Текст книги "День между пятницей и воскресеньем"

Автор книги: Ирина Лейк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Из странного сумасшествия мать могли ненадолго вытащить только бытовые проблемы, а они начались довольно скоро. Но если починить лестницу или отремонтировать старую плиту охотно вызывались друзья отца, то все остальные проблемы, как считала мать, должна была решать Лидочка. Оформлять документы, получать справки, заполнять квитанции, а главное – все оплачивать. И как-то, в очередной раз отправляя Лидочку платить за свет, мать сказала:

– А ты на работу выходить собираешься? Деньги-то у нас заканчиваются.

Лида онемела. Она не собиралась «выходить на работу». Она по-прежнему собиралась в Москву, она собиралась учиться и жить свою жизнь, несмотря ни на что. Она переживала, что до сих пор не сообщила Лене никаких подробностей. Через пару дней после похорон она хотела бежать на почту, чтобы отправить ему телеграмму, но вспомнила, что у нее нет адреса. Тогда она заметалась, не зная, что делать. К счастью, у них дома как раз топталась та самая Сима. Она-то и подсказала Лидочке, что людям без адреса телеграмму можно отправить до востребования на Главный телеграф, в Москве такой был, и что ее Леня непременно догадается пойти туда и забрать телеграмму или письмо. Лида вдруг в первый раз в жизни испытала к Симе такую вселенскую благодарность, что даже попыталась обнять ее безразмерные телеса, а Сима так опешила, что тут же полезла рыться в своей безразмерной же почтальонской сумке и вытащила оттуда голубой бланк телеграммы, который Лидочка быстро заполнила аккуратным почерком: «Папа погиб. Прилечу позже. Очень скучаю». Потом подумала и добавила: «Люблю». И протянула бланк Симе.

Она не собиралась устраиваться на работу, она хотела в Москву, но в голове застряли последние слова папы: «Маму с Мишенькой не бросай», – и Лидочка растерялась. Папа учил ее держать слово, папа учил принимать решения. Она не знала, что делать. Внутри было больно и пусто, и если бы не мысли о том, что в Москве ее ждет Леня, она бы не выдержала. Она не могла принять никакого решения и давала себе еще одну неделю, потом еще одну. Бесконечное вязкое серое время тянулось и затягивало ее в себя, лишая воздуха, лишая света. Мать по-прежнему каждое утро таскалась на кладбище с завтраком, а потом, вернувшись, начинала орать и командовать. Все колкости, гадости и оскорбления, которые раньше доставались отцу, теперь летели в адрес Лидочки; все, что раньше делал отец, обязана была делать Лидочка. И если вначале мать просто задавала вопросы, то теперь она требовала. Семье нужны деньги! Лида должна была обеспечивать мать и младшего брата. Поначалу Катерина еще надеялась на компенсацию, которую им пообещали «по потере кормильца», но денег все не было, потому что, как сказал худой человек в костюме: «В деле гибели вашего мужа много вопросов». Он однажды приходил к ним домой и долго обо всем расспрашивал, а вот на их вопросы отвечать не спешил. И к кому идти, они не знали. Лидочка хорошо знала Георгия Федоровича, местного милиционера, она училась в школе вместе с его дочкой, Жанной. Как-то вечером, когда мать окончательно «запилила» ее своими претензиями, она решительно постучалась к ним в дверь и сказала, что хочет поговорить. Сначала они долго пили чай, Жанна гордо рассказывала о том, что уже сдала один экзамен в педагогический, а Лида все буравила глазами ее отца. В конце концов тот поднялся из-за стола и махнул ей идти за ним во двор. Закурил, выдохнул густой дым.

– Тут такое дело, Лидок, – сказал он низким тихим голосом и заглянул ей за плечо убедиться, не подслушивает ли их кто-то из его семейства. – Экспертиза не нашла никаких неисправностей в самолете…

– Что это значит? – Сердце у Лиды вдруг тревожно заколотилось.

– Ну, что… Сначала ведь на Михалыча дело хотели завести о халатности, он же механик, что-то недосмотрел, выходит.

Лида от испуга отступила на шаг назад.

