Текст книги "Оттепель. Льдинкою растаю на губах"

Автор книги: Ирина Муравьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 11

С Будником было трудно ссориться. Многие принимали это свойство его артистической натуры за хитрость, но они ошибались. Актеру Буднику труднее всего было понять, каков он на самом деле, потому что профессия и постоянное пребывание под глазом кинокамеры убили в нем определенность характера. Он знал, что для того, чтобы получить роль, нужно понравиться режиссеру. И он умудрялся нравиться всем режиссерам, которые приглашали его сниматься. Кроме того, он знал, что если у тебя есть жена, то не стоит пялиться на других женщин, потому что рано или поздно это все равно дойдет до жены. И он не пялился. Сначала это было не очень легко, потом стало очень легко и спокойно. С коллегами по цеху он тоже научился договариваться, потому что быстро раскусил, что в конечном счете каждому есть дело только до себя, и если не ущемлять чужое самолюбие, то всем будет только приятно. Он делал карьеру с тем же удовольствием, с которым люди предаются обжорству или открытому разврату. Важнее всего было стать своим там, то есть наверху, в Министерстве культуры или даже еще выше, а для этого нужно было не зарываться и, главное, ладить с людьми.

Вот и сегодня. Регина Марковна, скорбно опустив глаза, сказала, что вторым режиссером в новой картине Кривицкого, которую сам Кривицкий закончить не успеет к сроку, поскольку сломал себе копчик, будет молодой стажер Егор Мячин. Будник на секунду изменился в лице, сразу же вспомнив, что это именно тот жуткий тип, который запустил в него салатом на поминках Паршина. Это неприятное воспоминание заняло не больше секунды: раз режиссер уже назначен, с ним нужно будет договориться. В пять часов пришли оба: стажер с мрачной рожей и с ним Хрусталев. Регина Марковна, сложив руки на животе, присутствовала при решающей встрече.

– Со сценарием ознакомились? – отрывисто спросил стажер.

– А как же, а как же! – приветливо закивал Будник.

– Понравилось? – темнея лицом, выдохнул Мячин.

– Хороший сценарий, и будет по вкусу широким слоям населения, – доброжелательно ответил Будник. – Вот только вопрос у меня… О главном герое.

– Какой?

– Он связан одновременно с двумя женщинами. То есть я не так выразился. Он любит одну женщину, а жениться собирается на другой. Потому что та женщина, которую он любит, не принимает его всерьез. Хотя он и мастер участка. Она его, значит, не любит?

– Она любит другого, – с ненавистью произнес Мячин. – Она не разобралась, кто действительно достоин ее любви, а кто – полное говно.

– Понятно, понятно! – закивал Будник. – А Михаил мой, с одной стороны, очень героический человек, бросается сам урожай собирать в грозу и в ужасную бурю. На тридцать второй вот странице: «Михаил в одиночку собирает колхозный урожай, не давая погибнуть ни одному колоску. На улице – буря».

На опухшем лице стажера появилось страдание, как будто у него вдруг заболели все зубы.

– И что? Ну, собрал!

– Конечно, собрал, я с этим не спорю. Но вот с женщинами… Любит Ирину, которая над ним издевается, а женится на Марусе, потому что она такая решительная, и с ней можно сразу в разведку идти… Кого мне играть?

– Вам играть Михаила, – с ненавистью произнес режиссер.

«Ишь ты какой! – быстро подумал Будник. – А я вот тебя потрясу, и ответишь!»

– Обоих играйте! В нем все уживается!

Будник выкатил глаза:

– В одном человеке?

Регина Марковна громко вздохнула за спиной.

– Егор Ильич! Федя, Кривицкий Федор Андреич, всегда объяснял актеру характер героя. И актеру было легче. Он понимал, на чем делать главный упор…

– У Феди Андреича копчик поломан! – вспылил вдруг стажер. – Теперь режиссер этой вашей картины не Федя Андреич, а я. И я по-другому на это смотрю: актеры должны сами думать! Иначе они не актеры, а куклы! Да, куклы!

– Регина Марковна! – вмешался Хрусталев, до этой минуты спокойно наблюдающий всю сцену. – Они разберутся в процессе работы. А мы-то на что? Мы с вами поможем ведь, верно?

