Текст книги "Искушение Модильяни"

Автор книги: Ирина Волк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава 12

Санкт-Петербург. Дом Виктории.

Следующее утро обмануло синоптиков. На улице было хмуро и неприветливо. В окна хлестал дождь, внизу на огромной площади разливались морями лужи. Проносящиеся автомобили поднимали фонтаны брызг, заливая редких прохожих, спешащих укрыться от непогоды в любом недоступном ветру и сырости месте. Впрочем, мест таких в городе, кажется, не было вовсе. Влага проникала даже сюда, в номер-люкс одной из лучших гостиниц города. И от этой всепроникающей сырости становилось тоскливо и неприкаянно.

Номер Виктории – внучки бывшего чекиста – молчал. Заняться было нечем. Конечно, можно было пойти в Эрмитаж, Русский музей, посетить Меньшиковский дворец или махнуть в Пушкин, но выбираться из надежного, хоть и неуютного, убежища на неприветливые Невские берега совсем не тянуло.

Наталья спустилась вниз, выпила кофе, неприкаянно послонялась по холлу между павильончиков с сувенирами, снова поднялась к себе. Набрала номер Виктории…

Тоненький голосок радостно произнес «Алло!», но, услышав ответ, сразу поник.

– Виктория, мы не знакомы, но мне кажется, нам есть о чем поговорить, – сказала Наталья и словно бухнулась в ледяную прорубь: – О рисунках Модильяни.

Трубка молчала.

– Вы слышите меня?

– Да, конечно. Можете приехать хоть сейчас. – Девушка назвала адрес.

Вот это везение! С первой же попытки – в десятку. Наталья чуть не подпрыгнула от радости.

Вызывать такси не было смысла.

Вчера, выйдя от Фогеля, она застала дымящего возле двери Корнева.

– А что же вы не проверили подъезд? – ехидно поинтересовалась Наталья. – Может, злодей там прятался.

– Подъезд здесь всего один, и он прекрасно просматривается из машины, – ответил он, выбрасывая сигарету и отворяя дверцу машины.

Наталья подняла глаза, разглядывая ровные ряды окон, удивленно перевела их на Корнева.

– Отсюда лестницы не видно.

– Конечно, не видно, – кивнул он. – В парадную я следом за вами зашел, проверил, а потом контролировал, кто входит-выходит.

Но вы ж про подъезд говорите, – он широким жестом показал на улицу. – Вот он, весь на ладони.

Наталья проследила взмах руки. Напротив ни одного подъезда не было, поскольку не было и домов. На противоположной стороне, там, куда указывал Корнев, сколько хватало глаз, раскинулся Таврический сад. Она обернулась к двери, из которой только что вышла, таких дверей в доме была не одна, как он сказал, а пять. «Парадной» назвать ее было сложно – обычная, деревянная, с домофоном слева. Лестницу, которую она скрывала, тоже вряд ли можно назвать «парадной», не заплеванная, конечно, перила на месте, но в остальном ничего особенного… Наталья пожала плечами и села в машину.

В конце концов, это даже удобно, не надо заботиться о том, как и на чем добраться, а еще важнее – выбраться. А главное – Володя спокоен. Когда вчера вечером говорили с ним по телефону, он много интересного рассказал про этого героического Корнеева. Но самое важное то, что теперь Володя уверен в ее полной безопасности. Она-то, конечно, знала, что никакой угрозы и не было, но за время их знакомства убедилась: если у Воронцова появится какая-то идея – ничем ее не выбьешь…

И вот сейчас она вышла из отеля, а Mercedes весело подмигнул ей фарами.

Уже почти в темноте – только свет фонарей и рекламы – они переехали Троицкий мост и подъехали к дому. На его стене красовалась мемориальная доска Кирову. Здесь же была и музей-квартира руководителя ленинградских коммунистов.

Вместе с Корневым они поднялись на второй этаж.

Дверь была отворена настежь, откуда-то из глубины квартиры Виктория крикнула:

– Проходите, раздевайтесь, обувь можно не снимать. Я сейчас, отойти не могу, кофе убежит…

– Вот ведь дуреха, открывает, не думая, – заметил Корнев. Он помог Наталье раздеться, снял куртку и двинулся вслед за ней туда, откуда, как казалось, раздавался голос.

Услышав шаги, девушка оглянулась.

