Текст книги "Окончательный диагноз"
Автор книги: Ирина Градова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Человек существует в электрическом поле. Жизнь – это постоянная работа импульсов, пронизывающих тело и мозг, заставляющих их функционировать. Смерть наступает тогда, когда поле ослабевает. Так вот, мне казалось, что долгое время до встречи с Олегом я была на грани умирания. Конечно, я существовала, дышала и работала, даже умудрялась находить радости в своей серой, унылой и однообразной жизни, но лишь сейчас мое тело обрело легкость, а душа ликовала, словно выпущенная наружу из заточения в темном и сыром подвале.
…Первый раз я проснулась среди ночи – от яркого света. Луна, вышедшая из‑за туч, в полную силу светила мне прямо в лицо. Ее желтый, как кусок сыра, диск казался сошедшим с картин Сальвадора Дали.
Я перевела взгляд на лицо Олега, лежащее рядом на подушке. Он крепко спал. Во сне морщины разгладились, и лицо от этого, как мне показалось, помолодело лет на десять. Я заметила россыпь веснушек у него на переносице. Странно, до этого я не обращала на них внимания, а теперь, находясь так близко, увидела. Веснушки показались мне трогательным кусочком детства, и нестерпимо захотелось тут же дотронуться до них рукой, но я побоялась разбудить Олега и потому продолжала неподвижно лежать, не сводя с него глаз. И не заметила, как снова провалилась в сон.
Когда я проснулась второй раз, мне в лицо опять что‑то светило – на этот раз солнце, для разнообразия решившее все‑таки выглянуть из‑за туч среди зимы. Видеть солнце в Питере – это в декабре‑то! – настоящий праздник, и я решила счесть это хорошим знаком. Пригладив волосы, я вышла в коридор и, заглянув в гостиную, не обнаружила там Олега. Значит, он на кухне.
Я оказалась права. Олег сидел за столом, перед ним лежала толстая папка. Он задумчиво читал какой‑то документ и был так увлечен, что даже не поднял головы при моем появлении.
– Интересное чтиво? – поинтересовалась я.
– Наконец‑то проснулась!
Голос Олега звучал бодро, но выражение лица не показалось мне веселым.
– Берешь работу на дом? – спросила я, кивая на папку.
– Приходится. Кофе?
Я кивнула. Он открыл створки буфета и достал банку с кофе и еще одну чашку. Поставив ее на стол, Олег занялся кофеваркой, а я, взяв в руки его чашку, с удивлением увидела, что на ней изображены петушок и курочка на фоне деревенского дома. Этот предмет точно был из детского набора, который я недавно видела в супермаркете – к нему еще прилагались блюдечко и миска.
– Вот уж не думала, что ты любишь такие рисунки! – улыбнулась я.
Олег повернулся и дернулся, словно в попытке отобрать у меня чашку, но потом опомнился и не стал этого делать. Столь странное телодвижение, разумеется, не укрылось от моего внимания.
– Прости, если сказала что‑то не то, – сказала я и поставила чашку на место. – Никто не имеет права судить о предпочтениях другого человека.
– Эта чашка… она не моя.
Олегу потребовалось некоторое время, чтобы произнести эти слова.
– Не твоя?
– Она принадлежала моей дочке. Ее звали Даша.
– Звали? – прошептала я, внутренне напрягшись. Я вспомнила, как Олег говорил, что у него нет детей.
– Она умерла четыре года назад. Утонула.
– Боже, какой ужас! – вырвалось у меня. Наверное, надо было обнять его, как‑то успокоить, но я будто приросла к месту и не могла пошевелиться. – Как… как это произошло?
– Моя жена повела Дашу в аквапарк в один из выходных. Она встретила там пару своих подруг с детьми и, наверное, отвлеклась – не знаю, как все получилось, но потом она обнаружила, что дочери нет рядом. Представляешь, там было столько народу, и никто не заметил, что ребенок тонет!
Желваки на лице Олега заходили ходуном, словно он вновь переживал все это.