– Ох, Витя, поможем! – схватившись за левую грудь обеими руками в больших янтарных браслетах отозвалась Регина Марковна. – Куда нам деваться?

На «Мосфильме» не зря считали, что на Регине Марковне можно возить воду. Она приходила на работу первой, уходила последней. Ругалась и орала так, что заглушала доносящиеся с улицы пронзительные автомобильные гудки и даже сирену «Скорой помощи». При этом любая уборщица знала, что в мире нет никого добрее Регины Марковны и отзывчивее ее. В молодости она была гибкой, тоненькой и, как говорила сама про себя, «трепетной». Но молодость прошла, Регина Марковна округлилась и раздобрела. Одновременно с изменениями телесными исчезла и вся ее «трепетность» Дождавшись мужа, вернувшегося с войны инвалидом без обеих ног, Регина Марковна не стала ныть и жаловаться, а, напротив, всем и каждому трубила о своем счастье.

– Вернулся Сережка! – всхлипывая, говорила она. – Живым и здоровым вернулся!

– А как же… – удивлялись друзья и знакомые. – Ведь он же… ведь нам говорили… Без ног?

– Ну, так что? – вспыхивала Регина Марковна. – Мне что? Его ноги нужны? Мне он, он мне нужен! А вовсе не ноги!

Теперь муж терпеливо дожидался ее возвращения с работы, играл сам с собой в шахматы, читал книги, которые она сумками притаскивала из библиотеки, а по воскресеньям, если только этому не мешали какие-нибудь съемки, Регина Марковна обязательно собирала гостей. Приходили его фронтовые друзья: кто с палкой, кто с новой женой, кто с гитарой. Регина Марковна варила уху или куриный бульон с клецками, пекла пироги с капустой, делала паштет из печени трески, торт яблочный или медовик. Откупоривали бутылки, ели, пили, вспоминали войну, играли на гитаре, пели. Безногий захмелевший Сережа склонял на мощную грудь Регины Марковны свою отяжелевшую голову, смахивал слезы.

– Жена у тебя! – крутили головами фронтовые друзья. – Всем женам жена!

– А то! – отвечал он с гордостью. – Такую поищите!

Несмотря на свою сумасшедшую занятость, Регина Марковна любила одеваться и постоянно покупала что-нибудь у спекулянток, приносящих на «Мосфильм» заграничные тряпки. Два раза в месяц, а то и чаще она должна была непременно поразить окружающих новым платьем или кофтой. Иногда вкус отказывал располневшей и быстро стареющей женщине, и Регина Марковна покупала у обнаглевших спекулянток такие вещи, которые ее, мягко говоря, не украшали. Так, в самом начале мая она вдруг пришла на съемки в ярко-красных бриджах и черных лаковых туфлях на высоких каблуках.

– Регина! Ты что? Теперь, значит, в цирке работаешь? – воскликнул бестактный Кривицкий.

Регина Марковна показала ему кулак и спряталась в уборной. Через пятнадцать минут раскаявшийся режиссер побежал за ней, но поскольку проникнуть в женский туалет не смог, то долго стоял в коридоре и скулил, как Каштанка. Наконец Регина Марковна выплыла из кабинки, сполоснула лицо и руки, подошла к виноватому Федору Андреичу и громко сказала ему:

– Сядь, Феденька, сам на диету. Куда ж ты с таким животом рядом с Надей?

Больше всего на «Мосфильме» боялись, когда Регина Марковна простуживалась и брала бюллетень. Жизнь сразу останавливалась, начинался бардак. Все понимали, что без Регины Марковны отечественный кинематограф долго не продержится, а даже если продержится, судьба его будет плачевной. Кончалось тем, что лично Кривицкий звонил ей домой и льстивым голосом спрашивал, не нужно ли чего. Регина Марковна гулким больным басом сообщала, что уже поправилась и завтра намерена вернуться. Кривицкий с облегчением клал трубку на рычаг и показывал коллегам большой палец.