Маленькая, нескладная, с растрепанными неопределенного цвета волосами и огромными серыми глазами навыкате, будто с бесконечным удивлением глядящими на этот мир, она напоминала лемура, разве что весело виляющего хвоста – длинного и полосатого – не хватало. Выглядела она лет на девятнадцать, да так, наверно, и было. В руке она держала огромный бутерброд с ветчиной и сыром.

– Вам про портреты Алекс сказал? – с места в карьер задала вопрос Виктория.

Она деловито выставила на стол огромное блюдо, доверху заваленное бутербродами. Таким количеством можно было бы накормить не меньше полудюжины человек.

Наталья растерялась. Вот уж не ожидала, что так сразу, без всякого сопротивления и виляния девушка начнет разговор.

– Видишь ли, Виктория…

– Зовите меня Викой, мне так привычней. И садитесь, пожалуйста. Куда хотите. Вы, Наталья, лучше в уголок, там уютней, а вы…

Но Корневу приглашение не требовалось. Он уже основательно, хотя и с большим трудом, устроился на хлипком венском стуле и придвинул блюдо с бутербродами поближе к себе.

– Хорошо, Вика. Ты…

– Ну вот, готов! – Вика, наконец, отошла от плиты и плюхнула на стол джезву, расплескав при этом половину ее содержимого. – С сахаром или без? Сливки нужны? Музыку включить или так в тишине?

Казалось, она даже не ждет ответов, но это только казалось. На самом деле Вика успевала не только услышать ответ, но и среагировать на него.

– Так значит, вы видели рисунки?

– Да, даже проводила исследование.

– Это ведь подлинники, правда? Иначе и быть не могло, Алекс зря сомневался. То есть правильно, конечно, что он экспертизу сделал, так правильнее. Мы с ним решили…

– Вика, Вика! Остановись на минуту. – Девушка удивленно посмотрела на Наталью, но замолчала. Та потребовала: – Давай-ка по порядку. Откуда у тебя Модильяни?

– Разве Алекс не рассказывал?.. Ну и ладно. – Она покорно пожала плечами и выпалила: – От дедушки.

Сделав это краткое сообщение, она, видимо, решила, что все стало понятно, а потому замолчала, вопросительно глядя на Наталью.

– А у него они откуда? – только и смогла спросить Наташа.

– Не знаю, может, тоже в наследство достались.

* * *

Он не рвался на высокие посты, с детства готовя себя к работе скромного атташе по культуре в какой-нибудь крупной европейской стране. Жизнь распорядилась иначе. После неожиданной смерти отца рассчитывать на удачное распределение не приходилось. Но и сдаваться на милость судьбы он не собирался. Можно найти подходящее теплое местечко… Поэтому сразу после окончания исторического факультета университета по специальности «история искусств» он сам пошел на собеседование в МГБ. И был принят, поскольку, помимо отеческих заслуг имел собственный трехгодичный безупречный партийный стаж и опыт общественно-политической работы.

И не ошибся в выборе.

Продвижение по лестнице карьеры не требовало сверхусилий, лишь исполнительности и преданности вышестоящему начальнику. Вот тут он чуть было не оплошал, но вовремя успел одуматься. Не далее как три дня назад отправил генералу рапорт о том, что его непосредственный руководитель оказался приспешником английского шпиона Берии.

Рапорту дали ход.

И вот он входит на территорию государственной дачи, которую этот предатель занимал в течение последних лет. Рядом – двое верных соратников, позади – милиция и понятые.

Он поднялся на широкое крыльцо, снял широкополую шляпу, провел руками по уже редеющим волосам, снова надел, достал из кармана связку ключей, не глядя протянул назад и приказал:

– Открой!

Н-да, немало, видно, платили иностранные разведки своему агенту. Уже просторная прихожая поражала роскошью. Старинная мебель, антикварные безделушки, картины известных мастеров…

Все так же, не оборачиваясь, тихо произнес:

– Один наверх, другой вниз, я буду ждать здесь. Остальным ждать на улице. – И, не дожидаясь ответа, прошел в ярко освещенную гостиную.

Он подошел к огромному застекленному книжному шкафу, скользнул взглядом по корешкам, вытащил объемистый альбом с репродукциями импрессионистов какого-то западного издательства и удобно устроился в мягком кожаном кресле напротив окна.

Шли часы.

Он уже успел насладиться лицезрением Ренуара и Мане, полистал поэтические сборники начала века, выкурил десяток сигарет и даже отхлебнул из фляги несколько глотков коньяка, а обыску еще не было видно конца.

Он не раз видел работы художника-неудачника Модильяни, снискавшего громкую посмертную славу по всему миру. Поэтому, понять, что держит в руках, ему не потребовалось труда. Это ж какое достояние!

