лил дождь.

Я побежала к нашему дому, торопливо миновав оторванную ветром калитку. Окна были разбиты, крыша просела. Я не могла открыть покосившуюся дверь и чертыхалась в полголоса. Затем обошла дом и побежала к бане. Она была совершенно цела, не считая стекол, но какие это мелочи – маленькие окошки легко заткнуть.

Я вошла в темный, пахнущий дымом и сыростью предбанник, и, нашарив керосиновую лампу, которая стояла тут на случай отключения электричества, зажгла ее. Оля ввалилась за мной и опустила на пол козлят. Следом на правах хозяйки вошла коза. Я посадила Мишку на лавку и велела Ольге растопить печь. Сама побежала к гаражу, который стоял с распахнутыми, сорванными с петель дверьми и вошла. Сквозь провалившуюся крышу залетали капли, я поежилась, но целенаправленно пошла к дальней стене. Полки на ней были пусты, но пошарив на полу под ними и изранив руки, я сумела отыскать горсть гвоздей.

Вскоре я уже заходила в баню, втаскивая кучу разнокалиберных досок, которые сорвал, а затем разбросал по округе ветер. Ольга возилась с печью, тепла еще не было, а я изнутри забила два небольших окна, в предбаннике и в самой мыльне. Впервые за многие дни нам было тепло и сухо. Мы подсушили одеяла на печи, хотели даже помыться, но сил не хватило. Свалились на пол, застеленный одеялами, и уснули.

Просыпаться было непривычно. Каменный пол холодил, но по сравнению с последними ночевками, было как в раю, даже не смотря на то, что печь выстыла. Я зажгла лампу, знать бы еще, сколько в ней керосина.

Разожгла печь и приготовила кашу, стараясь тратить как можно меньше крупы: даже если ее экономить, хватит от силы на пару дней. Поэтому у меня получилась не каша, а скорее непонятная болтанка. Хотела подоить козу, но она мне не далась. Я мстительно выпихнула ее на улицу – пусть ищет пропитание сама. Судя по тому, что до сих пор живая, справлялась она с этим неплохо. Когда обернулась, увидела Мишку. Худой, почти прозрачный в неверном свете керосинки, он сидел на полу и гладил козлят.

– Козлята, – сказала я. – Маленькие детки, как ты.

Мишка заблеял, куда лучше, чем я, и тихонько рассмеялся. Проснулась Ольга и подоила козу. Молока почти не было, все высасывали козлята, но нам достался почти полный стакан. Я ненавидела молоко, козье и вовсе бы пить не стала. Но это было в прошлой жизни. А в нынешней, вечно голодной, мне казалось, что молоко пахнет умопомрачительно. Желудок обиженно сжался, когда я полстакана отдала Мишке, а другую половину убрала ему на полдник.

Мы с Олей оставили ребенка с козлятами и пошли на разведку. В моем доме жить было невозможно – несмотря на то, что он казался целым, у него почти полностью рухнула задняя стена. Самым целым в деревне был дом бабы Лизы. У него даже двери не просели, не зря она когда-то хвалилась, что ее покойный муж был строителем от бога. Не врала. Все окна были прикрыты ставнями, а я вдруг подумала, что старики могут быть живы. Но неужели не заметили бы нашей возни? Я толкнула дверь, хотела было войти, но оттуда невыносимо дохнуло гнилью.

– Что там? – нетерпеливо спросила за моей спиной Оля.

– А ты не чувствуешь? Мертвые там.

– И где мы тогда будем жить?

– Здесь и будем. Остальные дома требуют ремонта, или вовсе никуда не годятся.

– А как же... мертвецы?

– Вынесем и похороним.

Я пошла за чемоданом и коляской, оставив Олю копать могилу. Вернулась, утопая в грязи лишь через несколько часов. На вершине холма земля была посуше, здесь, в низине, было натуральное болото. За время моего отсутствия Ольга углубилась меньше чем на полметра. Ребенок, укутанный в тысячу одежек, стоял возле козы с козлятами, которая с сосредоточенным видом жевала какие-то побеги. Я взяла лопату и стала помогать. Вскоре мы справились.

В доме были все четверо стариков. Видимо, когда начало трясти, оставшиеся дома пострадали, а беснующийся ветер собрал их именно здесь. Я сожалела, что они погибли, ведь именно у них, на этом так мало пострадавшем холме, были все шансы выжить. Но Оля авторитетно сказала, что и на корпоративе все пожилые умерли в первую очередь, без каких либо видимых причин. Затем мы, превозмогая рвоту, порой безуспешно, заворачивали стариков в простыни, и относили в общую могилу. После того, как мы ее закопали, Оля осталась выцарапывать на булыжнике имена стариков, а я, забрав ребенка, ушла готовить ужин. Двери и окна в нашем будущем доме мы распахнули настежь и так зафиксировали. Следующие дни тянулись монотонно. Мы обследовали все дома: продукты, одеяла и одежда стаскивались в наш дом. Мы смогли помыться, переодеться и выстирать нашу одежду. Старики в этой богом забытой деревеньке были запасливы, но нам этого вряд ли хватит надолго.

В общей сложности у нас вышло пять мешков картошки, большей частью мелкая, семенная. Картошку мы добывали тяжело, два погреба обвалились, но я, понукая Ольгу, толкала нас на подвиги. Множество банок различных солений и варенья. Было бы ещё больше, но большая часть разбилась. Умеренный запас консерв. Мясные продукты, к сожалению, испортились. Множество упаковок с крупами и макаронами. Так же были заварка, кофе, сахар, мука. Вышла солидная гора продуктов. Пугало то, что на нашем острове – вода все прибывала, дожди шли каждый день, и внизу уже было форменное болото, жить нам неизвестно сколько.

Погода не менялась: днем шел дождь, по ночам трещали морозы. Почти не было травы. Ту, что вырастала, сразу съедала Немезида и ее детеныши. Почки на уцелевших деревьях не распустились, что было вполне ожидаемо, учитывая температуру. Из очень приятных находок были четыре нахохлившиеся тощие курицы и петух. Они бродили в полуразрушенном сарае соседей, среди дохлых тушек своих собратьев. На куриц мы охотились два дня, отлавливая по очереди и перетаскивая к себе в сени, в которых для этого выделили половину площади. На улице было слишком холодно, куры могли передохнуть. Петух пришел сам. Теперь, входя в дом, мы первым делом ощущали крепкий животный дух. Оля морщилась, я принимала как неизбежное, а Мишка был счастлив. С тех пор, как мы стали жить в тепле, он заметно окреп. С удовольствием играл с козлятами, выпивал свою долю молока в день, начал кушать. Коза давала около трех стаканов в день, ее сосали козлята, да и жрала она что ни попадя. Два стакана доставались Мишке, а третий мы выливали в утреннюю кашу.

На календаре, который висел в комнате, мы отмечали дни. Обе сходились на том, что сейчас никак не меньше середины июня. Скорее всего и больше. А время все шло. В хлопотах и скуке поочерёдно, пролетел ещё месяц.