Глава 12

Съемки начались на следующий день. Именно в этот день у бывшей жены Хрусталева Инги были пробы в одном из многочисленных павильонов «Мосфильма». Инга Хрусталева была не просто красивой женщиной, она была женщиной исключительной красоты, а это ведь кое-что значит. Женщины исключительной красоты никогда не бывают счастливыми. Счастливыми бывают просто красивые, хорошенькие, миловидные. Особенно счастливыми бывают женщины, про которых говорят: «с изюминкой». Этих даже и время не берет. Толстеет, стареет, а изюминка остается при хозяйке. И в гроб кладут вместе с «изюминкой». У Инги, кроме исключительной красоты, было много недостатков. Она была сильной. В женщине между тем ценится мягкость и некоторое даже отсутствие хребта, а проще сказать, позвоночника. Женщина должна приложить все старания, чтобы казаться «беспозвоночной», хотя по классификации животных, предложенной Ламарком, к беспозвоночным относятся лишь ползучие гады и черви. На самом-то деле от женщин во все времена чего люди только не требовали! Смекалку, здоровье, но главное – главное! – желание взвалить на себя все: работу, детей, алкоголика-мужа, кобру-свекровь, гулящего свекра, сад с огородом, и… много всего. Взвалить это все на себя и переть. При этом казаться и хрупкой, и нежной, а то даже слабой. Но только «казаться». Инга была сильной и не хотела казаться другой. Их жизнь с Хрусталевым – счастливая жизнь – распалась отчасти от Ингиной силы. Другая бы и потерпела, пожалуй. К тому же ведь он ее очень любил. Ну и что, что изменял? Кто же не изменяет?

А все эти трудности с работой? Последние два года ее никто никуда не приглашал, отчего и приходилось озвучивать мультфильмы. Ей, знаменитой актрисе, снявшейся в главной роли нашумевшего «Альпийского стрелка», пришлось озвучить козу в детской сказке! Она это, разумеется, сделала: прекрасно озвучила немолодую козу, так прекрасно, что многим малышам не хотелось даже засыпать без ее голоса. Но трудностей этих могло и не быть, стань только она хоть немного сговорчивей. В день, о котором идет речь, Инга Хрусталева в который раз доказала, что работать с ней просто невозможно. Ее пригласили на пробы. И как только она начала свой монолог, что-то такое о любви, которую героиня чувствует очень глубоко в сердце, но не до конца понимает, любовь ли это или какое-то другое благородное человеческое чувство, – как только она своим ломким, низким, с прожилками слез, голосом, начала говорить о любви, в дверь павильона засунулась другая актриса, которую, оказывается, тоже пригласили пробоваться на эту же самую роль. А весь «Мосфильм» знал, что именно к этой актрисе уже несколько месяцев подкатывается сам режиссер, так что приглашение на пробы Инги Хрусталевой было лишь соблюдением формальных правил. Галочку нужно было поставить, что актерский отбор прошел по всем законам. Ну, положим, она сразу поняла, что ее просто использовали и роль достанется той, к которой вот уже несколько месяцев подкатывается режиссер. Но зачем же было прямо в лицо говорить этому режиссеру бранное слово? А это именно то, что она сделала. Она дочитала монолог о глубокой, но несколько таинственной любви, разрывающей сердце героини, а потом, когда ей пообещали завтра позвонить, а в павильон уже впорхнула ее соперница и у режиссера нагло, с неброской шкодливой надеждой, просветлело лицо, Инга Хрусталева сказала, что лучше ему не звонить ей, поскольку у идиотов она не снимается.

В это же утро Федору Кривицкому, копчик которого упорно не хотел восстанавливаться в своем первозданном виде, а ныл, и болел, и мешал режиссеру, пришла в голову шальная мысль покинуть самовольно больничную палату и, пользуясь теплым временем года, удрать из больничного парка в пижаме, взять такси и обрушиться на голову родного «Мосфильма» как гром среди ясного неба. Кривицкий обрушился. В такси он почти лежал на заднем сиденье, стонал, пугая молоденького водителя, и скреб непослушный свой копчик рукою, а в студию вошел прямой, неподкупный, прекрасный и гордый. Пижама сидела на нем как доспехи.

В кабинет Пронина Семена Васильевича Кривицкий прорвался без стука, отодвинув ладонью перепуганную секретаршу. Пронин разговаривал по телефону, при виде Кривицкого большого удивления не выразил и указал ему рукою на стоящее рядом с его столом кресло.

– Садись, я сейчас.

Кривицкий, однако, остался стоять.