Чем бы еще развлечься?

Начальник, напившись как-то, в припадке откровенности рассказал, что во время блокады начал собирать художественную коллекцию, тогда это было легко – отдавали почти даром. У него самого после отца осталось небольшое собрание, и при случае он старался его пополнять. Интересно, что тут есть ценного?

Он прошелся вдоль стен.

Хм… Любопытно. Лансере, Осьмеркин, Кончаловский. Ну и мешанина!

А тут у нас что? Он стоял возле изящной горки, набитой папками. Достал первую же попавшуюся под руку.

Графика…

Та-а-ак… Осторумова-Лебедева. А это что?.. Рука натолкнулась на что-то плотное.

Он вытащил мешавшие папки, за ними лежал рулон, перетянутый обычной бечевкой. Подцепив ногтем мизинца петельку, он подтянул рулон к себе, не спеша развернул…

В эвакуации в Ташкенте ему не раз приходилось встречать ныне опальную поэтессу Ахматову, позднее, сопровождая отца в командировках за границу, он не раз видел работы художника-неудачника Модильяни, снискавшего громкую посмертную славу по всему миру. Поэтому понять, что держит в руках, ему не потребовалось труда.

Это ж какое достояние!

И кому? Тем, кто ничего в нем не поймет? Выпускникам ремеслух? Трясущимся от страха туповатым мещанам?

Нет! Не те времена. Не дождетесь. Как-никак, пятьдесят третий.

Он свернул рисунки, снова перевязал бечевкой и бережно положил во внутренний карман черного пальто.

Явно наступают новые времена. Пока неясно какие. Прежних Органов, похоже, не станет. Но возникнет что-то другое. Скоро ли, нескоро…

Рано что-то решать. Но шедевры есть шедевры. Ими нельзя разбрасываться. Пока надо ждать часа, ждать ясности. Эти рисунки станут жемчужиной коллекции. И возможно, коллекции его собственной, которую он сможет законно демонстрировать своим друзьям. Или еще не сможет…

Глава 13

Санкт-Петербург. Дом Виктории.

– Хорошо. С дедом мы разобрались. Давай поговорим о тебе.

– А что обо мне говорить? Обычная питерская девушка.

И все-таки Вика оказалась не совсем обычной.

Наталье удалось вытянуть из нее подробный рассказ о том, как в автокатастрофе погибли родители, когда Вика была еще совсем маленькой. Осталась с дедом. В этой квартире. Он тогда уже не служил, был в отставке, но все равно работал. Шефом секьюрити в одной нефтяной фирме…

Дотоле молчавший Корнев уважительно крякнул.

– У него, знаете ли, опыт большой был, его взяли даже несмотря на то, что бывший чекист, – со скрытой гордостью продолжила Вика. – Сначала все ругался, говорил, уезжать отсюда надо, но денег не было – он коллекцию продавать не хотел. А потом сказал – нет, никуда мы не поедем, теперь здесь жить можно не хуже, чем там. Он ведь патриотом был.

Вообще, дед был замечательным, хотя и с причудами. Викиных друзей в квартиру приводить запрещал, домой требовал являться не позднее десяти вечера, это летом, а зимой – и вовсе в семь, сразу после занятий в университете. По воскресеньям обязательно водил утром – в музей, вечером – в театр или на концерт, разумеется, на классику. И читать лишь классику разрешал. По словам Вики, только после его смерти она в первый раз решилась принести в дом фантастику, до этого читала тайно, только в библиотеке. Зато дед много рассказывал про свои картины. А когда заболел, уже перед самой смертью, показал эти рисунки.

– И вот сейчас живу здесь одна, учусь в Герцовнике[18]18
  Российский государственный педагогический университет имени А. И. Герцена.


[Закрыть] на филолога, Хочу стать литературоведом. По русскому авангарду. Мне он как-то ближе и понятнее, что ли…

– А чем тебе близок авангард? Как ты понимаешь искусство? – решила поспрашивать Вику Наталья.

Вика уверенно и утвердительно выдала:

– Пушкин еще в 1830 году по поводу Альфреда Мюссе писал: «Поэзия – вымысел и ничего с прозаической истиной жизни общего не имеет». И древние говорили: «Там, где начинается иллюзия, – кончается искусство». Искусство – не констатация видимого. Фотография прекрасно справляется с этим. Задача художника – вытащить на холст чувственное, короче, это квинтэссенция видимого и чувствуемого. Вот, к примеру, Ван Гог из куска жизни творит легенду…

– В таком случае ты наверняка знаешь, какой живописный портрет Ахматовой считается лучшим? – перебила ее Наташа.