– Дашу вытащили и даже откачали, но она слишком долго пробыла под водой, – продолжил он несколько минут спустя. – В больнице мне сказали, что мозг мертв, но я никак не хотел в это верить. Они говорили, что моя дочь жива только благодаря аппаратам искусственного дыхания, а я, врач, отказывался это принимать. Мне все казалось, что должно произойти чудо, и она воскреснет… Целый месяц я не мог заставить себя подойти к аппарату, а потом, однажды ночью, вдруг подумал, что больше не могу мучить свою дочь, держа ее между этим миром и тем, другим. И я…
Олег замолчал. Я хотела подойти, но он остановил меня движением руки.
– Понимаешь, я думал, мне станет легче – но не стало. Я до сих пор все думаю: может, нельзя было ее отключать? Что, если она еще могла вернуться, ведь чудеса порой случаются? Марина сказала, что я убилДашу. После этого я не мог оставаться с ней рядом. Она винила меня в том, что я отключил дочь от аппарата, а я ее – в том, что она недоглядела. Мы еще некоторое время оставались вместе, но каждый раз, приходя домой, я чувствовал, что не могу находиться с женой в одной комнате. А потом, в один прекрасный день, я вдруг поймал себя на мысли, что если только она снова откроет рот и попытается сказать, что смерть Даши – моя вина, то я просто сожму руки у нее на шее и буду давить до тех пор, пока моя жена не проглотит свои слова… И я понял, что пришло время бежать.
В глазах у меня защипало. Я не представляла, как следует вести себя с Олегом после того, чем он со мной поделился, но он вдруг сам подошел ко мне с выражением тревоги на лице.
– Ты что, плачешь? – спросил он, проводя большими пальцами под моими глазами.
Я и в самом деле не могла сдержаться, представляя себя на месте Олега. Вернее, я даже мысли не могла допустить, что когда‑нибудь могу оказаться на его месте и потерять Дэна – это стало бы концом всему! Сколько раз в детстве я оставляла его одного… Мама тогда еще работала, Славка – тоже, Дэн порой сидел в квартире совершенно один – читал книжки (он научился читать очень рано), смотрел телевизор или тихонько играл со своими солдатиками. Я постоянно переживала, что с ним в наше отсутствие может случиться что‑нибудь плохое, но молилась и верила в то, что такое просто невозможно.Слава богу, все обошлось! Но теперь, после рассказа Олега, я, мысленно вернувшись в то время, с ужасом поняла, что лишь чудо помогло мне избежать катастрофы, ведь ребенок постоянно находится в опасности даже в присутствии родителей! И вовсе необязательно было вести Дэна в аквапарк – он вполне мог утонуть в ванной, и мы обнаружили бы его только после прихода с работы! Я знала, что ни за что не пережила бы потерю сына. Или пережила бы?
Я смотрела на Олега сквозь слезы, боясь спросить, как он может продолжать жить после такого? Или человек и в самом деле, как говорят некоторые ученые, обладает высочайшей приспособляемостью и может выносить невероятные психологические нагрузки? Кто‑то, более слабый, сходит с ума, а кто‑то находит в себе силы жить дальше. Я читала, что во время войны матери теряли по десять сыновей и продолжали жить… Но что это за жизнь?!
Мне полагалось утешать Олега, но заниматься этим пришлось ему. Его глаза оставались совершенно сухими, но, прижимаясь к нему всем телом, я чувствовала, как гулко и быстро стучит его сердце рядом с моим.
* * *
Я всегда любила заниматься с практикантами, даже подумывала о том, чтобы принять предложение подруги, недавно ставшей заведующей одной из кафедр Первого медицинского института, и поработать там преподавателем. Конечно, придется освободить хотя бы один день на неделе для регулярных занятий, а это означает значительную потерю дохода, ведь всем известно, как платят за преподавание. Правда, подруга обещала, что с моей кандидатской степенью она сможет устроить неплохую зарплату, но я пока никак не решалась – особенно в свете того, что необходимо выплачивать Славкин долг.