– Садись, говорю! В ногах правды нету! – Пронин опустил трубку на рычаг. – Ну, что возвышаешься как небоскреб? Мне что? Тоже встать?

– Нет, сидите! – сурово разрешил Кривицкий.

– А что ж ты в пижамке? Болеешь еще? А может быть, все пиджаки свои пропил?

– Семен Васильевич! – взревел Кривицкий. – Я этого безобразия не потерплю!

– А кто тебе набезобразничал? – прищурился Пронин.

– Мне все донесли! Вдвоем я ни с кем не снимаю!

– Ах, вот как? А стоя ты можешь снимать? В больничной пижамке, у всех на виду?

– Я вам повторяю: вдвоем не снимаю!

Верхняя половина лица директора «Мосфильма» стала огненной, нижняя мертвенно побледнела.

– Ну, ты у меня доиграешься, Федор!

– Я вам не мальчишка, я лауреат – вы помните?! – Сталинской премии! Я и до министра дойду! Я ей все, я все расскажу ей про ваши дела!

– А я расскажу ей про ВАШИ дела! Про то, как вы пьяным ломаете копчики! Про то, как два года назад в пьяном виде поймали в столовой стажерку! При всех! И тыкали в задницу ей кукурузой! Кричали, что там кукурузе и место!

Пронин отер лицо носовым платком.

– Идите, товарищ Кривицкий, болейте.

Кривицкий, разумеется, обратно в больницу болеть не поехал, а решил лично проверить, как начались съемки, в какой форме оператор Хрусталев, второй оператор Полынина, помощник режиссера Регина Марковна и все остальные. Хрусталев в это время был в двух шагах от «Мосфильма». Марьяна еще спала, когда он проснулся, осторожно поцеловал ее в ключицу, стараясь не шуметь, сварил себе кофе и, оставив ей на столе записку, поехал на работу. В записке было три слова: «Дождись, пока вернусь». Она позвонила бабушке и наврала, что Светка подвернула ногу, нужно помочь ей добраться до поликлиники и сделать рентген. Сколько часов это займет, неизвестно. Бабушка поахала. Марьяна выпила чаю с засохшей сайкой и принялась ждать его возвращения, листая какие-то книжки на полке. Из одной выпорхнула, словно она была птенцом, вдруг почувствовавшим силу своих крыльев, небольшая фотография. На фотографии совсем молодой Хрусталев крепко обнимал за плечо совсем молодую Ингу, лицо которой Марьяна сразу же узнала, поскольку два года назад оно было на афишах очень модного художественного фильма «Альпийский стрелок». Хрусталев обнимал ее так же крепко, как он обнимал Марьяну, и Инга смотрела вперед так, как смотрят любимые, гордые этой любовью и сытые ею, счастливые женщины. Марьяна осторожно вложила карточку обратно, подошла к окну и прижалась лбом к стеклу. Он ведь говорил ей, что был женат. И про дочку говорил. Но эта фотография все перевернула. Одно дело: знать, что он был женат. Другое дело: увидеть, как любимый, обожаемый тобою человек нежно смотрит на постороннюю женщину и обнимает ее за плечо.

Нельзя сидеть здесь, как овечка, и ждать, пока он придет и повалит ее на эту тахту, стягивая с нее платье. Должна же быть гордость. Но вместо гордости Марьяна чувствовала только боль, и такую сильную, что если бы можно было сейчас умереть или погрузиться в какой-нибудь летаргический сон, она бы решилась на это. Закрутив волосы на затылке и застегнув часики, мельком взглянула в зеркало. Ей показалось, что это не она, а кто-то чужой, раздавленный колесами грузовика, смотрит ей прямо в глаза, и у этого чужого ни на что нет сил, а нужно спуститься, дойти до автобуса, доехать сначала к метро, сесть в метро, и люди везде, люди, люди…

Глава 13

В восьмом павильоне «Мосфильма» кипела работа. Регина Марковна восседала на стуле, величественная и строгая, как императрица Екатерина. Хрусталев возился с камерой, насвистывая джазовые мотивчики и ни на кого не обращая внимания. Осветители, как всегда, негромко переругивались. Рабочие сцены, дыша друг на друга перегаром, жаловались, что опять чего-то не завезли. Егор Мячин, исполняющий обязанности режиссера, прогуливался по площадке, погруженный в свои мысли, и не замечал, что все собравшиеся ждут от него самых решительных действий. Хрусталев, наконец, не выдержал:

– Егор! Начинай! Все устали.