Но Вика молчала. Она не знала.

– Портрет работы Натана Альтмана. Тысяча девятьсот пятнадцатого года, – сообщила Наталья. – Искусствоведы полагают, что Альтман наиболее глубоко раскрыл духовный облик Ахматовой, и сама она отмечала: «Музы наши дружны». А вообще, ты мыслящая девушка, из тебя получится хороший специалист!

– Спасибо, – скромно ответила Вика и снова вернулась к началу разговора: – У дедушки ведь почти все собрание того времени. Хотите посмотреть?

Еще бы! У Натальи загорелись глаза.

Они прошли в большую просторную комнату. В ней не было почти ничего – несколько невысоких книжных шкафов, три кресла вокруг низкого столика, а на стенах – картины… Десятки картин. Корнев, похоже, не очень заинтересовался коллекцией. Мельком скользнул взглядом по стенам и равнодушно уселся в кресло и прикрыл глаза.

Наталья медленно пошла вдоль стен, изучая никогда не виденные полотна. Тишину нарушало лишь мерное жужжание кондиционера. Как объяснила Вика, дед не пожалел средств на установку в квартире самой современной системы «Умный дом». В основном, она предназначалась для того, чтобы поддерживать оптимальный климатический режим для картин, а заодно – хотя и назвал это новомодным излишеством – обеспечить максимальный жизненный комфорт, который очень ценил.

Что ж, картины этого вполне заслуживали.

Вот это, похоже, Бродский[19]19
  Исаак Бродский (1882—1939 гг.) – советский художник и график, «придворный» живописец Кремля.


[Закрыть], но без подписи. Чупятов и Голубятников[20]20
  Леонид Чупятов (1890—1941 гг.), Павел Голубятников (1892—1942 гг.) – советские художники, ученики Кузьмы Петрова-Водкина.


[Закрыть], Чашник[21]21
  Илья Чашник (1902—1929 гг.) – советский художник, ученик Марка Шагала и Лазаря Лисицкого.


[Закрыть], Порет[22]22
  Алла (Алиса) Порет (1902—1984 гг.) – советская художница, ученица Павла Филонова.


[Закрыть]. Не самые-самые, конечно, но почти великие, по крайней мере ученики великих.

Потрясающее впечатление.

Фогель был прав, собрание было небогатым – на аукционе и при удаче не больше двухсот тысяч долларов за все, – но продуманным. Широкая, практически всеохватная панорама советского искусства тридцатых годов. Многие музеи позавидовали бы, были бы счастливы иметь хотя бы половину этих сокровищ, не говоря о частных коллекционерах. – Твой дед никогда эту коллекцию не выставлял? – поинтересовалась Наталья, разглядывая небольшую композицию Адливанкина[23]23
  Самуил Адливанкин (1900—1942 гг.) – советский художник, ученик Владимира Татлина.


[Закрыть].

– Да что вы! Он даже не показывал никому. Про нее вообще мало кто знал. Только те, наверно, через кого он картины покупал. А это на моей памяти всего-то раза два было. Вот, Алекс, например…

Последних слов Наташа не услышала, точнее – не обратила на них внимания, потому что ее взгляд натолкнулся на нечто удивительное.

Ого! А это уже высший пилотаж. Родченко![24]24
  Александр Родченко (1891—1956 гг.) – советский живописец, скульптор, график, родоначальник дизайна и рекламы в СССР, основоположник конструктивизма.


[Закрыть]

– А вот еще и Серафим Павловский[25]25
  Серафим Павловский (1903—1989 гг.) – советский график, живописец, монументалист. Учился у Куприна, Фонвизина, а также во Вхутемасе-Вхутеине у Бруни, Кузнецова, Фаворского, Чернышова. В 1975 году издана его книга «Материалы и техника монументально-декоративного искусства». Создал много монументально-декоративных произведений в разных городах России. В Москве, в метро «Ботанический сад», «Добрынинская» его мозаика, барельеф. Он писал: «Все явления жизни неповторимы, художник, изображая, находит уникальные средства выражения на языке изобразительного искусства».


[Закрыть] – интересный мастер, многогранный, интеллигентный. – Она подошла ближе. – Его стиль всегда узнаваем. Видишь эту почти воздушную прозрачность?.. Да, достойная коллекция, ничего не скажешь.