Тем не менее мне доставляет удовольствие общаться с молодежью. Они все такие милые – смотрят на тебя, открыв рты, считая, что внимают речам оракула, не меньше. Это здорово тешит самолюбие. Можете считать меня тщеславной, но порой такие «вливания» необходимы для моей нервной системы. Я стала врачом не потому, что в моей семье были одни медики – совсем наоборот, я стала первой в династии педагогов, кто решил изменить традициям и поступил в медицинский. Сколько себя помню, мне всегда требовалось знать, что я нужна, необходима кому‑то, не только своим родным и близким, но и другим людям. Сознание того, что я способна на очень многое, но не реализуюсь полностью, повергает меня в состояние глубочайшей депрессии, и потому заинтересованные, сияющие лица благодарных слушателей‑практикантов воодушевляют меня, как ничто другое в этой жизни. Мама только посмеивается, говоря, что я все равно рано или поздно обращусь к преподаванию: мол, против генов не попрешь!
Мое занятие было в самом разгаре, когда нас прервал настойчивый стук в дверь. Сразу же вслед за этим в проем заглянул Роберт.
– Можно вас, Агния Кирилловна? – чопорно спросил он.
Девочки сразу подобрались, словно пришла инспекторская проверка. Роберт всегда производил впечатление своими внушительными размерами и значительным выражением на лице.
– У тебя, как я погляжу, все в порядке! – язвительно заметил он, как только я прикрыла дверь.
– Что‑то случилось? – встревожилась я.
– Случилось, еще как! Родичи Васильевой подали на нас в суд!
– На нас?! – в ужасе переспросила я.
– На больницу, не будь дурой! Главный уже вызывал меня, так что готовься: тебя тоже ждет допрос с пристрастием.
– Да о чем же он может меня спросить? – недоумевала я. – Ведь все ответы дал Багдасарян, верно?
– А‑а, – многозначительно протянул Роберт, – так ты и об этом знаешь? С чего это патологоанатом вдруг поделился с тобой информацией?
Я прикусила язык: нельзя было говорить ему о том, что я в курсе отчета Багдасаряна!
– Случайно вышло, – стала оправдываться я. – Меня вызвал зав, а тут пришел он…
– Что‑то частенько Шилов повадился тебя вызывать, – заметил Роберт, пристально глядя мне в глаза. – Странно, не правда ли?
Он приблизил свое лицо почти вплотную к моему, ничуть не заботясь о том, что любой, кто бы ни проходил по коридору, мог застать нас в таком положении.
– Ты с ним спишь, да? – прошипел Роберт прямо мне в ухо. – С Шиловым?
– Заткнись! – возмутилась я. – Тебя это не касается!
– Еще как касается, дорогуша! – возразил он. – Нас с тобой кое‑что связывает.
– Больше нет, – отрезала я. – Нас больше ничтоне связывает, Роберт, и мне казалось, что ты это понял.
– А вот тут ты ошибаешься! – усмехнулся он, и эта улыбка мне не понравилась. – Между нами была не только постель, но и кое‑какие деловые отношения, припоминаешь?
– Деловые?
– Денежные, точнее, – поправился он. – Ты еще не забыла, как я был с тобой щедр?
Я от растерянности потеряла дар речи, а Роберт между тем продолжал:
– Этот Шилов считает тебя чистенькой, надо же! Роберт Караев, подонок, берет с пациентов деньги, а святая Агния питается единым святым духом! Имей в виду, если я начну тонуть, то потяну за собой всех – и тебя в первых рядах.
– Что значит – тонуть? – пробормотала я. – Багдасарян установил причину смерти, и ты не имеешь к этому никакого отношения…
– Лучше так и скажи главному, – жестко обрезал меня Роберт. – А Шилову… Этот гад отстранил меня от операций на время расследования, можешь себе представить? Им недостаточно отчета нашего патологоанатома, Васильевы желают независимойэкспертизы! Они, видите ли, уверены, что от них что‑то скрывают! Никак не могут понять, что люди умирают в больницах каждый божий день, и они не единственные потеряли родственницу.