– Сейчас, подожди.

Прошло еще по крайней мере десять минут. На лице Хрусталева появилось раздражение, и Регина Марковна начала встревоженно приподниматься со своего кресла. Осветители, устав от ругани, зевали широко и сладко, как собаки, разморенные полуденным солнцем. Но вскоре послышался смех, потом очень нежное: «ах, ах, что вы?», и на пороге выросли двое: сухощавый, в белой заграничной рубашке, Геннадий Будник и миниатюрная, только что накрашенная и напудренная, в рабочем комбинезоне и алой косыночке на голове Оксана Голубеева.

– Наверное, все нас заждались! – сияя улыбкой, заговорила Оксана Голубеева. – А мы проторчали в гримерной. Так вы сейчас наш режиссер? – Она обратилась к Егору и одновременно шаловливо помахала рукой Регине Марковне и осветителям. – Вы будете пробы снимать?

Мячин, не отвечая, вперил в нее неподвижные глаза, как будто стремясь влезть Оксане под кожу. Будник перехватил его взгляд:

– А это Марусенька наша, Егор! Уже и в костюме, уже и в платочке!

– Марусенька? – удивился Мячин. – Вот эта Марусенька?

– Давайте я лучше спою, – защебетала Оксана. – Вы сразу поймете, что я подхожу.

– Ну, пойте, – сказал режиссер равнодушно.

Легче лани Оксана взбежала на возвышение, где уже красовались грубо подмалеванные русские березы, с листвою настолько зеленой, что резало даже немного глаза, потуже затянула на голове косыночку и запела:

Она не хочет ехать в тот колхоз!

И это странно, очень странно!

Ведь это родина его, и он там рос,

Там развивался многогранно!

Тут она всплеснула руками, словно ее неожиданно осенила какая-то веселая загадка:

Может, там его зазноба

Или первая любовь?

– Стоп! – сказал Мячин и вплотную подошел к Оксане Голубеевой. – Вы почему все время то улыбаетесь, то смеетесь?

– От радости, – сузив глаза, ответила Голубеева. – Ведь мы же комедию будем снимать?

– А слышите вы, что поете?

– Прекрасно все слышу, – четко ответила Голубеева, и хищный огонь загорелся в ее глазах. – Пою свою песню. Веселую песню.

– Веселую? – вдруг взревел Мячин. – А что там веселого? У вашего возлюбленного в деревне может оказаться другая женщина! Чего веселиться? Я не понимаю!

– Егор! – Регина Марковна замахала руками. – Товарищ режиссер! Тут не должно быть прямого соответствия между словами песни и настроением героини! У нас ведь условная правда!

– Условная правда? – и Мячин весь взвился. – Такой НЕ бывает! И все зарубите себе на носу! И вы зарубите себе на носу! – Он чуть было не хлопнул по нежному носику Голубеевой. – Такой НЕ бывает!

– Еще как бывает! – пробормотал Хрусталев, однако за Мячиным наблюдал с интересом. – Эх, молодо-зелено!

– Вы поете о том, что женщина мучается сомнениями! – почти визжал Мячин в лицо Голубеевой. – Он развивался «многогранно» – это ирония! Не поняли разве? Он не развивался многогранно! Он босыми ногами в колхозе грязь месил! Он вставал в четыре часа утра! Он матери-вдове помогал! Вот правда! Она НЕ условная! А вы все хохочете? Попробуйте думать! Вы слышите? Ду-у-умать!

Не успела Голубеева ответить разъяренному стажеру, не успела Регина Марковна, уже подскочившая было к Егору, заставить его замолчать, как в павильон широкими шагами вошел Федор Андреич Кривицкий, одернув на себе пижамную полосатую куртку так, как певцы одергивают фрак, выходя на сцену.

– О, господи! Федя! – помертвела Регина Марковна.

– Что здесь происходит? – у Кривицкого сдвинулись брови.

– Как Наденька там? Как дочурочка, Федя?

– Нормально! – ответил Кривицкий. – Я, кажется, всех вас спросил: «Что здесь происходит?»

– Сквозняки у нас, господи! – и Регина Марковна сделала знак ассистентке, показывая, чтобы она принесла что-нибудь Кривицкому, дабы уберечь его от сквозняков. – У нас все нормально. Стажер вот. Пока вы в больнице, так он помогает…

Ассистентка вернулась с генеральской шинелью. Регина Марковна осторожно набросила шинель на плечи Кривицкого.

– Ты Мячин? – поводя погонами, спросил Кривицкий.

– Ну, я.

– Снимай, брат, снимай! Я тебе помогу! Я слышал, что ты, брат, талантливый, прыткий! Вот это и нужно! Дерзай и не бойся! Я рядом. Оправлюсь немного – вернусь. Вдвоем поработаем! Вы что притихли? – Кривицкий обвел глазами ошарашенных свидетелей гоголевской сцены. – Вы слышали, что я сказал? Талантливый, умный, со вкусом! Таким и работать! А я буду рядом. Со всеми вопросами – сразу ко мне!

Глава 14

У Марьяны не было матери, не было отца. Были только Санча и бабушка. Они старались не вспоминать ту декабрьскую ночь, когда арестовали родителей. Марьяне было четыре года, Санче восемь. В большой комнате уже стояла наряженная новогодняя елка, под которой лежали подарки. Марьяна две недели выпытывала у бабушки, какой же подарок она получит, и слабохарактерная бабушка проговорилась, что ее ждет кукла в ярко-красном шелковом платье. Пришедшие к ним люди опрокинули елку, разорвали золотую бумагу, в которую мама завернула подарки. С круглолицей куклы содрали красное шелковое платье, зачем-то вспороли ей тельце. Убили, короче. Родителей увели. Марьяна запомнила, как мама успела все-таки поцеловать ее в самых дверях. На следующее утро бабушка увезла их с Санчей в Свердловск, где у нее жила сестра с мужем и глухонемой дочерью. Всю войну они провели там. Туда же был эвакуирован МХАТ, и Санча умудрился как-то просочиться в гримерные и костюмерные, давал знаменитым артистам советы, что шить, как надеть. Серьезные люди считались с мальчишкой. После войны бабушка перевезла их обратно в Москву. Два года они жили в коммуналке, бабушка устроилась на работу помощником домоуправа. По коридору их коммуналки сновали огромные голодные крысы. Даже потом, когда они переехали сюда, на Плющиху, Марьяна продолжала бояться темноты: ей чудились послевоенные звери, их острые жадные мордочки. Несмотря на все пережитое, бабушка так и осталась доверчивой и наивной. Она дрожала за них обоих, и внучку, и внука, но ей не приходило в голову, что у них могут быть от нее свои секреты. Марьяна давно почувствовала, что Санча скрывает от них с бабушкой какую-то сторону своей жизни, но с самого детства она уяснила себе простое правило: нельзя вытаскивать из человека того, чем он не хочет с тобой делиться. Теперь и у нее появилась тайна, о которой ни Санча, ни бабушка не должны были догадаться. Марьяна боялась даже представить себе, что будет с бабушкой, если она узнает, что ее внучка не у Светки остается ночевать, а у чужого мужчины, с которым она познакомилась на улице, и теперь жить не может без него, и дышать не может без него, а ни о какой свадьбе нет даже речи, и он несколько раз уже успел сказать ей, что хуже брака – только стоматологическое кресло с плохой бормашиной. Ей нужно было самой разобраться во всем. Без бабушки, без Санчи. Одной. Вернувшись от Хрусталева, она спряталась в своем закутке, отгороженном огромным старинным буфетом от бабушкиного закутка (у Санчи была отдельная, смежная комната), и принялась думать. Она заново прокручивала в голове все, что поняла, увидев случайно эту карточку, и вспоминала его руки, его губы, его раскаленное тело, и то, как тогда, в первый раз, он сразу сказал ей: «Не бойся, ты так мне подходишь». Конечно, это было глупо: спросить его, подходит ли она ему, когда он на руках вынес ее из ванной, постелил свежую простыню, и она прижалась к нему с не утихшей болью внутри, вся залитая счастливыми, испуганными слезами, которые продолжали течь, и она слизывала их, боясь, что это может не понравиться ему. А что он говорил своей бывшей жене, этой красавице, которая так уверенно смотрит с фотографии? Ведь он же, наверное, очень любил, раз все-таки взял и женился? Или он именно теперь не хочет жениться, потому что уже сделал когда-то эту ошибку и сильно обжегся? Если бы можно было забраться к бабушке под одеяло, как она делала это, когда была совсем маленькой, и все прошептать ей, все с самого начала: какой был ливень, когда она стояла на автобусной остановке, мокрая насквозь, с поломанным зонтом, и он приостановил машину и предложил подвезти ее до дома, и она, которая никогда в жизни, ни разу, не познакомилась ни с кем ни на улице, ни в метро, так и впрыгнула в эту машину… Нет, нужно самой, все самой. Она снова и снова задавала себе один и тот же вопрос: «Я разве могу без него?» и чувствовала такую боль внутри, как будто ее насквозь прокалывали иголкой.

В конце концов она поняла: есть только один способ не то чтобы излечиться от этой боли, но хотя бы смягчить ее. Нужно познакомиться с его женой. Услышать ее голос, увидеть, какие у нее глаза, улыбка, кожа, ноги, руки, волосы. Тогда сразу станет все ясно. Что ясно? На это Марьяна не знала ответа.

Хрусталев позвонил на следующий день и спросил, почему она не дождалась его и что это за фокусы. Она прошептала в трубку, что страшно разболелась голова, а потом горло, и она подумала, что лучше уйти и поболеть дома, но за ночь все прошло, и теперь она полностью здорова. Он заехал за ней в четыре, сказав, что сегодня рано закончились пробы, потому что вся пленка оказалась бракованной, но режиссер Кривицкий закатил скандал, так что вечером должны доставить новые коробки, и пробы начнутся завтра с утра, очень рано. Они провели в его квартире весь вечер, ни разу не встали с кровати – нет, только один раз, когда он сказал: «Сейчас покормлю тебя», и покормил, принес ей в кровать бутерброд с колбасой. В начале первого он отвез ее домой, и она всю дорогу вжималась лицом в его плечо, не открывая глаз, и все ее тело звенело от счастья.

– Ну, беги! – усмехнулся он. – Придумай там что-нибудь правдоподобное.

Цокая каблучками и почти не касаясь земли, она открыла дверь, послала ему воздушный поцелуй и начала подниматься вверх по лестнице, приглаживая растрепанные волосы и стараясь придать своему лицу обычное спокойное выражение. Красный «Москвич» отъехал с шумом, выпустив совершенно ненужные и сразу же засорившие свежий ночной воздух пары бензина, и в эту минуту Марьяна столкнулась с Егором Мячиным. Во всем есть судьба. Даже в этой мелочи, что они столкнулись не тогда, когда Мячин уже выходил из подъезда на улицу, а она входила в подъезд и красный «Москвич» с Хрусталевым внутри смотрел на нее, а столкнулись они на тридцать или сорок секунд позже, на лестнице, так что Мячин ничего не понял, ни о чем не догадался.

– Марьяна! – сказал он. – Вы не думайте, что я вас тут караулю. Я заходил к Санче, мы заговорились. Мне нужен ваш брат как художник. Я буду картину снимать. У нас одна серость сидит на «Мосфильме»… А он – настоящий художник, ваш брат.

– Я знаю. – Она улыбнулась ему в темноте. – Ведь нравятся вам мои платья? Все он. Я иду по улице и вижу, что женщины иногда просто на месте застывают, разглядывают меня, и глаза у них становятся… Ну, как вам сказать? Как будто у кукол. Стеклянные.

– Ну, это они не от платьев! – воскликнул Мячин.

Она не дала ему продолжить:

– Я вас поздравляю с картиной, Егор. Вы счастливы?

– Счастлив. А вы?

– И я тоже.

– Вы плакали?

– Да. Но я плачу от счастья. Всегда, даже маленькой, плакала.

– Вам весело, вам хорошо, а вы плачете?

– Да, я так устроена. Ну, не сердитесь.

Она засмеялась, а он помрачнел.

– Вы ни на кого не похожи, Марьяна, – сказал Егор Мячин и вдруг побежал, сорвался, как горный поток, по ступеням, и не оглянулся, и хлопнула дверь.