В большой комнате не было почти ничего – несколько невысоких книжных шкафов, три кресла вокруг низкого столика, а на стенах – картины… Десятки картин. Наталья медленно пошла вдоль стен, изучая никогда не виденные полотна…

Наталья готова была смотреть бесконечно, но за рукав уже теребила Вика:

– Модильяни еще раз увидеть хотите?

– Рисунки у тебя?!

– А где же им еще быть?

Вика подошла к шкафу, отворила дверцу и вытащила папку. Ту самую, которую уже однажды видела Наталья. Положила ее на столик.

Наталья быстро подошла к столу, дрожащими руками развязала тесемки, открыла и отпрянула…

Рисунки были не те!

Вернее – тоже копии. Подделки.

* * *

– Я просто не могу в это поверить, – жалобно простонала Вика. – Я его знаю уже больше двух лет. Алекс к дедушке приходил, когда они о новой картине договаривались. Дед, кажется, Степанову[26]26
  Варвара Степанова (1894—1958 гг.) – советская художница и дизайнер, ученица Константина Юона.


[Закрыть] купить хотел. Но что-то там не заладилось, то ли цена слишком высокая, то ли продавец передумал. Так мы с Алексом и познакомились. А потом – уже после дедушкиной смерти – он мне позвонил, спросил, как дела. Кроме него никто не интересовался. Я его пригласила, он и стал захаживать.

Они снова сидели в кухне, и Наталья слушала Викину историю. Корнев, то ли из вежливости, то ли от полного равнодушия к происходящему остался дремать в кресле.

А история была самая обычная.

Сначала Алекс просто приходил, пил кофе, слушал рассказы про Викину учебу, сочувствовал, давал советы. Потом начал приглашать – то в театр, то в ресторан. В выходные иногда приезжал, хотя очень редко, он же женат, возил за город – кататься на сноуборде, на залив – ходить на яхте между Петровских фортов. Один раз вместе плавали на экскурсию в Кижи и на Валаам. И вот в один прекрасный день Вика обнаружила, что влюбилась!

Но самое замечательное было впереди, потому что оказалось, что любовь взаимная.

И началась счастливая безумная круговерть. Наталья горько усмехнулась: он не засыпал ее цветами и подарками, не водил по дорогим ювелирным магазинам и не обвешивал красивыми блестящими побрякушками. Не таскал по эксклюзивным бутикам, и не одевал там как куклу. Они не бывали на престижных презентациях и выставках Северной столицы, не гуляли в самых модных ночных клубах. Но он обещал столько всего! Париж и Ниццу, Милан и Флоренцию, Мадрид и Барселону, Канары и Монако… Рассказывал об удивительных друзьях, которые непременно станут и ее друзьями, полюбят и оценят, какая она замечательная. Надо только немного подождать, а потом целую вечность вместе, вдвоем, навсегда. И она уже мечтала, как и где они будут жить, уже и мысли не допускала, как без него сможет хоть день провести.

Но проводить в одиночестве приходилось не день и не два – недели, а иногда и целый месяц. И его «немного» растягивалось и растягивалось. Потому что, как объяснял Алекс, быстро развестись ему не давала стерва-жена, и нужно чего-то ждать. Объяснения эти были особенно мучительны, так как Алекс на самом деле ничего толком не говорил, все было как-то туманно и загадочно. Но что стоит обмануть влюбленную девушку, особенно, если она готова быть обманутой, только бы не потерять надежду на счастливый конец? Тем более, такую непутевую и непрактичную оптимистку, как Вика.

А когда Вика окончательно поняла, что не может хранить у себя рисунки Модильяни и должна непременно передать их музею, она рассказала об этом Алексу. Он сразу же согласился. Решено было подарить эти рисунки Фонтанному дому – это бывшая усадьба Шереметевых на Фонтанке, где Ахматова прожила почти тридцать лет. И вот тогда-то Алекс и предложил сделать экспертизу и атрибуцию рисунков. В общем-то, совершенно правильное решение; собственная уверенность для домашнего пользования – это одно дело, а совсем другое – когда эти рисунки официально передаются музею. Ну что за конфуз бы был, если б они подделками оказались! То есть теперь-то они ими и являются, но это уже – иной разговор…

– Короче говоря, – закончила Вика, – Алекс взял рисунки в Москву, чтобы показать их специалисту, а именно – вам. Через четыре месяца привез назад вместе с вашим заключением. Я положила их в шкаф и больше оттуда не доставала.

– Но я делала экспертизу не четыре месяца, а всего один! – запротестовала Наталья. – Где же они были еще три месяца? И что с ними делали?

– Я рассказала все, что знаю, – сокрушенно вздохнула Вика.

– А когда ты последний раз этого Алекса видела?

– Недели три или четыре назад. Он в последнее время вообще редко показываться стал. Говорил, что жена совсем жизни не дает, но появилась возможность развестись. А я уже и не очень надеялась и, если честно, не особенно к этому стремилась. Он каким-то другим стал. Невнимательным, недобрым, неласковым. О любви говорил, словно по обязанности, лишь бы я это услышала. Да и все разговоры стали другими. Раньше планы строил, обещал… Да что теперь… – Она безнадежно махнула рукой и замолчала.

* * *

Наталья смотрела на Вику с сочувствием. Конечно, такой легко задурить голову, всю жизнь прожила с дедом, похоже тем еще типом, больше ни с кем не общалась. Сначала дом – школа, потом дом – университет, только и видела, что эти картины. Девушка, конечно, начитанная, образованная, с ней, наверно, очень интересно про Достоевского поговорить или про Ахматову, но о реальной жизни она не знает ничего. Вряд ли этот Алекс ее сильно просветил за время их общения.

Наталья поднялась, налила в стакан воды, протянула Вике, попросила:

– Выпей и успокойся, пожалуйста. – Терпеливо дождалась, пока та перестанет жалобно шмыгать, и напомнила: – А сейчас расскажи об этом Алексе. Что он за человек? Откуда взялся? Он, кстати, Александр или Алексей?

Вика долго молчала, опустив глаза и размазывая по столу лужицу кофе, потом посмотрела на Наталью:

– А знаете, – будто удивляясь самой себе, произнесла она, – мне ведь о нем ничего не известно. Даже полного имени. Я же паспорт не спрашивала, а он так и представился – Алекс… Нефедов…

– Ну, номер-то его телефона ты знаешь!

– Нет, – покачала головой Вика. – Адрес и телефон он не говорил, у него же жена. Ревнивая очень.

– Как же вы с ним связывались?

– Он сам звонил.

Наталью это признание не удивило. Так и должно было быть. Он, естественно, о себе ничего толком не рассказывал – зачем? Чем меньше Вика о нем будет знать, тем меньше риск, что его найдут. А она, конечно, и не интересовалась, ей хватало того, что он рядом. Наверняка, он был ее первым мужчиной, об этом можно даже не спрашивать, и значит, в ее голове, не обремененной никаким жизненным опытом, даже тени сомнения не возникало в его честности и порядочности. Да и опытная женщина вряд ли стала бы у любимого документы спрашивать, разве что местом работы поинтересовалась бы.

– Ну хоть что-то тебе о нем известно? Он ведь в вашем доме не просто так появился, ты же сама говорила, что дед без дела никого не пускал.

– Понимаете, когда Алекс к деду начал приходить, он меня не интересовал совсем, а потом я его уже как хорошего знакомого воспринимала, и ни о чем таком не спрашивала.

– Впервые, ты сама говорила, он пришел к вам по поводу картин. Значит, этим занимался. Неужели ты с ним ни разу о его работе не заговорила?

– Алекс неохотно об этом рассказывал. Вроде бы он – международный дилер, продает картины, часто бывает на аукционах. Про Sotheby’s говорил, про Christie’s.

Наталья кивнула.

Ну, конечно. Эти аукционы у всех на слуху, про них любой дилетант знает. Эти два аукционных дома вместе занимают около девяноста процентов мирового рынка антиквариата и предметов искусства, поэтому хоть однажды там побывал каждый профессионал, тем более их филиалы имеются во многих крупных городах мира. Например, в Москве. Но даже и в российской столице имя Алекса никогда не звучало, хотя в замкнутом аукционном мире ей известны все, хоть что-то представляющие из себя легальные торговцы. Так что двигаться в этом направлении – все равно, что искать иголку в стоге сена. И все-таки за полгода он наверняка проговорился о себе, наверняка – ведь они изредка где-то бывали вместе – виделся же он с кем-то.

– Вика, тебе придется сосредоточиться! – потребовала Наталья. – Вспомни, с кем вы встречались или знакомились.

– Да зачем это все? – горестно пролепетала девушка. – Все равно он меня предал. Мне теперь безразлично, кто он и где…

– Но ты ведь хочешь вернуть рисунки, правда? И передать их в музей…

В потухших глазах Вики мелькнула искорка:

– В музее Ахматовой! Да! Там мы однажды встретили Диму…