– Не забывай, она ложилась на эндопротезирование, а не умирала от последней стадии рака, – тихо заметила я. – Они оказались не готовы…
– А я? – снова перебил Роберт, ударив себя в грудь кулаком. – Они, видите ли, не готовы… Я тоже, между прочим, не был готов к тому, что Васильева отбросит коньки! Я свое дело сделал хорошо, как всегда – комар носа не подточит, а вот твое отделение… Господи, как же вы меня подставили! Зато твоя заведующая выйдет сухой из воды, а мое имя начнут трепать на каждом углу почем зря…
Дверь отворилась, и на пороге возникла светловолосая голова одного из практикантов.
– Вы скоро, Агния Кирилловна? – спросил он, подозрительно окидывая внушительную фигуру Роберта взглядом из‑под очков.
– Да‑да, Ваня, – поспешила заверить я парня. – Сейчас иду.
– Еще один, да? – ухмыльнулся Роберт. – Вот не думал, что ты… Сама не понимаешь, от чего отказываешься! Ну, если захочешь тряхнуть стариной, когда Шилов даст тебе отставку, заходи: место пока еще не занято, но время идет, а мы не молодеем, верно?
С этими словами он повернулся ко мне спиной и направился к лифту.
* * *
Вечером мы снова встретились с Олегом. Он опоздал, и я ждала его в раздевалке, с нетерпением поглядывая на часы. Наконец Олег появился.
– Прости, задержал главный, – сказал он, протягивая жетончик приемщице. – Полоскал мне мозги, наверное, минут сорок!
– Все по тому же поводу? – спросила я, нервничая.
– А по какому же еще? – пожал он плечами. – Васильевы подали в суд. Иск гражданский, не уголовный.
– И какова формулировка?
– Пытаются доказать халатность.
– С чьей стороны?
– Не знаю пока, – пожал плечами Олег, беря в руки мою шубу и помогая одеться. – Но пострадать могут все – и твое отделение в том числе. Благодари бога за то, что тебя в ту ночь вообще не было в больнице! А Роберта я пока отстранил – от греха подальше, а то он со своим характером еще таких дел наворочает… Хотя с него, как говорится, взятки гладки: Багдасарян уверен, что вины Караева в гибели пациентки нет. Но мне нужно поговорить с тобой кое о чем другом.
– Да? – насторожилась я.
– Не здесь. Пойдем куда‑нибудь поужинать? Я голоден как волк!
Я знала, что мне сейчас кусок в горло не полезет, но отказываться не стала: ради того, чтобы еще немного побыть в обществе Олега, я готова была наступить на горло собственным желаниям, основным из которых являлось спрятаться куда‑нибудь подальше от людей, зарыться с головой в одеяло и забыть обо всем, что происходит во внешнем мире.
Ресторанчик, куда привез меня Олег, оказался очень уютным. Окна выходили в тихий внутренний дворик. Официанты тихо сновали между столиками, разнося заказы посетителям, которых, к моему удивлению, оказалось достаточно много, несмотря на будний день, – очевидно, заведение пользовалось успехом. Улыбчивая девушка принесла меню.
– Тебя что‑то беспокоит? – спросил Олег, заметив, что я слишком долго разглядываю одну и ту же страницу. – Я полагал, что самые большие проблемы сейчас у меня, но если это не так, давай поговорим?
– Нет‑нет, все в порядке, – бодрым голосом отозвалась я. – Просто я не представляю, чего именно хочу. Знаешь, вообще‑то я не голодна… Возьму только закуску, если не возражаешь. Салат из крабов, например!
Официантка снова подошла, чтобы принять заказ, и проворно упорхнула.
– Так о чем же ты хотел со мной поговорить? – поинтересовалась я.
– Это неприятно, предупреждаю, – вздохнул он. – О Роберте.
Я внутренне вся подобралась.
– А что с ним?
– Операцию он провел хорошо, в этом не возникает ни малейших сомнений, – осторожно начал Олег, как мне показалось, внимательно наблюдая за выражением моего лица. – Однако в документах, предоставленных Робертом, и отчете, полученным от Багдасаряна, имеется ряд несоответствий. Самое главное несоответствие заключается в том, что, по бумагам, Васильевой должны были установить протез американской фирмы «Зиммер». Так как она шла у нас по квоте от Министерства здравоохранения, ничего другого ей поставить и не могли, потому что для квотируемой категории пациентов по тендеру были закуплены протезы именно этой фирмы, а выбрать можно было только между цементными и бесцементными – но все равно «Зиммерами».
