Текст книги "У женщин грехов не бывает!"

Автор книги: Ирина Крицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

14

Рано утром Лерочка смылся из дома. Сунул в пакет свой любимый коньячок, дверью хлопнул. «На работу!» И побежал. Солнце уже взошло над морем, асфальт помыли, и продавец в лавочке на углу складывал лимоны в пирамидку. Лера взял парочку, как обычно, и конфеты в красной коробке, угадал случайно те, что я дома покупаю, и на пороге гостиницы позвонил:

– У тебя есть водичка, маленькая?

А я же сплю еще. Семь утра. Я уснула в четыре – какая водичка? Я нашарила телефон. Смотрю по сторонам. Кофейные стены. Телек на стене. Пустая бутылка на тумбочке.

– Нет, – говорю, – у меня водички, – и опять на бочок.

– Так открывай! Я принес.

До меня медленно доходило, что я не дома, я в отеле, в другой стране, здесь лето, и Лера рядом, не в Сети, а за дверью у меня стоит.

Лера! Утром! Я не ждала! Я еще сплю!

Его рука у меня на спине, а мимо горничная идет в столовую. Она несла тарелки высокой стопкой, как белые блины, улыбнулась Лерочке.

– Зайка, там завтрак… – он мне кивнул и добавил шепотом: – Я никогда не был в «Майами» утром.

– Мамаааааааа! – Я убежала в ванную.

Лера открыл окно. Привкус сигарет, оставшийся со вчерашней ночи, улетел. Запахло морем. Зашуршали шины. Торговец с улицы кричал гнусаво, неразборчиво какое-то знакомое слово.

– Что он кричит? – я у Леры спросила.

– Арбузы, арбузы… Не узнала?

– Да… Теперь узнала.

Он замурчал: «Давай мне сюда свою сладкую попу…». А я не знаю, что со мной случилось! Покушать надо было. Проснуться. Что я там спала? Часа три. Мне мало. А может быть, наше время десять, десять по Москве, а еще восьми не было. А может быть, я привыкла с утра выходить из дома, мне обязательно утром нужно куда-то выйти из дома. Не знаю… А может, просто «69» нам не катит, потому что рот занят у обоих. Нам нужны глаза, слова нам нужны. И эта тишина, и тяжесть тела, и моя сонная голова, и шины за окном, и жаркий воздух с улицы, и звяканье ключей в коридоре – все это меня напрягало.

Солнце быстро разогревало номер, стало жарко. Этот день, который был впереди, показался мне длинным-предлинным. А мы заперты в этом номере, как дети в пустой квартире, из которой взрослые ушли по делам. Два невротика, мы опять испугались реала. Вылизывали друг друга и думали черт-те о чем.

Лерочка останавливался и спрашивал:

– Когда у тебя самолет?

И я отпускала его, чтобы уточнить:

– У тебя выходной сегодня?

Придурки, загонные психи. Короче, у нас не стояло.

Лера лег на спину, пропустил мои волосы между пальцев и рассматривал на свет золотистые колечки. Иногда он поглядывал на мои губы, смотрел, как я сжимаю его член. Глаза у Леры были болезненно сощурены, толстая цепь врезалась в шею, щеки покраснели, и какие-то левенькие мыслишки прыгали у него на лице. «Зачем она приехала?» – он думал. «Что-то кушать хочется», – думал, «Уйдет из Сети – и не будет у меня моей Хохлушки», – тоже думал. И самое противное: «Наверно, я сейчас должен трахать ее по полной».

Я видела – психует, и все равно опять, зачем не знаю, упала носом к нему на хуй и с каким-то спортивным азартом стала высасывать из него кровь. И быстро, и медленно, и глубоко, и не очень, и с руками, и без, и у головки, и в горло, и в губы, и за щеку, и языком… Я вспотела вся. Устала и не могла понять, в чем дело. Я первый раз в жизни видела член, который падает, как только выпускаешь его изо рта.

А Лерочка глаза мои растерянные увидел и спросил противным голосочком:

– Твой муж, наверно, страшно тащится, когда ты так ему делаешь?

Я ему рот ладонью закрыла. Зачем он сейчас говорит мне про мужа?

– Как тебе сделать? – спросила. – Скажи.

– Как другим, так и мне, – он пробурчал.

– Покажи своей ручкой…

– Нежненько, маленькая, нежненько…

Он показывал, я повторяла. Просто так ласкалась, то понюхаю, то поцелую. Не стала испытывать боевые приемчики. Мне было интересно наблюдать, как Лерочка психует. Психованный Лера, когда я еще такое увижу.

– Да что ж так душно-то мне! – Он почти ругался. – Не пойму, что со мной сегодня?

Я знала, у него не стоит, потому что я не хочу. Не завожу, не играю. А я не хотела играть! Да, у меня всего неделя на реал, а я не выспалась и не хотела! Я не могу хотеть по расписанию. Когда арабы в Ашдод стреляли, я хотела Леру. Это было некстати, но я хотела. А утром в гостинице было очень кстати, но я не хотела, и все.

В августе пару дней арабы выпускали ракеты на израильское побережье. Ночью включили сирены. Лера сказал: «Зайка, в нас тут стреляют…». «Что, прямо сейчас?» – я удивилась. «Да, но ты меня подожди минуточку».

Жена с ребенком спускались в убежище. Сирены выли, и нужно было побыстрее выходить из квартиры. Вспомнили про кота. «Где кот?» – кота нигде не было. Он спрятался. Лерочкин кот боится сирен. Младший Лерочкин ребенок волновался на лестнице: «Кота убьют! Кота убьют!». «Не убьют!» – сказал Лера и вернулся домой, обещал найти кота, а сам за комп, ко мне.

И у нас была военная любовь. У него сирены и ракеты, у меня ученья новых «Сушек». «Су-37» отрабатывали полеты в условиях плохой видимости. Сирены выли, самолеты ревели, а мы ждали друг друга, чтобы кончить вместе. Я затыкала себе рот, чтобы не заорать на весь дом «аааааааааааааааааа», когда Лера мне скинул «все, зайкааааааааааааа». Кот был в шоке. В шкафу сидел, подвывал.

Я встала в постели. Проверила кондюк. Поменяла настройки. Подул холодный ветерок.

– Ты на влажность поставил, – говорю.

– От ведь! – Он всплеснул руками. – И задыхаюсь лежу!

Я поцеловала его лысую макушку. А он так виновато ресницами захлопал:

– Маленькая… Давай выпьем… По чуть-чуть…

А я обхохоталась. Он так смешно пузцом в комод уперся, бутылку открывал. И все-то у него для блядства приспособлено. И стаканчики у него маленькие серебряные в борсеточку помещаются. И ножичек у него раскладной. И лимончик он режет ловко – так приятно смотреть на его мягкие кошачьи лапки. А сахара-то у нас нет, и идти за ним не хочется, и горничную видеть не хочется, а и не нужен нам сахар, конфеткой закусим. Опс!

– За тебя, девочка моя… Дай поцелую.

– За тебя! – Я ему губы подставила.

Лера глянул на бутылку своего любимого «Хеннесси», на такую приятную пузатенькую литровую бутылочку, и выдохнул по привычке: «Ох, как хорошо по горлышку пошел».

Я включила телек. Убрала звук. И без звука узнала старенькое русское «Родственник! Рубль должен!». Этот фильм шел по местному каналу, все никак они не забудут советские шуточки.

Лера улегся рядом. Ножку на ножку положил. Закурил и кривенько хмыкнул:

– Вчера у нас был бурный секс.

– Мы не выспались. – Я подала ему пепельницу.

Я видела, видела, как хитро он смотрит, как подозрительно сканирует меня черными глазищами, так посмотрит, посмотрит и задерживает дыхание и… Сейчас, думаю, выдаст мне что-нибудь.

– Ты знаешь… – говорит и пузцо поглаживает, – у меня сегодня должна быть встреча с любовницей.

А я знала, знала все его приемчики: «Разозли девочку, и она загорится» – так это называется. Знала, но все равно повелась. Вижу всегда его белые нитки и покупаюсь как маленькая. Губенки у меня задрожали, я отвернулась, зажигалочкой щелкнула.

– Давно… – Он отступил на секунду. – Давно договаривались.

И опять бровью повел: «Ну, малыш, теперь твой ход».

– Мне все равно. – Я в простыню завернулась.

– А знаешь где? – Он решил подлить еще немножко.

– Знаю! В этой гостинице!

Я сначала легла на спину и в потолок посмотрела, но не видела ничего перед глазами. Даже не знаю, какая там люстра висела. Я видела черненькую суку с челочкой, которая чередует Леру с салоном красоты, одну недельку СПА – другую Лера. И Леру я тоже увидела, и его ладонь, Лерочкину узкую ладонь в этой суке.

Я вцепилась ему в горло и зашипела:

– Ты же знал, что я приеду! Отменяй!

– Я отменил, – он закряхтел, – уже отменил! Конечно, конечно, отменил.

И сразу зырк к себе под живот. Писюн повеселел, шевельнулся – и Лера хитренько глазом так: «Йес!».

Я водички попила, конфетку откусила.

– Мне плевать, – говорю, – я есть хочу.

– Маленькая, – он меня за ручку взял, – сейчас ресторанчик откроется. Тут напротив китайский. – И улыбнулся, заметил: – Остыли пальчики совсем…

Я уже начала одеваться. Сарафан достала легкий, прозрачный, Лера меня еще в нем не видел – и сейчас наблюдал с любопытством, как я бретельки подтягиваю. Я причесывалась и сама себе говорила: «Мне плевать, мне плевать. На мужчин не обижаются. Сама виновата. Кто я для него? Русская шалава. Секс-туристка. Монданутая баба». И вдруг какой-то черт дернул меня позвонить. Я открыла маленькую сумку, взяла визитку и набрала.

– Кому ты звонишь, заенка? – он спросил.

– В отель, – говорю, – пока не забыла… Мне нужно бронь отменить.

– Какую бронь, маленькая? – Лера включил звук у телевизора и щелкал по каналам.

– У меня там номер до конца недели.

– Ты оставила себе гостиницу в Иерусалиме?

– Да, – говорю, – на всякий случай… – И в трубку: – Гуд монинг…

Я сказала несколько слов. Меня не поняли. Все время спрашивали мое имя. Я погрешила на свой английский, отдала Лерочке телефон:

– Лера, это портье… Объясни.

Он прохрипел «Алле», со своим наглым ударением на «а», и сразу осекся. И замолчал. Глаза в потолок поднял и не дышит. Я красила ресницы. Серьезное дело – ресницы накрасить. А он спросил так тихо, просто, без упреков:

– С кем ты трахалась в Иерусалиме?

– Я?! – Я даже тушь размазала. – Трахалась в Иерусалиме?!

– Кто он? Араб?

– Откуда эти глупости? – я засмеялась. Честное слово, не ожидала таких вопросов.

– Он мне сейчас сказал, что вы хорошо отдохнули… И что ты не хотела ехать в Ашдод и собиралась с ним на Мертвое море…

А я сама не поняла, в чем дело! Я села к Лерочке на кровать. По ногам его гладила. Замерзли ноги у Лерочки, пальцы были совсем холодные. Я замяукала: «Фу! Это же портье! Какой мерзкий мальчик! Что он тебе наговорил?..». Лера не слушал, смотрел в потолок, бледный весь был и тихий.

– Что с тобой? – Я его поцеловала, след от помады стерла. – Забудь сейчас же… Срочно! Тьфу, тьфу, тьфу! Зачем ты его слушал…

– Я совершил большую ошибку, – он сказал. – Надо было сразу забрать тебя из Тель-Авива.

– Ерунда, – говорю, – ерунда… Мне в любом случае нужно было в Иерусалим.

Я спрятала глаза у него на груди, веселые у меня были глаза, вот я и спрятала. Руку ему чмокнула и думаю: «Йес!».

15

Лера говорил не с портье. Он говорил с гидом. Мне дали его визитку в отеле. «Вам нужно сопровождение?» – спросили. «Не знаю», – я хотела одна погулять, но визитку кинула в сумку и визитку отеля тоже взяла. Одна контора, поэтому карточки были с одинаковым логотипом. Только на одной маленькими буквами внизу напечатано «отель», а на другой «гид». Я перепутала. Перепутала я визитки! Попала на гида вместо портье.

Я даже голос не узнала. Говорила в трубку: «У меня оплачен номер, я не вернусь, закройте бронь», а он переспрашивает: «Ирина? Ирина?». Я думала, он не понимает, Лерочке трубку отдала без злого умысла. Просто арабчонок не удержался, напакостил. Приятно молодому арабу, всегда приятно испортить настроение старому еврею.

Откуда я знала, что такое Иерусалим, точнее, Старый город? На Востоке я никогда не была. Я считала Востоком Стамбул. Я думала, Иерусалим – это что-то подобное. Оказалось, между этими городами есть одна большая разница – в Стамбуле нет арабов.

Лера не любит арабов. Сначала мне это даже смешным показалось. Жил себе человек в Сочи, ни одного араба не видел, азербайджанцев, наверно, не любил, может быть, адыгейцев не любил, армян, скорее всего, недолюбливал, и вдруг раз – переехал в Израиль и не любит арабов. Значит, уже ассимилировался.

Мне арабы по барабану. Я не люблю пролетариев. Это такие зверушки, у которых есть только желудок и задница. Пролетарии живут везде.

Я заблудилась в Старом городе, а мне нужно было в храм. В храм Гроба Господня, обязательно. Маме нужно было свечи опалить. Она как раз только прошла повторный курс химии, и вроде бы врачи сказали – все пучком. Короче, мне нужны были свечи. Но я заблудилась.

Я устала там, в закоулочках, моментально. Ничего не помню, темный камень перед глазами и солнце. То и дело цеплялась чернявая рожа и бежала за мной, и просилась показать дорогу, и гнусавила до тех пор, пока я не говорила по-русски: «Отвали». Это ужасно – я иду по Де Ла Роса и говорю «отвали». Некрасиво.

И, конечно, я попала на рынок, а там вообще глухо, из этих каменных лабиринтов без навигатора не вырваться. А я терпеть не могу всю эту китайскую пестрятину, и тряпки, и побрякушки, и галдеж, и толпу. Звенели монеты в медных кружках, редкие монашки смотрели суровым хозяйским взглядом, рыжие с пейсами казались ябедниками, унылые девочки в серых косынках вызывали жалость… Рыночная шелупонь от жары совсем потеряла стыд. Кто-нибудь все время тянул меня за руку, и с кем-то я кривлялась «хо-хо-хо», и где-то вильнула хвостом… Я на арабов не обижалась. Арабы видят – чешет баба без охраны, и сразу хочется откусить кусочек от бесхозного тела. В этом еще нет агрессии, но очень, очень утомляет.

Я устала. В колготках было жарко. Плащ таскать надоело. Я вернулась в отель и решила организовать себе охрану. Позвонила гиду, заказала такси и как белый человек с двумя арабами каталась по холмам Старого города. Оба были мальчишки, лет по тридцать. Я попросила несильно меня информировать, не читать мне экскурсионный материал, я все равно ничего не запомню. И могила Давида мне тоже не нужна. Мне нужен главный храм. Оказывается, я несколько раз проходила мимо, но не узнала.

У входа я завернулась в шелковый платок, вошла и стала на колени перед омывальницей. Сняла свой крест, положила на плиту и читала молитву. А в это время у меня за спиной продолжались бесконечные эрекционные процессы. Платок не закрывал мою спину, платье было в обтяг, вид сзади интересный. И кто-то внаглую, по-бабьи, показывал на меня пальцем. Черти, точно, это были черти, просто нарядились в арабов. Это мои были черти, я сама их с собой привезла, поэтому не обижалась на аборигенов. Закрыла глаза и с усилием, забивая каждое слово в камень, дочитала «Отче наш», как положено, три раза. «Бедный Христос, – я подумала, – как же он тут ходил среди этих маньяков… Да по такой жаре…»

Я увидела очередь к Гробу. Не очень длинная была очередь, не самая длинная, примерно часика на полтора, не больше. Русские паломники стояли в этой очереди. Гид, который меня сопровождал, посмотрел на часы и говорит: «Сейчас». Он подмигнул коллегам, которые вели свои группы, и пропихнул меня в начало. «Нельзя, – я ему говорю, – нельзя». А он подталкивает в спину: «Можно, можно».

Жуть, конечно, я знала, что нельзя. Сама себе сказала: «Здесь прошмыгнула, в другом месте не пропустят». И этот служащий в рясе, беленький и чистенький, как офицерик у мавзолея, сказал что-то гиду и пропустил. Я прошла, свечи опалила. А когда стояла у Гроба, мне стало тесно и душно. И захотелось бежать из гробницы скорее на солнце.

– Почему так быстро уходишь? – догонял меня араб. – Ты боишься церковь?

– Боюсь. – Я достала сигареты и оглянулась по сторонам.

Мы сели выпить чай перед храмом. С холма было видно Стену Плача и весь город с куполами… Желтый камень и небо… Красиво. Я хотела смотреть и молчать. Только мальчик мешал, домотался: «Почему ты боишься церковь? Почему ты боишься церковь?».

– Отстань, – говорю и чаек попиваю с мятой.

– Значит, у тебя много грехов, – задирался он.

– Нет у меня никаких грехов.

– Так не бывает. У тебя много грехов, и поэтому ты боишься церковь.

– Нет у меня никаких грехов! – я сказала.

Араб приподнял очки. В его глазах горело плебейское любопытство:

– Почему? Ты что, святая?

– У женщин не бывает грехов. Тебе ясно? Все гадости делают мужчины.

Я расстроилась. Уже почти начала не любить арабов. «Они все испортили! Испохабили впечатление! Не дали увидеть Иерусалим! Я хотела увидеть Иерусалим, в который пришел Христос, и какие-то арабские пролетарии мне не дали!».

Но потом я поняла – как раз наоборот, мне все показали. Все так и было там, две тысячи лет назад, с тех пор вообще ничего не изменилось. И женщина с рыжими волосами уже проходила по брусчатке, и все про нее думали: «Шалава, шалава», а она отродясь не была шалавой, просто ей было ни грамма не интересно, как она выглядит со стороны.

Я захотела спрятаться в тихом месте, в такой храм, где нет торговцев. Мы поехали в Вифлием. Машина остановилась на въезде в Палестинскую территорию. Под навесом курили черные солдаты с автоматами на плечах. Светлое хаки было заправлено в высокие черные ботинки. Несколько машин стояли у шлагбаума, мы ждали.

– Какие планы? – спросил меня гид. – Сегодня пятница, завтра все уезжают из города. Куда ты хочешь? На Мертвое море хочешь? Я могу…

– Не надо, – говорю, – я уезжаю в Ашдод.

– В Ашдод? Там живут русские? Это не очень хорошее место. Зачем туда едешь?

Водитель попросил мой паспорт. Передал его солдату. Я набрала Лерочку. Он в это время обувался, жена стояла рядом в прихожей, у зеркала красила губы. Он вышел на балкон и отвечал противным шепотом:

– Как ты себя чувствуешь, заенка? Все нормально у тебя?

А я все сразу поняла! И этот пониженный тон, и дверь прикрытую балконную я уловила:

– Ты занят? – спросила.

– Да, совсем забыл, – он заметно сфальшивил, не дотянул нотку. – Сегодня же пятница, у одного родственника день рождения… Пятьдесят лет… Жене обещал… Давно обещал… Придется пойти… Не хочу идти, маленькая. Совсем не хочу туда идти. Но придется… А завтра я тебя заберу.

Я рассматривала армейские ботинки черного солдата, которому водитель показывал документы. Нравятся мне хорошие башмаки в стиле «милитари».

– Не надо, – говорю, – отдыхай. Я передумала.

– Обиделась? – он промямлил.

– Нет.

На что? На что мне обижаться? На солнце? На кровь? На время? На то, что я игрушка? Виртуальное создание? Меня вообще, может быть, даже и нет. «Кто вы, Ира?» А я не знаю! Я до сих пор не знаю. На что тут обижаться? Если я сама до сих пор не могу сказать, кто я.

Солдаты открыли проезд. Наверно, я вздохнула тяжеловато. Араб спросил:

– Все ОК?

– Да. – Я бросила в сумку телефон, паспорт и начала выкручивать что-то дикое из своего платка.

…Машина тронулась. Лера вызвал лифт. Мы покатили. Он к какому-то Ромке Зарецкому на юбилей, а я в храм Рождества. Пуговица у него на животе расстегнулась, Лера зевнул: «Опять еда». «Да, опять еда, – я подумала, – и ты опять нажрешься на ночь как собака». А он вздохнул: «Опять водка…». И я на него ругалась: «Да, опять водка, и ты опять напьешься и будешь ржать про одно и то же, и жена повезет домой твою пьяную задницу». «И я усну на ней…» – Лерочка вздохнул. «А может, и не уснешь… – я прикинула, – вспомнишь что-нибудь из нашего секса и кончишь».

Араб смотрел, как я прячу волосы под платок. Шелк скользил, волосы выбились, и он поправил, улыбнулся насмешливо. В платке я сразу смирненькая становлюсь, крестьяночка, только челка рыжая выбивается. Не кошерно!

Никого больше не было в храме. На длинных цепях висели лампады, дрожали огни, кадило звякнуло, и ладан, как в России, поплыл туманом. В нише, там, где стояли ясли, пели священники. Красиво. Очень. Я слушала мужские сильные голоса. Я хотела молча стоять и слушать. Издалека, чтобы мелодия и сила молитвы заполняла пространство. Чтобы рядом не было никого. Я спряталась за черной колонной.

– Ты можешь спуститься к ним, – объяснил гид. – Хочешь посмотреть?

Что там смотреть?! Если каждая овца будет спускаться и смотреть, во что это все превратится? Зачем я буду спускаться? В святые места нельзя приходить с пустыми руками. Нужно что-то приносить Небу. А у меня ничего не было. В тот момент в моей душе ничего не было, кроме моей непонятной страсти и дикого необъяснимого желания – играть. И даже если бы я попросила, прошептала бы этому высокому строгому священнику с большими черными глазами: «Удалите Леру. Сотрите его». Он бы ответил мне: «Ты сама это можешь, выйди из Сети – и все».

Я вышла из храма. Перекрестилась и села в машину. Араб повернулся ко мне на заднее:

– Ты хотела в Ашдод? Ты поедешь? Кто у тебя в Ашдоде? Мужчина?

– Где ты учился? – я его спросила, чтобы он отвял.

– Университет в Ростове, – ответил араб и сделал сладкую морду. – Ты красивая. Хочешь, поедем на Мертвое море?

– Закатай губенки…

– Понятно. – Он усмехнулся и протянул мне пакет с миндалем.

Я закрыла глаза. Мне было все равно, что там мелькает за окном. Стало скучно. Захотелось в душ и спать.

И я поспала в номере пару часиков. А потом вышла на балкон и увидела – город вымер. И что? Я буду плакать всю субботу из-за того, что Лера не в курсах, как быстро пролетает время? И ничего не остается для себя! Говорил же ему Шимшон – ничего! Ни мысли, ни предмета. Только чувство уносит с собой человек. Душа ничего другого не принимает. Да! А все неотработанные сценарии гниют и тлеют. И я не хочу покрываться червями! Я не буду таскать в кармане непотраченую валюту. Мне нужно все спустить! До последней копейки. Мне нужно проиграть все свои роли. А Лерочка этого не понял, он не виноват, у него расписание: в субботу день рождения.

Я позвонила гиду. Он заехал на своем ржачном мотике. У меня была экскурсия в арабский квартал. В ночной клуб. На дискотеку. Я обожаю злачные места. Там мальчики кончают прямо в штаны. Мне было плевать, я бесилась, как обычно, в джинсах и майке в обтяг. Паранджу не надевала. Арабчонок, конечно, Лерочке похвалился.