Текст книги "Ляля, Наташа, Тома (сборник)"

Автор книги: Ирина Муравьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Придется, дорогой, – ледяным голосом отвечала дочь. – Придется спрашиваться!

Зять выскакивал в столовую, взъерошенный, похожий на большую озверевшую лошадь, вставшую на дыбы. Громко хлопал дверью и убегал в институт, не позавтракав. Мариша выплывала через полчаса, уже одетая, подкрашенная, нежно пахнущая французскими духами, садилась пить кофе, оттопырив перламутровый мизинец. Прихлебывала, недобро блестя глазами, щурилась в открытое окно. Назревало что-то неприятное. Все чаще ему хотелось исчезнуть из дому, квартира перестала радовать, зять вызывал тошноту, Люда – раздражение. Повадилась звонить дура-генеральша, давать советы, рассуждать о жизни тоном жэковской активистки. Он терпел, вежливо переспрашивал, вежливо соглашался. Потом началась бессонница. Ночью все как-то особенно цепляло за нервы: и постанывание собаки, и Людин храп, и дождь за окном. Теперь он старался звонить в Калугу каждый день. Закрыв глаза, слушал ее голос, представлял, как она смеется, сердится, поправляет рукой волосы. «Мивая моя, – чувствуя, как все внутри заходится от нежности, шептал он. – Скоро встретимся, не огорчайся, мивая…»

На ноябрьские им неожиданно повезло. Люда решила прокатиться в Ленинград на юбилей подруги, а генерал отправил «детей» в дом отдыха для высокопоставленного военного состава. Он остался один на целых четыре дня. Это было подарком неба, прыгать хотелось от радости.

– Ты можешь приехать? – умоляюще говорил он в трубку. – Придумай что-нибудь! Это же никогда не повторится!

Он взял за правило никогда не спрашивать ее, что происходит дома, как ей удалось приехать в Москву или встретиться с ним в Калуге, прогулять работу, вернуться поздно вечером. Единственное, о чем они иногда заговаривали, были дети. Он так гордился Мариниными успехами, что трудно было удержаться и не рассказать ей, какая у него умная, чудесная дочка.

– Вырвешься? – настаивал он и теперь. – Сможешь приехать? Приедешь?!

И наконец услышал:

– Хорошо, я постараюсь.

Когда он встречал ее на вокзале, шел мокрый мелкий снежок, быстро темнело. Она была бледнее обычного и казалась уставшей.

– Все в порядке? – быстро спросил он, целуя ее и подхватывая дорожную сумку.

– Да, – уклончиво ответила она. – Надеюсь, что пока все в порядке…

Машины обдавали прохожих бурым месивом. На Беговой, у самого поворота к дому, стояли «Скорая помощь» и небольшая кучка любопытных: только что задавило пьяного. Выскочил как-то неожиданно и угодил прямо под колеса. Два санитара пронесли мимо носилки с телом, накрытым белой простыней.

Лифтерша в сером пуховом платке осмотрела ее недружелюбно и внимательно, с головы до ног. Он тут же нашелся, поздравил старуху с наступающим, пошутил, вытащил из кармана плитку сливочного шоколада. Лифтерша расплылась в беззубой улыбке: «Да что вы, ей-богу! Я его и не ем, шоколад-то!» Дог восторженно, как всегда, бросился навстречу, облизал его лицо и принялся обнюхивать незнакомую женщину. На секунду в выпуклых собачьих глазах мелькнуло удивление: как ему, частичке семьи, преданному Люде и Марине, реагировать на это появление? При виде старинной мебели, зеркал и камина она сначала откровенно удивилась, а потом, как была в пальто, опустилась в кресло и залилась смехом.

– Что? – счастливо спросил он, обнимая ее и стараясь расстегнуть крючок на воротнике. – Что тебя так насмешило?

– Господи! – сказала она. – Сколько игрушек! Теперь я понимаю…

– Что? – переспросил он, делая вид, что не догадывается. – Что понимаешь?

– Эта квартира… Да ты же весь в этом!

– Ах, квартира, – отмахнулся он. – Но я всю жизнь мечтал быть архитектором, и квартира как бы кусочек моей мечты, такие вот маленькие изобретения…

Она прошла в розовый Людин будуар, постояла, осматриваясь, и вдруг взяла с подзеркальника их большую семейную фотографию: сияющий папа, темноглазая хорошенькая мама и кудрявая, с огромным бантом дочка. Он осторожно вынул фотографию из ее руки:

– Не обращай внимания, все это неважно…

Обнял ее, увлекая за собой прочь из розового будуара в смежный с ним кабинет.