– Так в чем же дело? – не поняла я.
– А в том, что у Васильевой стоял «СПАН», – ответил Олег.
– И?..
– Так другой же протез! – возмутился моей дурости Шилов. – Во‑первых, отечественный, из новых, которые мы в нашей больнице пока еще ни разу не использовали, так как не имеем положительных отзывов. Во‑вторых, почему «СПАН», если положен «Зиммер»?
– А «Зиммер» намного лучше? – спросила я.
– Дело даже не в этом, – мотнул головой Олег. – Конечно, производители «Зиммера» – лидеры на рынке эндопротезов, и мы давно имеем с ними дело. Они первыми в мире начали разработки и сейчас находятся, так сказать, в авангарде. Но ведь Министерство здравоохранения выделило квоты именно на «Зиммер», а не на «СПАН»! Откуда, черт подери, он вообще взялся? Если бы пациентка шла не по квоте, то Роберт, разумеется, мог предложить ей приобрести тот или иной протез – на усмотрение врача, но в ситуации с Васильевой… Что тебе об этом известно?
– А почему ты спрашиваешь меня? Поинтересуйся у Роберта, ведь я же не хирург‑ортопед! Для меня что «Зиммер», что «СПАН» – одна малина, понимаешь?
– Я уже разговаривал с Караевым. Он зол на меня из‑за отстранения, но я просто не мог поступить иначе… Он говорит что‑то невразумительное – мол, перепутал. Чтобы такой спец – и перепутал? Ни за что не поверю! И потом, протезы не лежат навалом у нас на складе, их каждый раз заказывают комплектом. Откуда, спрашивается, у Роберта взялся протез другой фирмы?
– Замена протеза могла повлиять на исход операции? – спросила я, судорожно сглотнув.
– Нет, – покачал головой Олег. – Это как раз значения не имеет, но – сам факт!
– То есть, – продолжала гнуть свою линию я, – Васильева все равно умерла бы, поставил ли бы Роберт «Зиммер» или «СПАН»?
– Да.
Не знаю, почему, но я почувствовала огромное облегчение. Однако Олег тут же снова вернул меня в состояние стресса.
– И еще меня волнуют анализы пациентки, – сказал он.
– Что‑то не так?
– Да в том‑то и дело, что все так! – развел руками Олег. – Ни малейшего намека на повышенную свертываемость крови… Если верить Багдасаряну, то причиной смерти стала массированная ТЭЛА, но анализы, предоставленные Робертом, в полном порядке!
– Но ведь Багдасарян сказал, что все могло произойти и без видимых причин, – заметила я. – Ты же и сам знаешь, это случается…
– Не слишком ли много случайностей? В общем, мне это не нравится, и я не удивлюсь, если адвокат, нанятый Васильевыми, нароет что‑нибудь. Так что, если ты что‑то знаешь, лучше скажи сейчас.
– Ничего я не знаю, – ответила я. – Во всяком случае, ничего такого, что могло бы объяснить смерть Розы Васильевой.
– Ладно, не злись, – примирительно сказал Олег, накрывая мою ладонь, лежащую на столе, своей. Его рука была жесткой и теплой, и я не упустила случая переплести свои пальцы с его. – Просто нам всем сейчас придется нелегко, и надо быть ко всему готовыми. Я не собираюсь афишировать эту нелепость с протезом – в конце концов, это не имеет отношения к смерти пациентки, но, боюсь, за нас возьмутся всерьез, и тогда объяснений не избежать. Роберту придется выдумать что‑то правдоподобное, потому что даже я не верю в то, что он ошибся. Моей задачей является защищать своих людей, и Роберт, как это мне ни неприятно, тоже к ним относится, но я могу делать это лишь до тех пор, пока не сомневаюсь в их правоте. Я не стану покрывать Караева, если окажется, что он что‑то недоговаривает. И тебе не советую, – добавил он, крепко держа мои пальцы в своих.