– Да… – протянул Георгий Федорович. – А ты не слышала разве? Он от нервов даже в больницу попал. Сильно переживал… Очень мы поэтому экспертизу ждали. И вот пришли результаты.

– Дядя Георгий, я совсем ничего не понимаю, – призналась Лида.

– Господи… Да как тебе сказать-то… В общем, с самолетом все было в порядке. Неисправностей не было.

– Но… Он же упал! Папа же разбился. Значит… Значит, была другая причина! Может, горючее закончилось – течь в бензобаке? Или птица попала в винт? Папа рассказывал, такое бывает.

Георгий Федорович смотрел на нее так, будто она сильно болела и ему было ее жалко, он кивал и ничего не говорил. Потом вздохнул и сказал:

– В общем, с Михалыча все обвинения сняли, дело закрыли. И… не будет компенсации, Лида.

– Как так, не будет? – задохнулась она, а Георгий Федорович затушил окурок о старую консервную банку и сказал:

– Ты иди домой, Лидок. Мамке скажи, мы с мужиками сделали, что могли и даже больше. Чтобы еще вам не пришлось за самолет… В общем, иди, Лидок. Ступай, милая.

Она пошла домой как во сне. Все в том же кошмарном сне, который начался тогда вечером со слова «беда» и никак не хотел заканчиваться – из него невозможно было выбраться. Она не хотела и не могла верить. О чем говорил дядя Георгий, может, она его не поняла? Конечно, она все не так поняла! Чтобы папа сам… Ее бросило в жар. Она прошла до конца улицы, а потом резко остановилась и посмотрела по сторонам. Она стояла как раз возле местной больницы. Пару минут потопталась на месте, потом поднялась по деревянным ступенькам, потянула на себя тяжелую деревянную дверь, зашла внутрь, вдохнула запах хлорки и слез, прошла к дежурной и спросила, где найти главного врача. Ей показали. Она прошла по коридору, зашла в кабинет, поздоровалась и сказала, что хочет устроиться на работу. Нет, у нее нет специального образования. Да, у нее есть аттестат. И золотая медаль. Главврач на минуту снял очки и внимательно оглядел худенькую решительную Лидочку. Потом переспросил, хорошо ли он ее расслышал. Она хотела устроиться на работу сюда, в местную больницу? Да. Без специального образования? Да. И она понимает, что он может предложить ей только место санитарки или уборщицы? Она понимает. Но… с аттестатом и золотой медалью? Может, она все-таки пойдет куда-нибудь учиться, ведь с ее данными перед ней распахнут двери лучшие университеты страны. Может, даже московские. Нет, Лидочка твердо знала, чего она хочет. Она приняла решение. Ей нужна работа, сказала она. Санитаркой ее вполне устроит.

Ей выдали серый халат, и она даже улыбнулась – сложно было подобрать одежду, которая больше подходила бы к одинаковым серым дням. Теперь у ее дней не было названий, они все были как один – бесконечный мучительный день. Она мыла, скребла, перестилала грязное белье, подмывала, выносила судна, иногда кого-то кормила с ложечки, слушала чьи-то истории, но как будто не понимала и половины происходящего, как будто ее занесло на чужой берег, где все говорили на непонятном языке и делали странные вещи, а как вернуться обратно в прошлое, к своим берегам, она не знала. То ли мосты сгорели, то ли все корабли отправились на другую сторону океана. Каждый день она возвращалась с работы, и на нее дежурно срывалась мать, Мишенька опять болел, капризничал, она все ждала, когда же он подрастет и будет ей хоть какой-то поддержкой и радостью, будет любить ее и гордиться старшей сестрой, а он рос и становился вредным злобным ребенком, и каждый раз кусался, царапал ее и выдирал волосы, когда она просто хотела его приласкать. Мать никогда не делала ему замечаний. Виновата во всем и всегда была Лида.

Единственное, что помогало ей держаться, – она очень ждала весточки от Лени. Он же должен был получить ее телеграмму! Она отправила ему еще пару писем и новую телеграмму со своим адресом, чтобы он ей написал. Но он молчал. По глупости она как-то пожаловалась матери – больше было некому, все ее подружки разъехались кто куда – кто поступать, кто замуж в соседние деревни или дальние города. Но вместо поддержки получила целый ушат грязи и злобы. Как будто мало ей было грязи на работе. Мать весь вечер самозабвенно орала о том, что все мужики одинаковы, что все изменяют, что все подлые и доверять никому нельзя, а потом пытала Лидочку, не было ли у них уже «чего», потому что если было, то… Лидочка не стала допивать чай, встала и ушла в свою комнату, достала из чемодана Ленину перчатку, легла на кровать и прижала ее к лицу. Из кухни еще долго доносились крики про «порченый товар» и «проклятых кобелей». А она лежала и думала, почему же он не пишет. Он не мог исчезнуть, узнав о том, что у нее случилось. Ведь если бы он знал…

Если бы он знал, он бросил бы все и примчался к ней в тот же день. Если бы на свете было меньше людей, которые так рьяно желают другим блага.

Тот бланк, на котором Лидочка написала первую телеграмму, Сима сразу же показала ее матери. Та прочла текст, выразительно посмотрела на Симу и, глядя ей в глаза, разорвала бланк на мелкие кусочки.

– Он ее не получит, – сказала она, и Сима оторопела от ее сурового взгляда и оттого, насколько трезво и твердо Катерина говорила – все-таки у нее было такое горе. – Лиду мою этот москвичок не получит. Я костьми лягу, но ее не пущу, поняла?

Сима кивнула.

– Если еще что-то такое от нее или от него будет – сразу порви или спрячь. Все проверяй, ничего не пропусти, я в долгу не останусь.

Она поправила на голове черный платок, резко развернулась и ушла в дом, а Сима рьяно кинулась исполнять ее приказание. Через пару дней на почту приковыляли две старушки, баб Муся и баб Нюся, тетушки Леонида. Идти было далеко, но они все-таки дошли. Обе тяжело дышали, одна из них плакала и вытирала батистовым платком морщинистые щеки. Они хотели подать телеграмму племяннику, он прислал им вчера «молнию», волновался о своей девушке, а у нее ведь даже нет его адреса, и такое горе, такое горе… Они признались, что хотели пойти туда, поговорить с Лидой, да разве сейчас там до них есть кому дело, горе же там, похороны… Да и Катерина никогда их особо не привечала. Все это они, перебивая друг друга, вздыхая и всхлипывая, рассказывали душевной дежурной по телеграфу – Симе, та сердобольно слушала, качала головой, кивала и даже налила им по стакану воды из графина. Надо ли говорить, что их телеграмма тоже не нашла адресата, как и все те письма, которые Леня присылал Лидочке почти каждый день. Она тоже по-прежнему писала ему каждый вечер, но отправила только два или три письма на Главпочтамт «до востребования», а остальные стала складывать. Стопка неотправленных писем росла у Лидочки в чемодане, а стопка неполученных от Леонида – в сумке у Симы. Когда она становилась слишком пухлой, Сима отдавала письма Лидочкиной матери, и та бросала их в печь.

Время шло, становилось еще гуще, еще темнее, и чувство долга в Лидочке все росло, пожирало и ее любовь, и ее саму. Столичную студентку, красавицу и хохотушку безжалостно выживала уставшая санитарка в сером халате с потухшим взглядом. Писем не было, Леня не приезжал. Папы не было, папа ее бросил. А больней и страшнее всего было то, что он сам так решил. Значит, она не была «самой лучшей», значит, она не стоила того, чтобы ради нее остаться на этом свете. Так может, она не стоила и Лени?

Спустя примерно месяц после гибели отца, когда она немного пришла в себя, она все-таки не выдержала и побежала домой к баб Мусе и баб Нюсе. У них же наверняка был Ленин адрес. Но дом оказался закрыт, а на хлипкой калитке висел амбарный замок. Сидящие на соседской лавочке старушки рассказали, что сестры, оказывается, уехали. Да-да, их забрал к себе младший племянник, брат Лениного отца. Заботливый мужчина, приличный, добрый, цокали они языками. Да и, понятное дело, Мусе и Нюсе на старости будет лучше в теплой городской квартире да с родней. Повезло им, кивали соседки, повезло…

Последняя ниточка оборвалась. Осталась только перчатка. Теплый мех пока еще прятал в себе Ленин запах.

Николай. Леонид. Тогда и сейчас

– Лень, а давай еще возьмем бутылочку хорошего виски? Вон там дьюти-фри, смотри. Да и тут тоже, глянь, тут везде сплошные дьюти-фри. Ленька, мы в раю!

– Да не кричи ты, будто в первый раз в аэропорту, честное слово. Зачем нам тащить с собой виски, когда ты отель забронировал, где все, что можно, включено и подключено?

– Вот ты стал нудный! Ты прям испортился. Нудный и занудный. С кем я лечу? Где мой лучший друг? Ты его куда дел? Придушил? Что там тащить, один литр. У тебя и вещей уже нет, чемодан в багаже. А это, кстати, что там у тебя к пузу прицеплено? Вон, под футболкой? Барсетка, что ли? Ну-ка, покажи.

– Коля! Прекрати сейчас же, не трогай меня.

– Не, серьезно? Ты стащил из лохматых девяностых барсетку? А-ха-ха!

– Это не барсетка, и нет у меня никакого пуза. Не ори на весь аэропорт. Еще не выпили, а уже буянит. Это, чтоб ты знал, специальная поясная сумка, мне ее когда-то еще Зина купила где-то в Германии, что ли. После того, как я пятые ключи и третий паспорт потерял. А теперь у меня все всегда с собой. Видишь, как удобно. На пузе… Вот скажет тоже. На себя бы посмотрел…

– Ну, ладно! Нет у тебя пуза, не бухти. Документы к себе пристегнул, как дед старый. Все-все! Молодец, хвалю и тебя, и Зину, а теперь пойдем в магазин. О, смотри, там у них и очки есть от солнца. А я как раз не взял, эх, раззява я. С утра по-быстрому все в ванной сгреб, бритву, одеколоны, а про очки забыл. Тамара так прицепилась, что я готов был голым и без чемодана умчаться, лишь бы скорее.

– Это ты поэтому на улице торчал, когда я за тобой приехал? И давно ты там в кустах заседал? Между прочим, это мы из-за тебя приперлись сюда за четыре часа заранее. Что-то у вас как-то не особо ладится в последнее время с Тамарой? Или мне показалось? Или не спрашивать? А? Коль? Ну ты куда опять пошел? Стой! Да подожди ты меня!

Они шли по огромному аэропорту на этот раз полноправными пассажирами. Сегодня все было по-другому. Они сдали багаж, забрали посадочные, прошли паспортный контроль и вот, бродили по свободной зоне, пока наконец-то не осели в ирландском баре. Николай долго выбирал место получше, чтобы непременно было видно табло с рейсами: мало ли, чтобы не пропустить начало посадки. Он сто раз пересаживался со стула на стул, то включал, то выключал телефон и устроил настоящий допрос бармену относительно ассортимента крепких напитков. Леонид был на редкость спокоен, доволен и только иногда отшучивался. Однако тема Тамары не растворилась в воздухе, Николай сам завел разговор, сделав пару глотков. Вокруг стоял уютный шум, время от времени объявляли чьи-то рейсы, пассажиры приходили, уходили, все время что-то менялось, и во всем этом постоянном гвалте и чужом движении два старых друга будто оказались совсем одни. Идеальная обстановка для разговора по душам – в дороге. Как будто нигде.

– Ты понимаешь, какое получилось дело, – начал он. – Ты сейчас, конечно, скажешь, что я подкаблучник и все такое…

– Не скажу.

– Да и не надо. Я тебе сам скажу. Я подкаблучник. Да, Леня, я подкаблучник. И знаешь, я всю жизнь повторял это с гордостью, честное слово, больше того, я мечтал быть подкаблучником. С детства. Все хотели велосипед, а я – жениться, и чтобы непременно в подкаблучники. Как в танковые войска, ага. Потому что, когда ты правильный подкаблучник, это не значит, что тебя унижают, придавливают, ущемляют, заставляют что-то делать насильно, нет. Правильный подкаблучник – это тот, который на все готов для своей жены. Он все для нее может. А это же силища. Это и есть мужик! Подкаблучники, они все крутейшие мужики. Они всё могут и вообще, и в частности. Хоть для страны, хоть в мировом масштабе. А для жены – особенно. Чего бы ей ни захотелось. Чтобы только была счастлива. Наряды, цацки, поездки, да хоть Луну! Хочешь Луну, моя красавица, – вот тебе Луна. В подарочной упаковке, с бантиком. Держи, дорогая, тебе. И вот когда она эту Луну распаковывает, бумажки хрустящие разворачивает, в которые Луна завернута, – ты ж старался, в самом дорогом месте ее достал, Луну эту, – и вот ты в этот момент сидишь и ждешь ее счастливой улыбки, чтобы глазки у нее загорелись, чтобы румянец по щечке побежал, чтобы она… знаешь, бросилась к тебе на шею и целовать тебя, и тискать, и обниматься. Вот ради всего этого… можно и Луну с неба.

– Ради благодарности?

– Ты знаешь, я тоже думал, что ради благодарности, но нет. Ни при чем тут, Лень, благодарность, мне не надо говорить «спасибо, я тебе очень благодарна», даже если искренне, мне нужно именно это, когда без слов – когда глаза горят и на шею. Всплеск какой-то, порыв. Ради этих чувств. Много разве у нас в жизни поводов, чтобы – бах – показать чувства? Не сказать про них, а показать. Ярко так, честно. Как фейерверк. Я ведь всегда за то, чтобы по-честному, Лень, ты меня знаешь. Не люблю врать, да и не умею, на лбу сразу все написано. Хотя пару раз в жизни соврал, да, но там по-другому нельзя было, а в любви никогда не врал, нет. Радость должна быть честная, любовь честная. Честное счастье. Да пусть маленькое, мещанское, но счастье же, Лень. Вот это самое: когда она к тебе на шею, потому что по-другому не может, потому что она же в этот момент счастлива. И вокруг как будто фейерверк, наш собственный. Да и это на самом деле не самое главное… Что-то я навертел сейчас, да?

– Есть маленько. Запутать меня хочешь? Я вообще-то тоже уже выпил.

– Сейчас, подожди, самое главное. Этот весь фейерверк, когда глаза, когда щеки горят, – это все бывает, знаешь, когда? Только когда она тебя любит. А говорить ничего не надо. Тем более вот это дежурное: «Да, я тебя тоже люблю». Или «спокойной ночи, любимый», а сама отвернулась и маску на лицо. Любовь, она же вот в этом…

– Когда к тебе на шею, я понял.

– Когда на шею, да, а еще когда шла куда-то, а потом вдруг вернулась и поцеловала… Просто так. Когда ты заснул, а она тебя гладит потихоньку или укрыла потеплее. Когда смеется, хотя ты ничего особо смешного не говорил, но она так тебя любит, что не может не смеяться. Хоть и шутки твои дурацкие, и сто раз она их все уже слышала. А смеется. Потому что хорошо ей с тобой. Было у тебя ведь такое, да?

Леонид смотрел в сторону и ничего не говорил.

– Знаю, что было. У тебя как раз и было. А я все только мечтал. Чтобы смотрела на меня и светилась. Чтобы шуткам моим смеялась. А если я приходил весь загруженный, весь в проблемах, то мог бы ей рассказать, поделиться. На мне же огромная корпорация, Лень.

– И тебе надо, чтобы Тамара выслушала, сказала, что понимает, и пожалела?

– Не, Лень. Чтобы молча взяла и разделась. А можно даже не раздеваясь. Выслушала, сняла бы трусики, расстегнула бы мне штаны и… И к чертям бы собачьим улетели бы все мои проблемы.

– Тихо-тихо, я и не знал, что ты у нас такой герой-любовник! Тут дети, а ты прям разошелся.

– Нет тут никаких детей. Тут бар. Я работал всю жизнь как… как…

– Как вол?

– Нет, Лень, как баран. И все ради нее, а потом ради детей тоже. Я всегда надеялся, вот я приду с работы, поздно, я устал, а она ждет меня, смотрит в окно и бегом бежит вниз по лестнице меня встречать. Просто потому что рада. Соскучилась.

– Коль, ну куда ей сейчас бегать, она ж не девочка уже.

– Да она и девочкой ни разу не бегала… Знаешь, наверное, с самого начала у нас не так все пошло. А я, дурак, ничего и не понял. Мы как поженились, она стала вести себя как принцесса. Ну, а я подыгрывал. Думал, это просто в шутку. Потом вдруг шутки начались уже в мой адрес. Такие, знаешь, на грани…

– Да знаю я Тамарины шутки.

– Вот-вот. И я все время думал, да ну, ладно, просто такой характер, просто такая у нас манера общения: я козел, она принцесса. Игра такая. Любим друг друга до обморока, но притворяемся. Подкалываем. Может, это ее, грешным делом, заводит, в конце концов? Такое я даже думал.

– Если она будет днем тебя унижать, то это намек на что-то эдакое ночью? Серьезно? Так вот это что у вас, оказывается!

– Да ну тебя к лешему… Вообще не так это у нас! Это у других, наверное, так. А у нас днем унижать и обзывать, а ночью наорать и отправить спать на раскладушку. Вот как-то так у нас всю жизнь. Что-то виски крепко тут заводят, в этом аэропорту.

– Тогда это странная игра.

– Угу. Один все время проигрывает, а второй – королева.

– Слушай, ну ты мне рассказывал, конечно, всякое было, но потом как-то все налаживалось?

– Да ничего не налаживалось. Это я только рассказывал. Знаешь, как в штрафбат я попал. Два раза только было, когда она «понормальнела», потеплела ко мне. Это когда я ее папашу из тюрьмы вытаскивал и когда мать ее отправлял в Германию на операцию.

– Да, папаша ее сильно тогда отличился с этой приватизацией. Что они там приватизировали, корабли?

– Ага, крейсеры целые. Вот времена были с этими ваучерами. Кто-то свой за бутылку водки продал, а кто-то, вон, заводы-пароходы прикарманивал. Папаша Тамаркин от жадности с кем-то влиятельным поделиться не захотел, вот и подставили его хорошенько. Лет на двадцать бы загремел, как пить дать.

– Так только за спасение папочки, царство ему небесное, Тамара тебе благодарна должна быть пожизненно.

– Вот ты опять за свое с этой благодарностью. Мне не надо благодарности, Лень. Мне надо, чтобы меня любили. Когда по-настоящему любишь, ты же не скажешь: «А, Луну принес, ну спасибо, конечно, но я вообще-то другую хотела, другого цвета». Когда любишь, тебе главное не Луна, главное – чтобы ты не расшибся, пока за ней лазил. Но я все на ее характер списывал. Генеральская дочка, избалованная девчонка, просто привыкла так себя вести. Я надеялся… Думал, она вот так, по-своему, меня любит. И я же старался, Леня, я очень старался. – Он достал из кармана телефон, глянул на экран, поморщился и снова убрал его. – Знаешь, что она сейчас делает? Деньги тратит. Слышишь, телефон у меня пищит все время в кармане? Это мне эсэмэс-ки приходят из банка. От нее, заметь, ни одного сообщения. Как я тут, доехал, не доехал. Я не прошу ее отчитываться, но ты хоть напиши: «Милый, я платьице купила, спасибо…» Да и «спасибо» мне не надо! Просто напиши про платьице, да хоть про что, хоть чашку чая мне свою сфоткай, поделись со мной! – Он со стуком поставил на стол пустой стакан. – Ладно, чего я разнылся. Ты уже пожалел, небось, что со мной в отпуск собрался?

– Дурак ты старый, Коль, как я могу такое подумать. А про Тамарку твою мы сто раз говорили. Я сам, бывало, еле сдерживался. Как-то даже на место ее поставил, когда она уж очень разошлась при чужих людях тебе гадости говорить, так ты меня потом еще и выругал.

– Помню… Ее защищал… Да что уж теперь. Любовь – она ведь одна на всю жизнь дается. Так я всегда думал. Что мне дали, то и дали. А я это очень берег. Любовь, семья… Я очень берег… – Он помолчал, махнул бармену, тот поставил перед ними новые стаканы. – Как бы тебе объяснить… Знаешь, некоторые люди, когда покупают новую мебель, дорогущий какой-нибудь кожаный диван, страшенный такой, итальянский, за кучу денег, так вот, они с него целлофан не снимают, защитную эту пленку. А страшно потому что снять. Мало ли. Диван-то дорогой. Вдруг пятно. Вдруг испортится, поцарапается. Вот это моя жизнь, Лень. Я как дурак просидел всю жизнь на краешке дивана в целлофане. Боялся ссориться, боялся скандалить, боялся испортить… А сейчас уже и портить ничего не осталось, и пересаживаться куда-то тоже уже глупо. Куда нам бежать и рыпаться, когда восьмой десяток не то что разменяли, а ополовинили почти. Но я и не жалею ни о чем. Хотя нет, вру. Жалею. – Он помолчал. – Когда дети совсем маленькие были, она не разрешала мне их на руки брать. Мол, нельзя к рукам приучать, иначе она с ними потом намучается, если они избалуются и все время будут на руки лезть. А у нее ведь всегда куча нянек была, когда она мучилась? Но мне она все равно запрещала. Может, она меня так наказывала… Не знаю. Еще игрушки иногда ломала, которые я им приносил. Я же все работал, работал, мало их видел, хотел подарками порадовать, а она их ломала… От обиды, что ли, на меня? За то, что времени им всем мало уделял? Но я ведь разрывался между ними и работой, а дома тоже метался – то ли Тамару утешать да баловать, то ли детей. Детям, конечно, меньше времени доставалось. Не знаю, что она им про меня говорила… Так я много пропустил. Так жалею теперь, больше всего жалею, что тогда их мало тискал, мало носился с ними, мало на санках катал, мало они у меня на руках засыпали, мало было всего этого, мало… Я всегда ждал, хоть бы кто из них ночью проснулся, – сразу вскакивал и носил на руках, пока Тамарка спала. Она даже не просыпалась, когда они плакали. А теперь вот… Выросли.

– И Николашей зовут.

– Замолчи, умоляю тебе. Хоть про это не надо.

– Прости. Больное место. Но нянчиться ты же с внуками можешь. Дети только рады будут.

– Внуков вижу редко. Я работаю, дети работают. Внуки – это уже не то.

– А я вот хочу внуков. Ужасно хочу внуков! Знаешь, детей никогда не хотел. И не хочу. И совсем не жалею, что не завел их. Но внуков хочу, прямо сердце щемит. Вон, слышишь, кто-то кричит: «Бабуль, бабулечка!» Чья-то внучка. Завидую. Из меня бы получился отличный дед.

– Да, старик. Тут у тебя проблемка посерьезней моей. Внуков без детей забацать… сложно. Дети – это все-таки важный промежуточный этап. Давай за них и выпьем! Все равно у меня хорошие дети!

Он наконец рассмеялся, а Леонид выглянул из-за перегородки, которая отделяла бар от бурной жизни аэропорта, и тут сердце у него вдруг взлетело куда-то прямо в горло и застряло там. Он захотел крикнуть, но онемел и окаменел, и только через минуту вскочил со стула, напряженно вглядываясь в толпу.

– Лень, ты чего? Наш рейс разве объявили? – Николай тут же надел очки и стал изучать табло. – Так я ничего не слышал…

Леонид сделал пару шагов, потом остановился, некоторое время простоял там, потом вернулся на место и опустился на стул напротив своего старого друга.

– Чего там такое? – снова спросил Николай.

Леонид ничего не сказал, только залпом выпил остатки виски, поставил на бумажную подставку стакан и уставился на пустое донышко. Он не знал, как это можно было объяснить, да и объяснять пришлось бы слишком долго. И Николай все равно поднял бы его на смех или заставил бы записаться к психиатру. Так что он промолчал. Но он готов был поклясться, что в толпе пассажиров он только что своими глазами видел ее – Лидочку. Точно такую же, как тогда, в тот день, когда они расстались больше пятидесяти лет назад. Только не морщинистую старуху, а юную стройную девчушку. Она не изменилась, она была прежней! И он готов был дать голову на отсечение, что это точно была она. Ему не могло показаться.

Он помнил ее, каждую черточку, каждую мелочь в ней, все до единой веснушки. Родинку на указательном пальце, непослушный завиток на левом виске – не в ту сторону, поперек всех остальных ее кудряшек. Он не мог похвастаться отменной памятью на лица, но свою Лидочку он помнил. Ведь каждую ночь почти пятьдесят лет он брал ее на руки и уносил от дождя. А наяву столько раз пытался найти ее, но каждый раз что-то или кто-то возникали на его пути железной стеной.

Конечно, тогда он не смог ждать слишком долго. Никаких телеграмм он так и не получил, а про «до востребования» на Главпочтамте узнал слишком поздно, когда Лидочкины письма уже отправили обратно. Спустя пару месяцев его дядя перевез к себе тетушек, и Леня собрался навестить их в первые же выходные. Родители Леонида жили в Подмосковье, а дядя с семьей – в Королеве. Отец вызвался подвезти его, он только купил новый автомобиль и ужасно им гордился. Они решили выехать пораньше, но в утреннем тумане на проселочной дороге в них влетела встречная машина. Отцу удалось вовремя вывернуть руль, они выжили, только в тот день вместо визита к тетушкам Леня отправился на больничную койку со сложными переломами обеих ног. Он маялся не от боли, а от тоски по своей потерявшейся любви, уговаривал родителей и родственников поехать и узнать, что случилось с его девушкой, но все эти люди были взрослыми, мудрыми и правильными, у них был жизненный опыт. Они все искренне желали Лене блага. В его возрасте надо думать об учебе, будущей работе и здоровье, считали они. Все эти девушки, говорили они, никуда не денутся, ты найдешь себе таких еще миллион. Парню надо нагуляться, повторяли они. А Леня измучился, извелся, похудел и совсем перестал спать, он не мог думать ни о ком, только о ней, он готов был бежать к ней на край света, но попробуй бежать, когда к ногам в прямом смысле привязаны пудовые гири. Между ним и Лидочкой было расстояние, время и люди… Иногда это может быть самым сложным испытанием – люди, которые знают, как правильно.

Тем временем мать Лидочки становилась совершенно невыносимой. По утрам она так и продолжала носить на кладбище завтраки, но, поставив на могилку традиционную рюмку для покойника, накрытую куском черного хлеба, она все чаще стала наливать и себе и после этого уже не просто рассказывала погибшему мужу о своих мыслях, делах и событиях в поселке, нет, теперь она ухитрялась ссориться с ним даже на кладбище. Когда мать, сидя у могилы на лавочке, распалялась все больше, кричала и грозила пальцем фотографии с черной лентой, Лидочка поначалу пыталась ее урезонивать, а потом просто уносила Мишеньку подальше и гуляла с ним по кладбищенским аллеям, над которыми в утренней тишине раздавались материнские гневные крики и вопли разбуженных ворон.

Мать срывалась теперь по любому поводу и на ней, и на Мишеньке. У нее в голове что-то сдвинулось. Ребенок, который обязан был удержать загулявшего мужа, не справился и не удержал его, но всю злость мать вымещала на Лидочке. Как будто она была виновата абсолютно во всем. Что бы она ни делала, она всегда раздражала, разочаровывала и выводила мать из себя. Когда Сима в очередной раз принесла Катерине толстую пачку писем от Лени, та привычным жестом бросила их в печь, вытерла о фартук руки, села за стол и спросила:

– Бланк у тебя есть?

– Телеграммный, что ли? Найдется. – Сима пока не понимала, что задумала ее подруга.

– А адрес этого гастролера?

– Что за гастролер?

– Не прикидывайся! Москвича этого, гаденыша, упыря этого, которому дочка моя понадобилась.

– Катя, да что ты взъелась-то так на мальчишку? Может, он и неплохой, может, и помощи как раз от него было бы вам.

– Какой он неплохой? Нищий он, такой же, как мы! Помощь какая от него? Студентишка! Лидку увезет, кто о нас заботится станет? Хочешь, чтобы я тут пропала с ребенком? Это ты мне, между прочим, насоветовала рожать, а теперь вот! Кому я нужна с прицепом?

– Катя, Катя… Ну кто же знал… – Громкая тучная Сима втянула голову в плечи, опасаясь подружкиного гнева. – Я же как лучше хотела. Да и Мишенька какой ладный получился, весь в отца, царствие ему…