Несколько лет назад он бросил курить. Отвыкал от этого долго и тяжело. Ночью курить вдруг опять захотелось. Он осторожно встал, посмотрел на ее слабо белеющее в темноте лицо и пошел в Людину комнату за сигаретами. Нашел в ящике стола неначатую пачку. Открыл ее, закурил. И вдруг опомнился. Затянулся еще раз, последний, и резко погасил сигарету. Вернулся в кабинет, лег рядом с ней, поправил подушку. Шелковистая родинка была возле самых его губ.

«Дети» вернулись из дома отдыха еще более раздраженные и явно недовольные друг другом. Вечером зять исчез. На все вопросы Марина только презрительно пожимала плечами, потом грубо оборвала их:

– Оставьте меня в покое!

Пошла к себе в комнату и легла спать. Люда требовала, чтобы он немедленно звонил генералу: может быть, зять там. Он колебался. Людина шея пошла красными пятнами:

– Тряпка ты, и ничего больше!

Ночью зять ввалился в дверь совершенно пьяным. Этого они не ожидали. Генеральский сын смотрел мутными глазами, покачивался и бормотал:

– Ну, чего не видели? Будите свою б…, поговорить надо…

Кое-как они вдвоем стянули с него дубленку и уложили спать на диване в столовой. Квартира наполнилась тяжелым водочным запахом. Утром разразился шумный скандал. Протрезвевший генеральский сын кричал на хмурую, кутающуюся в мохеровый платок Маришу:

– Нечего нам выяснять! Клоуна из меня решила сделать – не выйдет! Другого ищи идиота! Я у тебя каждую трешку выпрашивать не намерен! Шкаф от барахла ломится, все ей мало! Я не для того женился, чтобы по стройкам таскаться! Пусть на тебя другие калымят!

Мариша слушала вроде бы спокойно, потом яростно блеснула темными глазами и хрипло произнесла только одно слово:

– Убирайся!

– И уйду! – проревел зять, не попадая в рукава дубленки. – Только ты меня и видела, цыпочка!

Он с грохотом собрал свои вещи, вызвал отцовского шофера:

– Чтоб через пять минут, Петрович, был на Беговой!

Выбежал не простясь, хлопнул дверью. В разгар ссоры они с Людой попробовали было вмешаться:

– Ну что вы, ребятки, разве так можно? Давайте спокойно поговорим!

Но Мариша так злобно цыкнула: «Да заткнитесь вы!» – что они переглянулись расстроенно и замолчали.

Вечером дочь нарядилась, ярко накрасила губы и куда-то ушла, а он не выдержал, позвонил генералу. Марина все казалась ему маленькой девочкой, которую незаслуженно обидели, и теперь ему, отцу, надо за нее заступиться. Генерал долго пыхтел, видимо, собираясь с мыслями, потом проговорил гулко:

– Нечего нам обсуждать, моему сыну жидовня не подходит!

Вся кровь бросилась в голову.

– Что ты сказал, мерзавец?

– Померзавь мне еще, – пригрозил генерал. – Шлюху воспитал, теперь и расхлебывай! Вову я от вас выписываю и добром предупреждаю, если…

Не дослушав, он бросил трубку. В висках стучало. Ночью у нас на Плющихе раздался звонок:

– Свушай, этот тип сказал мне такое… Я убил бы его! Какие подонки, свушай!

– А ты чего ждал? – мрачно отрезал мой отец, чувствуя, как леденеет кожа на затылке. – Чего ты хотел, когда рвался в эту клоаку?

Утром Люда начала пылесосить, отодвинула диван в кабинете и обнаружила женскую шпильку. Она ворвалась в кухню, где он мрачно допивал кофе, готовясь идти на работу.

– Это что такое? – со свистом просипела Люда и затряслась. – Вот как ты проводил праздники!

В другое время он начал бы лгать и изворачиваться, но сейчас нервы были слишком обнажены, внутри все горело.

– Оставь меня, – выдохнул он. – Да, так отдыхал! Отвяжись от меня, слышишь!

Она с размаху столкнула все, что было на столе. Горячий кофе обжег его колени.

– Марина! – закричала она и застучала кулаками в голубую дверь. – Ты слышала, что отец сказал?

Он схватил пальто, портфель и опрометью бросился вон из дому.

Весь день его преследовало чувство, что с головы до ног он облеплен грязью. Грязь была во рту, в горле, в карманах пиджака. Хрустела на зубах, царапала веки.

Гробовая тишина царила в квартире, когда он открыл дверь своим ключом и вошел. Люда и Марина, не в халатах, а нормально одетые, молча сидели на диване в столовой и, по всей вероятности, ждали его возвращения. Ни одна из них не встала навстречу. Только собака, исступленно виляя обрубком серого хвоста, облизала его лицо.

– Папа, – спокойно, не повышая голоса, сказала Марина. – У нас большая неприятность. Мама не может найти свое бриллиантовое кольцо.

– Какое кольцо? – машинально спросил он.

Вместо ответа дочь протянула ему инкрустированную коробочку, в которой Люда держала драгоценности. Одного из больших бриллиантовых колец, полученных когда-то в приданое от скорняка, не было.

– Не понимаю, – растерянно произнес он. – Куда же оно могло деться?

Люда истерически захохотала, пригнув голову к коленям и крест-накрест обхватив себя руками:

– Ха-ха-ха! Нет, я больше не могу! Вы все слышали? Он не догадывается, куда оно могло деться! Привел в дом воровку, спал с ней на моей кровати, а потом удивляется, куда пропала вещь! Ха-ха-ха!

– Замолчи! – закричал он и зашатался. – Замолчи, идиотка!

Марина поднялась с дивана и стала между ними.

– Нет, уж извини, замолчать придется тебе. Сейчас мы решаем. И я хочу поставить тебя в известность, что сегодня утром мы уже поговорили с твоей дрянью, предупредили ее по-хорошему, а завтра, если кольца не будет, мы обратимся в милицию.

– Бог мой! – заревел он. – Повтори, что ты сказала! Вы поговорили? С кем?

Не отвечая, Марина победно поджала накрашенные губы. Он бросился на дочь и со всей силы начал трясти ее за плечи.

– Оставь меня! – злобно вырвалась Марина. – Не смей до меня дотрагиваться! Да, мы с мамой позвонили в Калугу, ей на работу, и предложили вернуть кольцо добровольно!

В глазах у него потемнело, руки и ноги пошли ледяными иголочками.

– Прочь от меня, – прошептал он. – Прочь от меня, вы обе! Не подходите, а то я…

Вдруг он схватил со стола мраморную античную голову.

– Ай! – вскрикнула Люда. – Он нас убьет!

– Прек-рати! – заревела Марина. – Я сейчас «Скорую» вызову!

Он опомнился, поставил голову на место. Губы его прыгали:

– Что вы сказали ей? Как вы посмели, как…

Он не договорил. Маленькая, пухлая, трясущаяся Люда подошла вплотную и изо всей силы неловко ударила его по лицу.

– А ты… Как ты посмел привести ее сюда, в мой дом, на мою постель… Ты обещал… Ты измучил меня, мерзавец! Ты всю кровь из меня выпил! Ни дня, ни единого дня я не была с тобой счастлива! Зачем ты женился на мне? Отвечай! Ну! Зачем? Чтобы получить это?

И она неистово затрясла инкрустированной коробочкой, как африканской колотушкой. В голове его сверкнуло: «Ехать к ней сейчас! Ехать немедленно!»

Вдруг в дверь позвонили. Марина сверкнула на него злыми глазами и пошла открывать. За дверью, запорошенный снегом, в одном пиджаке, стоял зять. При виде Марины его передернуло.

– Возвращаю! – раздув ноздри, театрально крикнул он и бросил ей под ноги бриллиантовое кольцо. – Поиздевался бы подольше, да мараться неохота! Удавитесь же вы из-за стекляшки-то! Смертью кончится! А с меня этих радостей хватит! Сыт по горло! – он провел ребром ладони по горлу и облизнул губы. – Адью! А, кстати, там, в колечке-то, один камень треснутый! Так что брак на браке! Здоровеньки булы!

Круто повернулся и бросился вниз по лестнице, грохоча ботинками. Люда заперлась у себя, Марина у себя. Розовая и голубая двери захлопнулись.

Рано утром он поехал в Калугу. На работе ее не было. Он сидел в машине возле ее дома, не зная, что делать. Первый раз в жизни у него заболело сердце. Оно болело неровно, резкими, глубокими толчками: боль, остановка, опять боль. Потом замерло, затаилось внутри, как живое существо, которому страшно. Внезапно пошел снег, густой, пронзительно-белый, похожий на клочья ваты. Машина постепенно превратилась в кокон. Ноги его затекли. Тогда он сказал себе: «Быва не быва!» И вышел. В подъезде помедлил немного, вытер лицо носовым платком, потопал ногами и решительно нажал кнопку шестого этажа. Лифт остановился, и дверцы раскрылись. Она стояла на площадке в серой шубе и маленькой черной шапочке. Он сделал шаг вперед и, не чувствуя губ, прошептал:

– Прости меня…

Она застонала и быстро вошла в лифт, не глядя на него. Он успел прыгнуть следом, и дверцы захлопнулись. Они стояли рядом в обшарпанной кабинке, испещренной похабными надписями. Лифт остановился, он нажал кнопку последнего этажа, и их опять понесло вверх.

– Ради бога, – повторил он, – прости меня. Я не предполагал такого, я не…

– Что ты, – прошептала она. – Что ты… Ты не виноват…

– Если ты меня бросишь… – не слыша себя, сказал он. – Если так, у меня ничего не останется…

– Что ты, – повторила она и заплакала, прижавшись к нему.

Лифт остановился, дверцы раскрылись. Они сели в белую пушистую машину. Сердце его вдруг перестало болеть, что-то разжалось внутри, отпустило. Она все еще плакала, теперь уже не сдерживаясь, навзрыд. Он взял ее мокрую руку и провел ею по своим глазам. Вчерашние крики, взъерошенный зять, пощечина – все затянулось, поглотилось ровно идущей с неба пронзительной белизной. Он включил двигатель, они медленно поехали по скользкой узкой улице и вскоре оказались на загородном шоссе. Город исчез из виду. По правую сторону вырос густой, весь белый, неподвижный лес. Он остановился на обочине. Выключил фары. Было совсем темно. С мягким шелковым шумом упала с дерева снежная шапка.

– Если ты хочешь, – вжимаясь в ее воротник, произнес он. – Если ты скажешь, мы все это поломаем.

– Что поломаем? – спросила она.

Он чувствовал, что слова застревают в горле, спотыкаются. Пересилил себя и все-таки сказал:

– Всё.

– Господи, – прошептала она. – Господи, что ты говоришь! Разве мы можем? Ты уйдешь из дому? Или я уйду? Куда?

Он вдруг ощутил, что ждал именно этого ответа. В голове как-то сама собой отпечаталась вся его жизнь: Марина, брошенная генеральским сыном, старая, хриплоголосая, измученная Люда, дом, доставшийся с таким трудом, налаженный быт, работа. Куда деваться? Сгорбившись, он смотрел прямо перед собой, в нависшие над стеклом белые тяжелые ветки. И тогда она крепко обняла его, закрыла блестящие от слез глаза:

– Молчи, прошу тебя. Просто молчи. Ничего мы не можем.

2

– Марина будет рожать в больнице для жен дипломатов. Он ее устроил, – с уважением сказал отец за обедом. – Устроил все-таки! Черт знает что!

– Сколько заплатил-то? – бабушка понизила голос.

– Я не спрашивал, – отец пожал плечами. – Я до сих пор не понимаю, как это она опять замуж выскочила!

– Что я вам говорила? – бабушка торжествующе задрала подбородок. – И вышла, и опять выйдет, и еще не раз. На этом не остановится. Он, нынешний-то, кто? Физик, что ли?

– Отец у него физик. С именем. Свой особняк на Ленинских горах. Я ведь не вдаюсь в подробности. Тошнит, как посмотришь на эту жизнь.

– Мадам? – с намеком спросила бабушка.

– Нет, Люда вроде его не трогает. Надоело. Есть деньги, и хорошо. Но Марина! Она с ним не разговаривает. Только: дай, дай, дай! Я повешусь, если наша будет такой же!

– Наша, – твердо произнесла бабушка, – такой не будет. Не в кого.

– А там в кого? – угрюмо пробормотал отец.

Солнце сжигало пыльную листву на деревьях яростно жарким летом семьдесят второго года. Тяжелый огненный туман стоял в воздухе, подошвы прилипали к плавящемуся асфальту. Помню, как-то утром мы поехали купаться в Серебряный Бор.

– Хорошо, мать честная! – жмурясь от удовольствия, сказал он и поплыл. – Эх, хорошо! Рай! – Нырнул, и несколько секунд его не было, потом на поверхности появилась крепко полысевшая и поседевшая голова с восторженными глазами и белозубой улыбкой. – До чего хорошо, а?

«И что это он так радуется? – подумала я, трогая ногой кипяченую серую воду реки. – Все ему хорошо, все замечательно! Какой-то он… примитивный, вот что!»

Он вышел на берег, загорелый, счастливый, накинул полотенце и, радостно смеясь, похлопал по плечу моего растерянного отца, ищущего, куда бы примоститься между колбасными шкурками и клочками промасленной бумаги, усеявшими выжженную траву.

– Что, Ленька? Что хмуришься, старина? Ты попробуй, какая вода! Роскошь! До чего хорошо все-таки!

– Ну, а Марина что? – с семнадцатилетней мстительностью спросила я.

– Мариша? – быстро переспросил он и улыбнулся растерянно. – Маришка у меня рожать собралась. Вот какой животик, – и, округлив руки, он показал, какой животик. – Малышки вы, малышки, скоро уж мамами будете, а для нас, стариков, все равно малышки! – И поцеловал меня.

Марина уточкой переваливалась по квартире, бросая недовольные взгляды в зеркало. Он старался развлечь ее, приносил подарки.

– Спасибо, – равнодушно говорила Марина и небрежно нюхала французский флакон. – Тебе там в холодильнике, кажется, что-то оставили, я не помню. Посмотри.

– Ладно, ладно, – бормотал он. – И есть-то не хочется в такую жару. А ты обедала?

– Мы с Петей обедали в ЦДЛ, за мной машину прислали.

– А-а-а, – радостно усмехался он. – Прислали? А я тебе икру черную принес. Это из заказа.

Пожав плечами, Марина скрывалась за голубой дверью.

– Выйди с собакой, – доносился из-за двери ее низкий голос. – Он с восьми утра не гулял!

Серый морщинистый дог всем видом выражал готовность терпеть и дольше, но он застегивал на нем красный ошейник.

– Пойдем, Джерри!

Шел на улицу, опускался на горячую липкую лавочку в чахлом скверике. На душе было скверно. «Почему она так резка со мной? – думал он о Марине. – Я ведь ей всю жизнь отдал! Что я не сделал из того, что нужно было?» И сразу же перед глазами появлялась другая женщина, та, для которой он невольно жертвовал Мариной. «Но чем же я виноват? – продолжал он. – Я никогда не собирался уйти из дому и бросить ее мать. Значит, ей не в чем упрекнуть меня. А то, что у нас жизнь с ее матерью не сложилась… Так разве я отвечаю за это?» И опять перед глазами появлялась та женщина. «Если бы я знал, чем это будет для Марины, пошел бы я на это?» И терялся. Потом желание увидеть эту женщину и прижать ее к себе заполняло все тело, наливало его знакомой острой тоской. «Ведь уже полтора месяца, – проносилось в голове. – Скоро полтора месяца… Надо вырваться к ней на следующей неделе. Не могу больше. Пусть все катится к черту».

У Люды появилась странная черта: она начала сорить деньгами. Похоже было, что она делала это нарочно, назло ему. Еще одно пальто. И сумку за двести. И сапоги. И норковую шапку для Марины. Разве теперь он откажет?

– Свушай, Ленька, давай учебник напишем? – посмеиваясь, спрашивал он моего отца, пряча глаза. – Я бы с удовольствием подработал немного…

– А что же те родители? – нажимая на слово «те», удивлялся отец. – Почему ты должен все брать на себя?

– Ну, – он тер висок маленькой ладонью. – Они тоже помогают… Но ведь это моя дочка! При чем здесь чужие люди?

Через пару месяцев квартира на Беговой огласилась младенческим криком. Мальчик был большеголовый, большеглазый, беспокойный. Днем он спал, а ночью возился и плакал. Марина не любила вставать, новый зять – физик, человек невозмутимый и отстраненный, предпочитал ничего не слышать, так что вскакивала Люда, брала внука на руки и сонно носила его по столовой, обнажая под незастегнутым халатом полное творожистое тело. Тогда и он выходил из розового будуара.

– Иди поспи, Лю, я с ним побуду.

– Не урони смотри, – раздраженно говорила Люда и передавала ему младенца. – Почти успокоился.

Он бормотал немецкие песенки в пахнущую молоком теплую головку, осторожно покачивал скользковатый шелковый сверток, внутри которого слабо толкались крошечные ноги и локти. Утром гневная Марина блестела темными глазами:

– Я объясняю тебе в сотый раз! Не приучайте его к рукам! Если он будет знать, что к нему никто не подойдет, он сразу перестанет плакать! Вы его балуете на мою голову.

«Гестапо какое-то, – бормотал он про себя, торопливо укладывая портфель и собираясь на работу. – Ребенок разрывается…» На лекциях сильно хотелось спать, он заставлял себя отпускать прежние шуточки, по памяти воспроизводил былые остроты. Сил на поездки в Калугу не хватало.

В пятницу он позвонил ей на работу. На работе как-то смущенно ответили, что она нездорова. Тогда, поколебавшись, он набрал ее домашний номер. К телефону подошла она сама, ответив неузнаваемым, мертвым голосом.

– Что случилось? – встревожился он.

– Сын пропал.

– Как пропал?

– Пропал, – повторила она и задохнулась. – Два дня не можем найти.

– Вы обращались в милицию? – выдавил он.

– Ищут, – произнесла она и замолчала. Потом сказала ровно: – Я не могу.

– Успокойся, – мягко прошептал он. – Ты слышишь меня? Они же в этом возрасте голову теряют. Ну, поехал куда-нибудь, вернется.

И вдруг она сорвалась:

– Замолчи! Что ты меня утешаешь! Легко утешать, когда твоя дочка дома! Нет, если с ним что-то случилось, то это я, я, я!

– Что ты? – испугался он.

– Я, – разрыдалась она, – я стала невменяемой из-за тебя! Я забросила их! Господи! Это меня за грехи…

Она повесила трубку. Через час он позвонил снова. Мужской бас испуганно закричал:

– Слушаю вас! Говорите!

Он молчал. Раздались гудки.

Дома его ждала неожиданная новость. Марина решила не брать академический отпуск, не терять времени даром, и к ребенку пригласили няню.

– Не приходящую, – сказала Марина. – С приходящими одна морока. Живущую.

– Где же она будет жить? – спросил он.

– У тебя в кабинете, – прищурилась дочь. – Где же еще? Это удобнее всего.

– Кому удобнее? – вспылил он.

– Всем, – ласково прошептала Марина. И тут же повысила голос: – Другого места нет.

– Ты что, выжить меня решила? – Он вдруг почувствовал, что у него закололо в кончиках пальцев.

– Ах, – так же ласково шепнула Марина, – ты, кажется, предлог ищешь? Решил изменить жизнь? Пожалуйста, никто не держит!

– Дрянь! – вскрикнул он и запнулся. Изнутри мозга выплыл ее голос: «Потому что твоя дочка дома».

Вошла Люда с внуком на руках. В длинном халате, как всегда. Бледная, измученная, с набрякшими верхними веками. Он наклонился к спящему свертку. Ребенок открыл вишневые глаза. Он поцеловал его и, подойдя к Марине, погладил ее по голове:

– Устала ты, девочка. Я понимаю, ты устала…

На следующее утро – ни свет ни заря – в доме появилась няня. Она была похожа на старуху-сибирячку с лиловыми щеками, у которой он когда-то снимал угол. Огромная, седая, с хитрым, изъеденным оспой лицом. Внесла в кабинет черный, перетянутый веревками чемодан и попросила его убрать со стола мраморную голову.

– Чего на меня чужой мужик пялиться будет, – сказала она и подмигнула Люде. – Захочем – живого сыщем.

Это было в субботу. Что там, в Калуге? Ждать понедельника и звонить ей на работу? «Нелепая все-таки жизнь, – первый раз сказал он себе. – Вот сейчас, например. Как я узнаю? А если и впрямь с парнем, не дай бог, что-нибудь случилось?» И тут же вспомнилось, как вчера ее муж кричал в трубку: «Алло! Говорите!» Конечно, он ждал известий о сыне, и она, наверное, стояла рядом.

Ему стало не по себе. «Нелепость. Кто ей на самом деле ближе, чем я?» И тут же пришло в голову, что это ложь: совсем не так они близки, как ему иногда кажется. Чем они связаны? Любовью? Он поморщился. Слово было шершавым, заезженным, неловким и ни о чем не говорило. Тогда, может быть, страстью? Ну, предположим. Но ведь и этого недостаточно для целой, расчлененной на долгие повторяющиеся дни жизни. Что ждет их? В его пятьдесят четыре года? «Нет, лучше не думать, – твердо сказал он себе. – Все равно я ничего не решу. Слишком нас много в этой истории. И лучше сейчас же поехать в Калугу. По крайней мере, буду с ней в одном городе все воскресенье, буду рядом, если что…»

Сын неожиданно отыскался у немолодой разведенной женщины, с которой он, как выяснилось, был близок уже несколько месяцев. Потом они как-то тяжело разругались, сын не мог найти себе места, опять поехал к ней и тут совсем потерял голову, остался ночевать, не позвонил домой, не предупредил. Кто-то из его институтских друзей сжалился над ними и дал адрес, буркнув, что Петя, возможно, там. Муж примчался прямо из больницы на служебной машине. Долго плутали по пригородной улице, исполосованной следами грузовиков. Наконец толкнули перекошенную калитку, шарахнулись от бросившейся на них свирепой дворняги и начали стучать в дверь низкого, нищего, со слепыми оконцами дома. На крыльцо вышла женщина с перекинутой на высокую грудь распущенной косой, босая, в простой белой рубашке и незастегнутой юбке, похожая на героиню каких-то советских фильмов о войне. Когда они назвали себя, она безудержно расхохоталась и зажала рот кончиком косы. «Ой, не могу, – заливисто хохотала она. – Котенка своего выручать приехали? Ему что, в школу завтра вставать? Уроки не сделал, да? Ой, не могу! А он у бабы! Ой, не могу!» Она покачнулась от смеха, и тут они почувствовали, что от нее сильно пахнет вином,

– Ну, и что же дальше? – спросил он.

Истекала суббота, проведенная им на колесах. Приехав в Калугу, он все не мог решиться позвонить ей, слонялся возле дома, задирал голову, пытаясь разглядеть что-то в окнах шестого этажа. Наконец набрал номер и сразу же услышал негромкое: «Спускаюсь». Куда они сейчас ехали, он и сам не знал. Очень хотелось есть, но он понимал, что она должна выговориться, и поэтому грустно, сочувственно слушал, не перебивая.

– А потом мы вошли внутрь… – Она перевела дыхание. – Там такая грязь, бутылки, окурки. Две комнатки, крошечные. В первой Пети не было.

Он осторожно покосился на нее и был поражен тем, как она изменилась за это время: черты лица странно опустились, глаза потеряли всю свою голубизну, стали серыми и неподвижными.

– Петя отказался ехать с нами, – продолжала она, глядя прямо перед собой. – Муж попросил его выйти на минуту, поговорить. Я осталась с ней. Она мыла посуду не оборачиваясь, словно меня не было. И я страшную глупость сделала. Я спросила: «Зачем он вам? Вы ж взрослый человек, а ему всего девятнадцать». И она расхохоталась мне прямо в лицо. И знаешь, что сказала? – Она опять замолчала.

– Что? – спросил он.

– Она сказала: «А вы сами-то пробовали без мужика? Без этого дела?»

Она запнулась и громко сглотнула подступившее отвращение. Оба молчали. Он вдруг почувствовал, что весь этот рассказ вызвал в нем странное раздражение, словно в ее голосе и в интонации было что-то, напрямую связывающее их жизнь и эту нищую продымленную комнату, в которой пьяная баба оскорбила ее случайным намеком.

– Ну и что теперь? – справившись с собой, спросил он.

– Теперь? – отозвалась она. – Ничего. Я не могу на него смотреть. Мне надо привыкнуть.

– Чепуха какая-то! – вдруг сморщился он. – К чему привыкнуть? Что ты ведешь себя как гимназистка?

Она посмотрела на него своими изменившимися глазами. Лицо ее залилось яркой краской.

– Что ты имеешь в виду?

– Да ничего, – с нескрываемой досадой пробормотал он. – Все через это проходят. Закалится немного. Перебесится.

Она вдруг закрыла лицо руками, словно ей стало стыдно за него. Потом отняла руки и отвернулась. Они сидели рядом, смотрели в разные стороны.

– Отвези меня домой, – жестко произнесла она. – Поздно. – И добавила вскользь: – Жалею, что рассказала тебе.

Выскочила у подъезда и скрылась в нем, ни разу не обернувшись.

«Ну и что? – продолжал он мысленный разговор с самим собою, согнувшись над рулем и глядя в пупырчатое шоссе. – Зачем я потащился туда? Угробил целый день, не ел, не выспался… Чтобы слушать об этих подростковых проблемах? И выдержать еще одну сцену? Мало мне их дома!» Ее подурневшее лицо не хотелось вспоминать. Особенно эти чужие напряженные глаза. «Пусть теперь как хочет. Увидимся – хорошо, не увидимся – переживу. Надоело мне все это», – решил он и включил радио. Сморщенные темные избы тянулись по обеим сторонам шоссе. Шел вялый дождь, и было ветрено, холодно.

Через пару недель они помирились. Он позвонил в Калугу, и на следующее утро она приехала. Встретились они на квартире у бабушкиной подруги Ляльки, которая оставила свой ключ, на время переселившись в Тамбов к заболевшей сестре. То, как, задохнувшись, они бросились друг к другу, едва переступив порог этого пахнущего ландышевыми каплями старческого жилища, удивило обоих. Кажется, она плакала. Потом наступила чернота, в которой остался только кровяной вкус поцелуев и острые углы костлявых этажерок, на которые они натыкались руками.

– Она была очень предана ему, – говорит мой отец. – Теперь, когда его нет, все это так понятно… Так просто. Глупая жизнь у них была, скверная.

– А он? – спрашиваю я.

– Что – он?

– Он был ей… предан?

– Как тебе сказать? De mortuus aut bene aut nihil, – усмехается отец. – Наверное, был. По-своему. Но когда я говорил ему, что надо все бросить и жить с ней, он замыкался и уходил от этого разговора.

В самом конце шестидесятых годов в городе началось брожение, затронувшее, как ни странно, и его. Начали приезжать тихие знакомые из провинции, былые друзья по гимназии, чудом уцелевшие, просили у него пристанища на неделю, на две. По утрам они надевали до блеска выглаженные старомодные костюмы, повязывали провинциальные яркие галстуки и уезжали на весь день в низкорослое здание московского ОВИРа, где просиживали бесконечно долгие очереди к самому главному, от слова которого зависело, увидят они или нет троюродного дядю, проживающего в настоящее время в государстве Израиль. Он с удивлением заметил, что под тихой внешностью часто прятались мужество и готовность на риск. «Или ты думаешь, что можно здесь жить, Михеле? – нараспев говорили былые друзья, подзабывшие немецкий и польский, зато напитавшиеся характерной южной интонацией. – Или ты думаешь, что нам за детей не страшно?» Он только усмехался, пряча неловкость и стараясь, чтобы они не заметили косых взглядов недовольной Марины и растерянных – Люды.

В это же время он и получил потрепанное письмо, судя по всему, прошедшее огонь и воду и непонятно как доставленное ему. Письмо было написано по-немецки взволнованным женским почерком. «Дорогой Михеле, дорогой брат! – читал он. – Помнишь ли ты свою длинноносую кузину Адель, которая так любила тебя в детстве? Если забыл, то знай, что я не обижусь, потому что понимаю, что такое наша бедная память и прожитые годы. Сейчас мы снова живем в Висбадене после всего, о чем страшно вспомнить. Вырастили трех дочек, младшая вышла недавно замуж и уехала с мужем в Англию. А две здесь, неподалеку. Я давно уже бабушка и наслаждаюсь этим. Живем мы неплохо, и денег хватает, можем даже позволить себе слегка попутешествовать, увидеться с родными, которых так раскидала проклятая война. Кроме тебя, дорогой брат, никто из наших не забрался так далеко, и всем нам очень горько. Но мы слышали, что сейчас из России начали выпускать людей в гости, так вот мы и думаем: не приедешь ли ты хотя бы повидаться? Если это дорого стоит, напиши, и мы с мужем с радостью вышлем тебе денег на дорогу. Мне кто-то сказал, что за такое письмо у тебя могут быть неприятности. Не знаю, правда это или нет. Не угадаешь, кому теперь и верить. Говорят разное, голова идет кругом. Если бы ты знал, как я жду тебя и как счастлива была бы раскрыть перед тобою свое сердце, поплакать и повспоминать. Ведь ты подумай только, дорогой мой: целая жизнь!» Из письма вылетела цветная фотография самой Адели, превратившейся в седую, круто-кудрявую улыбающуюся женщину, присевшую на краешек плетеного стула посреди зеленой, коротко стриженной лужайки.