Меня трясло до конца ужина, и я с трудом заставила себя закинуть в рот пару ложек салата. Зато выпила больше обычного. Голова стала тяжелой, но, по крайней мере, мне немного полегчало.
* * *
Утром я получила извещение о денежном переводе и никак не могла взять в толк, что с ним делать. В обеденный перерыв, накинув шубу, я перебежала через дорогу в ближайшее отделение сбербанка. Я сунула извещение в окошко, и усталая девушка спросила меня монотонным, как у православного священнослужителя, голосом:
– Какую сумму будете снимать?
– А сколько там? – поинтересовалась я.
Девушка полезла в компьютер.
– Восемьдесят пять тысяч, – ответила она. – Так сколько?
– Погодите, а можно выяснить, кто перевел деньги на мой счет?
– К сожалению, нет, – покачала она головой. – Информация отсутствует – вероятно, отправитель пожелал остаться неизвестным. Вы будете снимать деньги или нет?
– Нет, – ответила я и отошла от окошка.
Как это понимать? У меня нет богатых родственников, и никто не мог отвалить мне такую сумму за здорово живешь! Почему отправитель не назвался? Может, произошла какая‑то ошибка? Мама рассказывала, что одной из ее приятельниц однажды перечислили огромную пенсию. Старушка решила, что это – та самая долгожданная прибавка, обещанная по телевизору президентом, и на радостях накупила бытовой техники. А потом выяснилось, что произошел сбой в компьютерной системе банка, и деньги перевели на счет бабули, хотя предназначались они другому адресату. Банк потребовал вернуть деньги. Возможно, я вляпалась в такую же историю. Тогда ни в коем случае нельзя трогать эту сумму, ведь в любой момент ошибка может обнаружиться!
Все еще пребывая в задумчивости, я едва избежала «лобового» столкновения с Павлом в коридоре, ведущем на наше отделение.
– Что ты здесь делаешь? – удивленно спросила я вместо приветствия.
– На самом деле, Агния Кирилловна, я шел с вами поговорить, – неловко переминаясь с ноги на ногу, сказал парень. – Можно?
Я взглянула на часы: до операции с Шиловым оставалось около сорока минут, и я вполне могла уделить ординатору Роберта немного времени.
– Дело в том, – начал Павел, когда мы устроились за одним из столиков в пустом буфете на первом этаже, – что я попросил о переводе в другую больницу.
– Уходишь? – изумилась я. – Мне казалось, что тебе нравится у нас работать.
– В том‑то и дело! После того, что произошло между мной и Олегом Валентиновичем… Понимаете, как я мог оставаться? Роберт Альбертович одобрил мое решение, между прочим!
Еще бы он не одобрил! В свете происходящего Роберту только на руку, если бы один из тех, кто невольно выдал его махинации с инъекциями синовиальной жидкости, оказался подальше от нашей больницы.
– Ну а я‑то чем могу помочь? – спросила я. – Если ты уже принял решение…
– Я передумал! – быстро сказал Павел и посмотрел на меня глазами больной собаки. Глаза у него… В общем, мальчик мне всегда нравился, и сходство с Дэном еще больше способствовало возникновению теплых чувств по отношению к молодому ординатору. – Видите ли, с тех пор как Роберта Альбертовича отстранили от операций, я несколько раз ассистировал Шилову.
– Неужели? И что случилось такого, повлиявшего на твое решение?
– Шилов – классный хирург, – ответил парень. – Наверное, самый лучший из всех, кого я знаю. Он так работает… Знаете, как… скульптор, что ли? Если, конечно, можно сравнивать. Я надеюсь, что когда‑нибудь смогу стать таким же, как он, а для этого мне просто необходимо остаться здесь, понимаете?
Мне приятно было услышать оценку работы Олега от того, кто и в самом деле знал в этом толк.
– Шилов относится к тебе предвзято? – спросила я. – После того скандала?
