Текст книги "Мой друг Варлам Шаламов"
Автор книги: Ирина Сиротинская
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)
Лесняк Борис Николаевич
Его мемуар под претенциозным названием «Мой Шаламов» опубликован в журнале «Октябрь», 1999, № 4 и рассчитан на известный эффект: «Кто кого переживет, тот того и перемемуарит».
Но прав он в одном – это его Шаламов, увиденный мелким, себялюбивым человеком. Я была знакома с Лесняком, но при первом же знакомстве с удивлением почувствовала, что он мне не нравится, антипатичен весь – от кругленькой маленькой фигурки до интонации разговора о В. Т. – какой-то снисходительной, словно Лесняк все еще был всемогущим фельдшером, фаворитом главврача, а Шаламов – бесправным доходягой.
Б. Н. тоже пописывал рассказы и, видимо, ему они казались ничем не хуже шаламовских. Обманчивая простота прозы В. Т. так и подсказывала графоману: «А я чем хуже?». Тем более что в Магадане охотно публиковали его афоризмы, заметки.
И мелкая ложь его: «В парниках на Беличьей выращивали овощи. Все – для больных! Я ни одного помидора не съел!».
Нина Владимировна потрепала мужа по руке: «Да ел ты, ел!».
В. Т. упоминал не раз, что Лесняк не был на общих работах. Медицинская специальность ему помогла в лагере, да и характер он имел обтекаемый, умел приспособиться. Вот и Нине Владимировне Савоевой, человеку горячему, а порой резкому, он сумел оказаться нужным.
– Да, это только благодаря Вам выходят книги,
– говорил, улыбаясь скользко, Лесняк.
Я отвечала, что Шаламов сам, своим талантом открывает себе дорогу.
Мемуар свой Б. Н. не давал мне читать в рукописи, и я из опубликованного текста узнала о его «поправках» к лагерной биографии В. Т. Нет, не к документальности стремился этот «свидетель», якобы черпая ее из лагерного дела Шаламова, на которое нет ни одной ссылки. Из его хроники выпадает и спецзона Джелгала, где Шаламов получил третий срок, и прииск Спокойный, а угольная Аркагала выглядит просто курортом, хотя именно там вращал грудью Шаламов египетский ворот на пронизывающем холодном ветру…
Впрочем, хронику жизни Шаламова, в том числе и на Колыме, я привела в книге В. Шаламова «Несколько моих жизней», М., 1996.
В памяти лагерных богов, имевших прислугу (дневального) и живших благоустроенно (см. свидетельство Евг. Гинзбург в «Крутом маршруте»), слились, видимо, в памяти первое и последнее пребывание Шаламова в Беличьей.
Это естественно. Он был лишь одним из доходяг, из многих доходяг.
А может быть, это и намеренная, хотя и напрасная, забывчивость. Хотя что меняет в облике Автора «Колымских рассказов» плюс-минус месяц в аду? Ад – это бесконечность унижения, смерти, голода, холода, которую не понять, не ощутить Лесняку.
Шаламов и не отрицал помощи, которую оказали ему Н. В. Савоева и Б. Н. Лесняк. Лишний кусок хлеба, лишний месяц в больнице – большое, спасительное дело. Но к чему разбавлять доброе дело неправдой, презрительными словами об отвращении к труду доходяги, которого этот благословенный труд убивает… Это безнравственно.
А что касается «доноса» на Сергея Лунина, то приведу слова свидетеля – хирурга Е. А. Мамучашвили:
«Разумеется, назвать докладную на имя начальника больницы «доносом» нельзя. Шаламов был покороблен поведением Лунина, в котором было очевидно нарушение дисциплины и медицинской этики»[10]10
(Шаламовский сб., вып. 2, Вологда, 1997. С. 81–82.
[Закрыть]
Распитие медицинского спирта, пьяные оргии, танцы медсестры на столе в голом виде… Шаламов защищал «свою» больницу, свое хирургическое отделение как его старший фельдшер. А Лесняк, кстати, в Центральной больнице для заключенных не работал.
Факты для мемуаров он черпает в текстах Шаламова, только интерпретирует их в своем вкусе…
Ревность к славе Ахматовой… Зависть к Пастернаку… А «взятка» редактору в виде «букетика в портфеле»?! Думаю, что зависть разъедала самого Лесняка.
Просто навязчивый бред какой-то.
Шаламов просто восторженно относился к стихам Пастернака, обожал Блока… Он невообразимо выше был зависти к истинному гению.
Просто обитал на ином уровне сознания, боюсь, недоступном Лесняку. Но читатель, я думаю, ознакомится сам с текстами эссе и переписки Шаламова.
А откровения Лесняка – вроде «писал рассказы легко»!!!
В. Т. в письме ко мне, которое я опубликовала как эссе «0 моей прозе», пишет:
«Каждый рассказ, каждая фраза его предварительно прокричана в пустой комнате – я всегда говорю сам с собой, когда пишу. Кричу, угрожаю, плачу. И слез мне не остановить…»
«Легко!» Возвратиться памятью, чувством в те года – страшное напряжение.
Лесняк из тех графоманов, о которых писал В. Т. в «Записках рецензента»:
«Почти каждому автору приходится разъяснять, что художественная литература – это искусство, что оно нуждается в выдумке, воображении, что действительность – лишь материал, из которого писатель с помощью художественных средств, с помощью подробностей, взятых из живой жизни, воздвигает свою постройку».
Есть еще и такие вещи как ритм, звуковое своеобразие текста, символы, метафоры и т. д.
Поэтому: «Последний бой майора Пугачева», а не «Последнее сражение подполковника Яновского».
Да, по-разному именуются персонажи. Но какое это имеет значение для художественной прозы? Даже самого Лесняка во «Вставной новелле» В. Т. именует Гусляком.[11]11
См. В. Т. Шаламов. «Воспоминания» М. 2001. С. 360–367
[Закрыть]
Впрочем, говорить об этом – ломиться в открытую дверь.
Мне жаль Бориса Николаевича. Жизнь его свела с человеком необыкновенным, а он его не увидел. Просто не увидел, даже цвета глаз не заметил. А глаза у Варлама Тихоновича были ярко-голубые, взгляд его был проницательным, одухотворенным. Поистине глаза его были зеркалом души.
Но душу его Лесняк не понял и не мог понять.
Сучков Федот Федотович
Федот Федотович был личностью колоритной, одаренным скульптором и поэтом.
Его мемуар, посвященный Шаламову, написан гневным пером бывшего зека, знающего истинную цену добру и злу.[12]12
«Его показания». «Шаламовский сб.», вып. 1. С. 153–161
[Закрыть]
Маленькая ошибка вкралась в его текст – рассказ «Убей немца!» принадлежит Г. Г. Демидову, лагерному другу В. Т. Видимо, В. Т. давал почитать этот рассказ Федоту Федотовичу.
«Близкая В. Т. женщина» – это я. Но слова мои воспроизведены Федотом Федотовичем не совсем точно. В. Т. сказал: «Я сам себя собрал из осколков». Это, с моей точки зрения, подвиг, которым я и правда восхищалась.
Об этом писала в своих воспоминаниях. И только сейчас, когда приближается, к сожалению, мой 75-летний юбилей, я понимаю яснее, какое мужество было присуще В. Т. – одинокому, больному: «Добить меня очень трудно».
Но все-таки добили с помощью славных органов и «прогрессивного человечества», для которого В. Т. был ставкой в политических и амбициозных играх. Как правильно оценивал он позицию, пытаясь устраниться от этих игр! Дураков, действительно, оказалось мало, стукачей – гораздо больше. И в «яму» они его, действительно, затолкали, как он и предвидел. В интернате он уже не мог спустить их с лестницы, как делал дома.
О воспоминаниях И. Емельяновой
Вечный «милый лжец» – так назвала себя Ирина Емельянова, охотно уступая желанию создать миф, раскрасить действительность. Может быть, так и надо писать воспоминания, может быть, миф ближе истинной сущности происходящего. Но я, архивист, исследователь, не могу побороть в себе желания поправить текст, напомнить о действительности.
Да, в 30-е годы был роман у Шаламова с Ольгой Ивинской, прелестной «девочкой с английской гравюры», как называли ее в редакции. Но – уже была жена, Галина Игнатьевна Гудзь. И он мне рассказывал, что любил ее самоотверженно, хотя и были другие увлечения, но на первом месте всегда была она – Галина, «бесценная девчонка», а в 1935 году родилась дочь. Это письма Галины он хранил на Колыме, о них писал стихи, Галине посвящено и стихотворение «Сотый раз иду на почту за твоим письмом…», написанное, по словам В. Т. (кстати, под заглавием «Верю»), «в 1952 г., в Барагоне близ Оймяконского аэропорта и п/о Томтор», там он получал письма жены.
Возвращаясь в 1953 году в Москву, он возвращался к ней. В письме Б. Л. Пастернаку (янв. 1954 г.) Шаламов пишет: «И какую нужно иметь душевную силу и веру в человека, чтобы семнадцать лет писать ему по сто писем в год, встретить его на вокзале…». Новая разлука (В. Т. уезжает на торфоразработки Калининской области), планы на дальнейшую жизнь («поживем для себя») разочаровали В. Т. страшно. Галина просила «все забыть», а он начинает писать «Колымские рассказы». Неминуемо надвигался разрыв с женщиной, которую он поистине обожал семнадцать лет. Вот тогда-то и возникло увлечение Ольгой Всеволодовной (апрель-июнь 1956 г.), ею вполне разделенное.
Но, познакомившись с Ольгой Сергеевной Неклюдовой, глубоко его полюбившей, Шаламов решительно, как и всегда, порывает с О. В., которая мстительно ему сказала: «Пастернака ты больше не увидишь». Увы, так это и было. Никогда больше не встретится В. Т. с Пастернаком, которого любил восторженно. Отношение к О. В. изменилось на резко отрицательное – так несопоставима для него была ценность общения с «живым Буддой», поэтом, гением и – с обычной, порой мелочной женщиной.
Ну, и мелкие замечания – писал В. Т. в Туркмене не в самодельных, как на Колыме, тетрадках – а в обыкновенных школьных.
Цитата из стихотворения неточна:
Я много лет дробил каменья
Не гневным ямбом, а кайлом…
«Драгоценная дружба» была более близкими отношениями, именно поэтому она прервалась, когда В. Т. сблизился с О. С. Неклюдовой.
Но, несмотря на неточности, воспоминания Ирины Емельяновой очень мило написаны. И, в конце концов, каждый помнит, или хочет помнить прошлое по-своему. Вот источник мифов.
Волков Олег Васильевич
Олег Васильевич написал предисловие к «Вишере» Шаламова (М., 1989).
Предисловие хорошее, написано с пониманием личности и работы Шаламова.
Тем более хотелось бы поправить те немногие детали, которые невольно художник в Олеге Васильевиче добавил в его небольшие воспоминания.
Однокомнатной квартиры у В. Т. никогда не было, он жил только в коммунальных квартирах. Меблировка тоже описана неверно – кровать была не железная, а деревянная и застелена аккуратно, стол был не кухонный, а письменный (на нем и стояла пишущая машинка).
Не помню, чтобы он подставлял горстью руку под съедаемый хлеб, – это явно художественная деталь. С палкой В. Т. не ходил. Нервного тика тоже не было.
Говорил он всегда очень горячо, образно, так что я, например, прямо видела все, о чем он говорил. Но, может быть, с другими, чужими он говорил иначе – «медленно, с запинками». Не думаю, что Олег Васильевич был «чужой» по натуре Шаламову. Может быть, предмет беседы В. Т. не очень интересовал. И руки у В. Т. дрожали только в момент сильных волнений, как, наверное, у многих людей, да после припадков болезни Меньера (нарушение равновесия, слуха).
В своем письме в ЛГ в 1972 г. он отрекался не от книги, книги-то как раз не было, а от конъюнктурных публикаций своих рассказов в чисто политических целях – не хотел быть игрушкой политиков и разведчиков. Ведь в те годы почти все русскоязычные зарубежные журналы и издательства финансировало ЦРУ.
Мелкая неточность: отец В. Т. был священником не в Канаде, а на о. Кадьяк.
Но главное в том, что Олег Васильевич написал положительную рецензию на сборник «Колымских рассказов», оценил высоко в те годы талант их автора. Спасибо ему, при жизни порадовавшему Шаламова.
Сергей Григорьянц
Эссе С. Григорьянца «Он представил нечеловеческий мир» (Индекс 1999, № 7–8) содержит, к сожалению, слишком много неточных фактов в мемуарной своей части, поэтому я вынуждена дать некоторые пояснения к нему.
Автор эссе, мягко говоря, преувеличивает свою близость к В. Т. Шаламову и осведомленность о многих бытовых и иных событиях его жизни. В архиве Шаламова сохранилось лишь одно письмо Григорьянца, оставляющее веское сомнение в близости их отношений. Обычно В. Т. щедро писал близким людям.
В мемуарной основе эссе – слухи, домыслы и т. п.
Но начнем пояснения по тексту эссе.
В 1930-е годы у В. Т. не выходила книга очерков, но в 1933 г. вышла брошюра в 24 стр., включавшая два очерка на профсоюзные темы. Но многие очерки и рассказы действительно были уже написаны и частично опубликованы в журналах и газетах.
Рассказ о разрыве с Н. Я. Мандельштам также недостоверен: Н. Я. не могла быть высокомерна с В. Т. – она высоко ценила его талант – «лучшая проза в России», считала, что перед ним «всегда будет стоять на задних лапах» (Знамя, 1992, № 2, с. 166). Разрыв произошел по инициативе Шаламова.
Пастернак не посылал на Колыму «Гамлета», а подарил «Фауста» при личной встрече. Содержание дарственной надписи говорит об этом: «Среди событий, наполнивших меня силою и счастьем на пороге Нового, 1954-го, года, было и Ваше освобождение и приезд в Москву…» (Юность, 1988, № 10, с. 58).
Одиночество Шаламова С. Григорьянц драматизирует напрасно. «Одиночество – это оптимальное состояние человека… Помощь единице оказывает Бог, идея, вера,[13]13
Несколько моих жизней. М., Республика, С. 365.
[Закрыть]» – говорил (и писал) об этом Варлам Тихонович: в одиночестве беседует человек с истинной своей сущностью, с памятью, поэзией, ищет правду и справедливость. После того, что он перенес, какое значение имели для него светские тусовки! – Только сердечная близость, теплота, понимание были нужны ему.
О перепечатке стихов, рассказов В. Т.
Видимо, Григорьянц, как и все тогдашние самиздатчики, как и я, и другие знакомые, перепечатывал для себя рассказы В. Т., первый экземпляр традиционно передавая автору, который он, впрочем, кому-нибудь дарил. Но перепечатывали все с машинописных материалов! – У В. Т. была прекрасная и преданная машинистка Е. А. Кавельмахер, разбиравшая его почерк, она-то и перепечатывала стихи и рассказы В. Т. На рукописях сохранились указания В. Т., адресованные ей. Была у него, кстати, и машинка, но ее в году 1978 украли. Вор известен, и есть письма Шаламова по этому поводу.
Идея, что вода грязнее воздуха и т. п. принадлежит одному из персонажей «Колымских рассказов», доктору Уманскому («Вейсманист»). Я сотни раз пила чай у В. Т., но зеленых стаканов не видела.
«Нищета» Шаламова была среднестатистической – пенсия 72 р. и гонорары. Я, тогда старший научный сотрудник, получала 110 р. Он себя «нищим» не считал. Даже позволял себе «роскошь»: книги и яблоки. Ничего другого и не желал. У него даже были сбережения.
Разговор Б. Полевого и В. Шаламова, по словам Н Злотникова, происходил наедине, и откуда сведения у Григорьянца о его содержании, неясно. Слухи, слухи…
Смешная выдумка, что В. Т. боялся ареста и выходил на улицу с тюремной сумкой и в вафельном полотенце. Нет, надо знать меру вымыслу! Я к нему часто приходила в это время и могу сказать: во-первых, он ничего не боялся (и написал об этом[14]14
Шаламовский сборник, вып. 1, С. 104–105. В. Т. Шаламов «О письме в «Литературную газету»
[Закрыть]), во-вторых, с сумкой он ходил в магазин за продуктами, в-третьих, на шее носил шарф.
Что касается моего «полуофициального права распоряжаться рукописями В. Т.», то я хотела бы пояснить, что являюсь наследницей авторского права В. Т. Шаламова по его завещанию, нотариально заверенному в 1969 г. Мы с ним никогда не говорили на эту тему, и конвертик с надписью: «Экстренно в случае моей смерти» – он передал мне вместе с архивом в 1979 г. перед отправкой в дом престарелых. К завещанию приложил маленькое письмецо. Относительно «спецхрана». В четвертом выпуске «Путеводителя Центрального государственного архива литературы и искусства» – «Фонды, поступившие в 1967–1971 гг.» – на стр. 472 легко найти информацию о поступлении в архив фонда В. Т. Шаламова. (Он начал передавать свой архив в 1966 г.) Естественно, что о фондах «спецхрана» в открытом справочнике не сообщают. И у меня всегда под рукой были готовые к публикации тексты «Колымских рассказов». Варлам Тихонович говорил, что Маркс прав – есть идея, обретающая материальную силу. Это – сплетня.
И первые мои публикации Шаламова вышли в свет в 1981 г. (еще при его жизни) – стихи в журнале «Юность», а проза в 1987 г. – как только журналы стали брать его колымские стихи и прозу. Ни дня я не медлила. Книги, конечно, вышли позднее: стихи – в 1988, проза – в 1989.
И раньше никто не мог бы это сделать, что бы ни полагал Григорьянц. Ведь и Солженицын во всей своей фомкой славе и финансовой мощи не опередил Шаламова на журнальных страницах.
Там, где эссе не тщится вместить мемуары, оно содержит и кое-какие интересные мысли (последние два абзаца).
Об остальных мемуаристах я не говорю. Все равно остановить поток выдумок, а то и просто вранья невозможно.
О критиках
Конечно, писатель – публичное лицо, и в качестве такового подвергается критике. Это понятно. Непонятно, когда критик берет перо или садится за компьютер, элементарно не прочтя работ объекта. Пишут о Шаламове, в основном, эксплуатируя пару цитат, спор идет почти всегда об одном – вот Солженицын и Довлатов считают тюрьму «хождением в народ», а Шаламов считает лагерь – отрицательным опытом и т. п.
Так ведь речь идет о разных вещах – лагерь, страшный колымский лагерь ни Солженицын, ни Довлатов не видели. А тюрьму, Бутырскую тюрьму 1929, 1937 годов (до пыток) Шаламов и сам всегда вспоминал как лучшее место на свете – тепло, на работу не гоняют, читают лекции друг другу, говорят свободно, люди интересные… конечно, до «хождения в народ» (например, А. Генис «Довлатов и окрестности») Шаламов не додумался. Уж больно экзотическая, книжная идея.
Дорогие критики, исследователи, мемуаристы, прежде чем писать – прочтите, прочтите Шаламова! Там многое есть, если присмотреться, что и не снилось нашим мудрецам.
То отвесят комплимент, мол, Солженицын и Шаламов – самые знаменитые зеки.
Да не зека Шаламов давно – выпустите его из зоны в мир, он пишет о более глубоком и широком, чем зона – о Боге и человеке, в котором при насилии над его телом остается так мало от вложенного Творцом.
Знаю, что слова мои тщетны. Но прочтите, прочтите Шаламова, не пишите о нем, играя двумя-тремя цитатами, да еще собственными придумками, не старайтесь плюнуть в него ради острого словца (как М. Золотоносов).
Будьте честны с ним – он этого заслуживает.
И об энциклопедиях. С горечью читаю я в статье Е. Шкловского о Шаламове в биографическом словаре «Русские писатели 20 века» – Дата рождения В. Т. 5 (18) июня 2000 г. – давно, в 1994 году уточнена.
Название эссе «<0 моей прозе>» – не авторское, это из письма ко мне, и я его даю в скобках.
Цитата из стихотворения Шаламова приведена неточно: «Не старость, нет, все та же юность…». У Шкловского – «вечность» – даже рифму не помнит автор статьи!
А библиография! Статья Е. В. Волковой называется «Лиловый мед», а не липовый. Упомянут только один выпуск «Шаламовского сборника», хотя в 1997 году вышел второй сборник, а также «Материалы IV Шаламовских чтений», а книга Е. В. Волковой «Трагический парадокс Варлама Шаламова вышла в 1998 г.
Ведь публикации 1998 года учтены во многих статьях Биографического словаря.
Но В. Т. не везет. В Биобиблиографическом словаре «Русские писатели. XX век» опять-таки неправильная дата рождения В. Т. (автор – А. О. Большев). Не указан последний прижизненный сборник писателя – «Точка кипения» (1977).
Над прозой Шаламов работает до 1982 г., если верить автору статьи, хотя умер В. Т. в январе 1982 г., не раз я писала – последние рассказы написаны в 1973 году. Статья, в целом, удачная, но неплохо бы расширить библиографию. Даже публикации «Вишеры» не указаны (1989).
Все-таки справочники должны быть безупречны – ведь они долговечны.
Двадцать лет спустя
Теперь, когда прошло много лет после смерти Варлама, я могу прикоснуться к некоторым обстоятельствам, которые тогда мне было и больно, и отвратительно вспоминать.
В очередной раз поражаюсь его проницательности. Как он говорил о ПЧ: «они затолкают меня в яму и будут писать письма в ООН…» Так и было. Он был беспомощен и не мог выгнать из комнаты ни Сашу Морозова, ни Анис, ни Хинкис… И тут ПЧ показало, на что способно: звонки Евтушенко, записи голоса, которые Морозов почти не разбирал, фотографии В. Т., «поставленные пострашнее», зарубежные публикации, осада директора сразу двумя женами с требованием зарегистрировать брак, планы вывезти больного, слепого, глухого старика за границу…
Мне говорил журналист Тумановский, посещавший тогда наш архив, о борьбе «жен», о склоках, кипевших вокруг В. Т.
А ему нужен был покой, только покой и записи стихов. А шум и склоки убивали его, как и врачебные комиссии, приводимые Хинкис. Что они могли понять – глухой, слепой, беспомощный старик. Разглядеть, что там, внутри, живет поэт, было не по силам эскулапам. Только в интернат для психохроников и могли его отправить – убить. Там он прожил 3 дня. Не устраивали бы шума и склок, прожил бы лишние месяцы.
Лишние месяцы в этом «рае», где было небо над лоджией, березы, еда, мысли, как сверчки, стрекотали в мозгу… Где он хотел жить
До последней минуты,
До конца, до конца…
Его лишили одиночества, покоя, размышлений…
Теперь, когда ему скоро исполнилось бы 100 лет, а нашей дружбе – 41 год. Когда я вспомнила его слова, поступки, прочитала каждую строчку, написанную его рукой, я могу сказать – он был лучшим из людей XX века. Он был святым – неподкупным, твердым, честным – до мелочи – благородным, гениальным прозаиком, великим поэтом.
Я отдала тебе жизнь, друг мой Варлам, мой великий и добрый друг.