– Да нет, я не заметил, – пожал плечами Павел. – Он даже дал мне «порулить»… В смысле, Роберт Альбертович никогда не допускал меня непосредственно к работе, а Олег Валентинович дал попробовать, что это такое… Но я ума не приложу, что делать с моей просьбой о переводе?
– Отзови ее, – посоветовала я. – Скажи, что передумал, – это нормально.
– Вы так считаете? – с надеждой в голосе спросил он.
– Разумеется, даже и думать нечего!
– Но я уже сказал Роберту Альбертовичу, что ухожу…
– Послушай меня, Паша, – сказала я твердо. – Это твоя жизнь и твоя карьера. Если ты полагаешь, что можешь многому научиться у Шилова, то никто не может тебе в этом помешать, и даже Роберт Альбертович не имеет права указывать, что делать и чего не делать, усек?
– Все сочтут меня невротиком, принимающим решения и тут же их меняющим, – тоскливо произнес Павел.
– А ты наплюй, – посоветовала я. – Когда получишь лицензию на эндопротезирование, сможешь ответить им действием. Караев никогда не подпустил бы тебя к работе, а Шилов, судя по всему, видит, что у тебя талант.
– Вы действительно так считаете, Агния Кирилловна?
– Ну, я же не хирург и вряд ли могу судить о том, насколько ты хорош, но я тоже врач, и мне кажется, у тебя есть потенциал, Паша. Рядом с тобой должен находиться такой наставник, который вытащит из тебя все самое лучшее. Думаю, Олег Валентинович – тот самый человек. Если он не настаивает на твоем уходе, значит, готов простить былые ошибки, а ты уж не будь дураком и воспользуйся шансом!
– Вы… вы – самый лучший анестезиолог в этой больнице! – расплывшись в облегченной улыбке, воскликнул Павел. – Да что там – в больнице, во всем Питере нет никого лучше вас…
– Ну, раз ты действительно так считаешь, – осторожно прервала я его излияния, – то мне нужна консультация.
– Консультация? Моя?
– Да, твоя. Скажи‑ка мне, Паша, чем отличаются эндопротезы «СПАН» и «Зиммер»?
Павел удивленно посмотрел на меня: он явно не ожидал, что я могу интересоваться вещами, не имеющими никакого отношения к моей специальности.
– Ну, во‑первых, «СПАН» – отечественный протез, – сказал он, не задавая вопросов. – В основном он уходит на экспорт в страны бывшего Союза, а наша медицина предпочитает пользоваться проверенными иностранными марками. «Зиммер» как раз из их числа. Эта фирма стала родоначальником эндопротезирования и до сих пор, как говорится, впереди планеты всей.
– Предположим, у тебя имеется выбор – поставить пациенту «СПАН» или «Зиммер», – сказала я. – Что бы ты выбрал?
– Однозначно «Зиммер», – не задумываясь, ответил ординатор.
– Почему?
– Видите ли, с точки зрения цены «СПАН», разумеется, предпочтительней – особенно в том случае, когда пациент вынужден платить за все самостоятельно, из своего кармана. «Зиммер» намного дороже. С другой стороны, «СПАН» на рынке недавно, всего три‑четыре года, а для того чтобы выявить надежность эндопротеза, требуется около десяти‑пятнадцати лет. Кроме всего прочего, не надо забывать, что до того, как перейти на производство протезов, завод, выпускающий «СПАН», специализировался на выпуске деталей для авиационной промышленности из титановых сплавов. Они, конечно, руку уже набили, но прошло еще недостаточно времени, чтобы эти ребята могли претендовать даже на возможность сравнения с гигантом этой индустрии! Насколько я знаю, до последнего времени у «СПАНА» были серьезные проблемы, мешавшие его широкому использованию.
– Например? – поинтересовалась я.
– Например, они довольно быстро изнашивались при высоких нагрузках. Во‑вторых, эти протезы срастались с костной тканью. Вроде бы проблему решили при помощи термоводородной и вакуумной ионно‑плазменной обработки поверхности…
Увидев мой недоуменный взгляд, Павел спустился с небес на землю и пояснил:
– Ну, поверхность эндопротеза покрывается специальной наноразмерной пленкой, которая не изнашивается, а титановое напыление якобы не отслаивается даже при значительных нагрузках. И тем не менее, пока не прошло достаточно времени, большинство ортопедов предпочитают проверенные протезы.
– Значит, кроме тех дефектов, которые первоначально существовали у «СПАНа», никаких других нет? – уточнила я.
– По крайней мере, об этом не сообщалось, – пожал плечами Павел. – Вы это к чему, Агния Кирилловна?
– При установке такого эндопротеза не существует никакой угрозы жизни пациента?
– Всегда есть шанс, что организм отторгнет материал протеза. Это бывает редко, но тем не менее все же случается.
– Но в этой ситуации пациент не умирает?
– Разумеется, нет! Хотя даже в этом случае ситуация малоприятная, ведь протез придется изъять.
– Повторное протезирование возможно?
– Да, но необходимо подобрать материал, совместимый с тканями этого конкретного больного. Если он уже отторг один протез, то существует риск повторного отторжения.
– А возможно выяснить это до того, как изымать собственный сустав и заменять его протезом?
– К сожалению, нет, – покачал головой Павел. – Все определяется только опытным путем, как с зубными протезами, например.
– Да, только отсутствие зубов не приковывает человека на всю жизнь к инвалидному креслу! – пробормотала я.
– Это – один из рисков, – возразил ординатор. – Как и тромбоэмболия, от которой умерла та пациентка, из‑за которой всю больницу сейчас трясет.
– А ты не знаешь, – спросила я через пару минут, переварив информацию, – применялся ли «СПАН» в вашем отделении?
– Я такого не припомню, – ответил Павел. – Может, и применялся, но я никогда не присутствовал на этих операциях. В последнее время выделили большие деньги на социальные операции, а тендер выиграл «Зиммер», поэтому в основном его и ставили. Правда, пару раз я видел «Имплант», тоже отечественный, и другие иностранные, в том числе итальянские, но их ставили пациентам за их собственные деньги.
– То есть, – подытожила я, – насколько я понимаю, «Зиммер» – самый дорогой из всех протезов?
– Это так, – подтвердил Павел. – И самый лучший, заметьте! А с какой, простите, стати, вас заинтересовала столь специфическая тема, Агния Кирилловна? Если, конечно, я лезу не в свое дело…
– Да тут нет никакого секрета, Паша, – улыбнулась я. – Просто я подумала, что, раз уж частенько работаю с ортопедами, пора заняться ликбезом и узнать немного о том, с чем вы имеете дело. Знаешь, мне пора: операция на хирургии начинается через несколько минут.
– Да‑да, мне ведь тоже нужно идти, – заторопился ординатор и поднялся. – Значит, вы считаете, мне следует поговорить с Шиловым? – уточнил он напоследок.
– И как можно скорее, – подтвердила я.
…Поднявшись на служебном лифте, я столкнулась с женщиной, которая выходила с черной лестницы: очевидно, она не смогла дождаться лифта и поднялась пешком. Наверное, она в нашей больнице новичок: многие родственники пациентов, не впервые приходившие сюда, уже успели сообразить, что вызывать лифт с первого этажа – дело практически безнадежное, поэтому они поднимались на второй и уже там нажимали на кнопку. Кстати, именно поэтому люди на первом этаже и вынуждены томиться в ожидании минут по двадцать!
Я обратила внимание на эту женщину, потому что она выглядела очень ухоженной, – я редко встречаю таких, что понятно, учитывая место моей работы. Невысокая, с очень тонкой талией, стройность которой подчеркивал металлический пояс с кожаными вставками, пышными волосами пшеничного цвета, затянутая в узкие джинсы, она производила впечатление совсем юной – особенно со спины. Однако, приглядевшись повнимательнее, я поняла, что она, пожалуй, даже старше меня. Не то чтобы я заметила на лице незнакомки морщины – напротив, они практически отсутствовали, за исключением мелкой, едва различимой сеточки вокруг глаз, – однако по выражению лица женщины всегда можно определить, молода она или обладает достаточным жизненным опытом.
Внезапно незнакомка развернулась и обратилась ко мне:
