Текст книги "Венок из одуванчиков"
Автор книги: Ирина Градова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Знаю я этих хороших… Держалась бы ты от него подальше… Ох, Яночка, и напугала ты меня… – продолжила причитать бабка. – Опять, я смотрю, синяки‑то под глазами… Говорила же, клади траву под подушку…
– Я бы положила, – виновато улыбнулась Яна. – Только до подушки не дошла. Всю ночь работала, так за столом и заснула.
– Ой, негоже это, негоже, – покачала головой баба Зоя. – В постели спать надо, а работать – днем. Или к тебе только ночью… эта самая… муза твоя прилетает?
– Ну… чаще ночью, чем днем.
– Ты, выходит, сова?
– Не сова и не жаворонок. Я то, бывает, днем работаю, а то ночью тянет, – объяснила Яна. – Ладно, я пойду, баба Зоя, а то Ганс у меня поводок из рук вырвет, – покосилась она на собаку. – Извините за беспокойство!
– Да ничего! – крикнула бабка вдогонку Яне. – Только траву‑то под подушку клади!
– Ага, в следующий раз положу ее под коврик для мыши, на всякий случай, – пробормотала Яна и тут же вспомнила причину своего ночного бдения.
Ей так хотелось обхитрить своего невидимку, не дать ему написать ни строчки. Но Ганс разбудил ее, и она даже забыла заглянуть в главу, которую начала тогда, когда на улице уже светало.
– Эх ты, Ганс… – ласково пожурила собаку Яна. – Не дал мне даже опомниться…
Яна вдруг подумала, что ей совсем не так страшно, как было еще недавно, когда она позвонила Ольге и истерически умоляла подругу приехать. Нечто, находящееся в доме, играло с ней, нечто над ней подтрунивало. Но это нечто уже не вызывало в Яне ничего, кроме игривого возмущения, потому что происходящее начало напоминать игру в кошки‑мышки. Где мышкой, кажется, была Яна…
Еще совсем недавно она так надеялась отыскать реалистическое объяснение тому, что происходит в доме, но сейчас ей казалось, что оно никогда не отыщется. А если отыщется, то все произойдет как‑то само собой. И вряд ли будет иметь отношение к реальности, сколько бы Яна этого ни хотела. Во всяком случае, утешала себя Яна, чем бы ни было это нечто, возомнившее себя гениальным творцом, оно позволяет ей не чувствовать себя одинокой. Ведь в чем‑то Ольга Половцева права – она, конечно, не сова в дупле и не синий чулок, но отшельница. Отшельница, по собственному желанию оторвавшаяся от мира.
Лет в двадцать подобные рассуждения привели бы Яну к мысли, что все это до крайности романтично. А теперь, в тридцать с хвостиком – впрочем, Яне всегда представлялось ужасно пошлым скрывать свой возраст, и она честно признавалась в том, что ей уже тридцать три, чему, правда, никто не верил, – она могла лишь горько улыбнуться и утешить себя мыслью, что внешний мир все‑таки есть. Есть и баба Зоя, и бомж Леня, и продавщица в деревенской палатке, которую местные гордо именуют магазином…
Позавтракав подгоревшей яичницей, Яна прочитала очередное творение своего невидимого антиавтора. Он начал писать дневник, в который Яна привнесла всего несколько строчек:
«Меня зовут Элизабет. Элизабет Маккримонс. И я пишу этот дневник вовсе не для того, чтобы зачитывать из него романтические отрывки своим подругам на светском рауте… ( далее следовало продолжение, к которому Яна, естественно, не имела ни малейшего отношения) …в чем нет ничего удивительного, поскольку, узнай мои подруги, какую жизнь я веду за пределами мрачных стен своего родового поместья, они объявили бы меня в лучшем случае сумасшедшей, а в худшем – порочной женщиной, чьи щеки не заливает краска стыда, когда она признается в том, что в ее кругах называют грехом и развратом… И я втихомолку, когда меня не видят все те, кто осудил бы мое поведение, смеюсь над всеми ими, потому как не имею причин сомневаться в том, что с их выхолощенными представлениями о жизни им никогда не узнать того, что знаю я…
Однако, сударь или сударыня, мой потомок, что листает сейчас эти испещренные письменами страницы, я хочу рассказать тебе все, что случилось со мной за мою короткую, но оттого не менее бурную юность и молодость…
Все началось с поцелуя садовника, да, вы не ослышались, сударь или сударыня, именно садовника, чей поцелуй разбудил во мне тот неугасаемый трепет, то желание, о коем юная девушка в тринадцать лет от роду не имеет ни малейшего представления…»
То, что на семи страницах описывалось далее, заставило Яну, пусть не видавшую виды, но все же читывавшую литературу подобного толка, не только смутиться, но и покраснеть. Из невинной, скромной девицы, отнюдь не дерзкой соблазнительницы, о которых ходили слухи в роде Маккримонсов, Янин антиавтор пытался сделать настоящего Казанову в юбке.
В тринадцать лет эта особа лишилась девственности – что подробнейшим образом расписывалось аж на трех страницах. В пятнадцать она имела уже троих любовников, которые посещали ее, сменяясь ночь за ночью. В шестнадцать она познала любовь падшей женщины, после чего не погнушалась и любовью двоих мужчин одновременно. Возможно, все было бы не так страшно, но антиавтор прописывал каждую сцену в таких дотошных и живых подробностях, каких Яна никогда бы не позволила себе, а уж тем более в означенном романе.
Правда, Яна не могла не согласиться с тем, что это было сделано красиво, образно и небанально. Но слишком, слишком уж по‑мужски живо и натуралистично. «Шейх», «гарем» и «лепестки роз» блекли в сравнении с тем, что описывал невидимка. Детские забавы кончились, и теперь он решил показать Яне все мастерство, на которое способен.
Это мужчина, мелькнула мысль у Яны. Раньше она не задумывалась над полом своего антиавтора, но теперь почему‑то вдруг отчетливо осознала, что писал мужчина. Этот бесцеремонно‑страстный тон, эта жаркая, удушливая атмосфера ночей втроем и порочных связей не могли принадлежать женщине. Яна каждой клеточкой тела чувствовала: это мужчина. И она с удивлением почувствовала, – а может быть, Ольга оказалась права не только в том, что Яна добровольно обрекла себя на заточение, но и кое в чем другом – что все эти клеточки до крайности взбудоражены и возбуждены чтением пылких признаний Анниной прабабки, внезапно оказавшейся «порочной женщиной».
Не желая испытывать себя на прочность, Яна удалила «бесценный шедевр» и принялась писать дневник заново. В любом случае роман подходил к своему логическому завершению, то есть финалу, и тот, кто вносил в него свою лепту, вряд ли смог бы что‑то изменить.
Глава 8
Яна едет в редакцию. – Михаил Викентьевич и эротика в твердом переплете. – Война с ветряными мельницами. – Проделки соавтора и то, как они отражаются на Яниной карьере. – О том, как Яна встретила Маньяка и решила, что сошла с ума. – О любителе виски и шотландских женщин
Ольга позвонила накануне Яниной поездки в редакцию и до удивления настойчиво напрашивалась к ней в гости.
– Да что ты спрашиваешь, конечно, приезжай, – обрадовалась Яна. – Я уже закончила «Женщин из рода Маккримонсов», так что можно посвятить денек безделью и болтовне.
– Это ты мой приезд так называешь? – обиженно поинтересовалась Ольга.
– Не цепляйся к словам. Я очень хочу тебя видеть.
– Но я буду… не одна, – многозначительно сообщила Ольга.
– Конечно, приезжайте с Катей. И по ней я тоже соскучилась.
– Но я буду не с Катей… – Ольга снова многозначительно замолчала.
– А с кем? – удивленно спросила Яна.
– Сюрприз…
– Оль, давай без сюрпризов. Ты же знаешь, я их боюсь…
– Ясь, а выдергивать меня в годовщину ты не боялась?
– Ладно, забыли. Приезжай с кем хочешь, – сдалась Яна. – Когда тебя ждать?
– На выходных. В субботу или в воскресенье. В общем, я позвоню.
– Нет уж, лучше я позвоню.
– Может, ты все‑таки купишь телефон?
– Обойдусь. И этот работает.
– Ага, только без экрана. Придется мне подарить тебе новый мобильник.
– Оль, это шантаж! – возмутилась Яна. – Даже не думай, мне и со стареньким нормально.
– Ага, только фиг дозвонишься с твоим «нормально». Знаешь же, что меня бесит, когда ты не берешь трубку.
– Знаю, но…
– Не «но», а коровья лепешка.
– Ладно, поеду в «Нишу» и заодно куплю себе телефон, – проворчала Яна.
– Эх, Яна, головушка пьяна…
Яне не нужно было находиться рядом с Ольгой, чтобы увидеть, как подруга укоризненно качает головой.
– И всегда‑то тебя нужно упрашивать… Решив испробовать чудодейственное средство бабы Зои – в магию Яна не верила, зато не сомневалась в лечебных свойствах трав, – она положила букетик, перевязанный атласом, под подушку и действительно великолепно выспалась.
После традиционной прогулки с Гансом Яна скопировала на флэшку «Женщин из рода Маккримонсов» – роман следовало бы назвать «Рожденные в муках» – и принялась писать «Приложение». «Приложение» представляло собой небольшой документ, насквозь пропитанный казенщиной, где сухо, коротко и информативно требовалось описать то, что Яна описывала долгими часами.
В начале «Приложения», где красовался Янин псевдоним – Джоан Блэквуд (разумеется, читатель, увидев его, непременно должен был предположить себе эдакую задумчивую женщину, сидящую на веранде какого‑нибудь роскошного особняка и небрежно стучащую отшлифованными ноготками по клавиатуре), шла пресловутая «четвертая сторонка». Пять сцен Анна целовалась с Гарри, или Гарри целовался с Анной, или Виктория целовалась с тем же самым Гарри, или же Роберт целовался с Викторией. За поцелуями следовало несколько вариантов названий, которые Анна выдавливала из себя, как последнюю каплю майонеза из скукожившегося пакетика. «Рожденные в муках», разумеется, как вариант не приводились, зато в «Приложении» значились: «Анна из рода Маккримонсов», «Роковые красавицы», «Любовь как испытание» и, наконец, «Записки старой Маккримонс».
Яна была уверена, и даже не на сто, а на все двести процентов, что главред оставит «Роковых красавиц» или «Любовь как испытание», поскольку в обоих названиях заключались два принципа, по которым Михаил Викентьевич привык выбирать то, что будет украшать обложку и привлекать читателя. Под первый принцип «что хорошо, то коротко» подходили «Роковые красавицы», к тому же сочетание «существительное плюс зависимое прилагательное» особенно грело душу Михаилу Викентьевичу. Со вторым принципом «мы пишем о любви» идеально сочеталось «Любовь как испытание», тем более что большинство названий, в которых фигурировало заповедное слово «любовь», подлежали одобрению.
Сама Яна хотела, чтобы роману присвоили «Женщин из рода Маккримонсов», но кого это волновало? Уж точно не Михаила Викентьевича, который лучше всех на свете маркетологов и авторов знал, какие книги понравятся читателю…
За вариантами названия и душещипательной двуабзацевой аннотацией с неизбежным вопросом в конце «Найдет ли Анна свое счастье?» следовали описания для художников. Эти описания Яна за несколько лет работы в «Нише» успела не только зазубрить как дважды два четыре, но и мысленно применять их скупые формулировки при знакомстве с новыми людьми. Их было несколько: «время года», «место действия», «внешность героини», «манера героини одеваться», «возраст» и «черты характера». То же самое относилось и к герою. Самым забавным в вышеозначенных пунктах было то, что все дотошнейшие и подробнейшие описания скуластых брюнетов и субтильных шатенок приводили к тому, что на обложке почему‑то всегда появлялись розовощекие блондины и роскошные блондинки и, в какое бы время года ни происходило действие в романе, на каждой обложке царило вечное лето. Всякий раз Яна спрашивала себя: «Какой же тогда в этом смысл?» – и всякий же раз, не найдя ответа на свой вопрос, описывала и внешность героев, и их манеру одеваться, и возраст, и характер, и время года, черт бы его побрал…
Что же до Анны, то она, как и любая героиня каждого любовного романа, разумеется, обрела свое счастье с Гарри, как по мановению волшебной палочки превратившегося в мечту любой женщины – верного супруга и галантного кавалера. Прощенная, как и Гарри, Виктория унаследовала ухажера Анны – Роберта Мэлвика и, естественно, стала его женой. Стоит ли говорить, что их свадьбу сыграли в один день под дружный звон церковных колоколов?
Воодушевленная очередной маленькой победой, Яна упаковала бесценную флэшку в рюкзак и, добравшись до электрички, села в полупустой вагон. Докатившись до Москвы, она нырнула в метро и уже через сорок минут поднималась по высоким ступеням издательства «Ниша».
Первой она встретила Аллу Игнатьевну, чей статус в издательстве оставался загадкой для всех, а возможно, и для нее самой, поскольку ее обязанности включали огромное количество самых разнообразных должностей. Алла Игнатьевна заключала с авторами договоры, выполняла функции секретаря, а также занималась продвижением новых проектов, которые, правда, ни в какую не хотели продвигаться и, как любые начинания в «Нише», глохли на корню, подобно растениям, высаженным на неплодородной почве. И хотя Алла Игнатьевна давно уже спрятала свой энтузиазм в огромный сейф, наподобие того, где бухгалтерия «Ниши» хранила свои «золотые россыпи», она все же, как видно, из добрых человеческих побуждений пыталась помочь Алине Григорьевне Ильмицкой – ведущему редактору Яны – добиться от главреда хотя бы незначительных подвижек.
На столе у Аллы Игнатьевны, как обычно, лежал ворох бумаг, которые она внимательно изучала.
– Здравствуйте, Алла Игнатьевна, – поздоровалась Яна, и женщина подняла голову. – А вы не знаете, где Алина Григорьевна?
– Здравствуйте, здравствуйте, Яночка… – озабоченно пробормотала Алла Игнатьевна, и Яна сразу почувствовала, что ей стоило приехать чуть позже. – Алина у Михаила Викентьевича, и, кажется, надолго. Опять воюет с ветряными мельницами. А я ее предупреждала, что он сегодня не в духе… А вы, наверное, роман привезли?
– Да, – кивнула Яна.
– Боюсь, долго придется ждать. Может, вы оставите, а я передам?
– Он на флэшке, – вздохнула Яна, – а ее я оставить не могу.
– Тогда ждите, – пожала плечами Алла Игнатьевна. – Самое обидное, что ничегошеньки у нее не получится. Хоть она ему научный трактат напиши и целую толпу маркетологов приведи. Все равно он по‑своему поступит…
– А что случилось? – поинтересовалась Яна.
– Наш Михаил Викентьевич совсем рехнулся на старости лет. Говорит, будем делать эротические романы. В обложке и в переплете. Это, говорит он про переплет, подарочный вариант… Так вот я никак в толк не возьму: кто же такой подарок купит? Разве только престарелый, уж простите, Яночка, онанист своему другу, такому же престарелому онанисту…
Яна в красках представила эту картину и, не сдержавшись, хихикнула.
Алла Игнатьевна подняла на нее темные серьезные глаза:
– Вот и мне смешно. Только я сижу и молчу в тряпочку. А Алина, нет бы посмеяться и сделать, что просят, пошла спорить, объяснять, доказывать… Ну вот и…
Из‑за двери донесся дребезжащий голос главреда и звонкий – Алины Григорьевны. В этот момент Яна редактору не завидовала. Уж лучше здесь, под дверью, чем там, на амбразуре. Яна, правда, вообще никогда бы не смогла стоять и доказывать что‑то высшему начальству, даже если бы была уверена в том, что она права, а начальство – нет. С Михаилом Викентьевичем она столкнулась всего один раз за время своей долгой работы, но этого раза ей хватило, чтобы понять, как далек этот человек от того, что происходит вокруг, и как ему страшно оглянуться и проверить, насколько его представления о жизни совпадают с тем, что происходит в действительности.
– Вот, я же говорила… – покачала головой Алла Игнатьевна. – Бессмысленно. Бесполезно. И Алина не хуже меня об этом знает.
– Эротический роман, – пробормотала Яна, у которой в голове до сих пор не укладывалась абсурдная идея, осенившая главреда. – Я бы точно не смогла писать такое. Мне от четвертой сторонки по заказу тошно становится, а тут, представьте, такая четвертая сторонка на каждой странице… Это как…
Закончить свой монолог Яна не успела, потому что тяжелая деревянная дверь открылась и на пороге возникла худенькая фигурка несгибаемой Алины Григорьевны и главреда. Судя по лицам обоих, ветряные мельницы так и остались непобедимыми, однако в глазах Алины Григорьевны все еще горел тот огонек, который всегда оставлял ее авторам надежду на лучшее.
– Здравствуйте, Алина Григорьевна, – поздоровалась Яна, пряча глаза от сердитого взгляда, которым немедленно окинул ее главред.
– Здравствуйте, Ясечка. – В голосе Алины Григорьевны проскользнуло облегчение, словно Яна могла ей чем‑то помочь. – Вот вы говорите, Михаил Викентьевич, что у нас нет хороших авторов. Так вот и неправда все это. Ясечка… Яна Нагибина – замечательный автор. Она…
– Замечательный, говорите… – продребезжал Михаил Викентьевич. – Чудненько, чудненько… Вот сейчас мы и посмотрим, какой Яна Нагибина замечательный автор…
От его голоса и взгляда у Яны самой что‑то задребезжало внутри. Михаил Викентьевич с деланой галантностью протянул обе руки, приглашая женщин посетить святая святых – его кабинет. Яна почувствовала легкую дурноту – утренняя яичница пала смертью храбрых в неравной борьбе с огнем, поэтому пришлось обойтись без завтрака. Впрочем, Яна подозревала, что тошнота появилась не столько по причине голода, сколько от недобрых предчувствий, которые наполнили ее, когда она во второй раз в жизни ступила на порог начальственного кабинета.
Михаил Викентьевич уселся за большой стол из темного дерева с затейливыми резными ножками и жестом предложил Яне и Алине Григорьевне занять высокие стулья, стоящие напротив стола.
– У вас есть с собой что‑нибудь из ваших опусов? – поинтересовался Михаил Викентьевич, смерив Яну полупрезрительным взглядом.
– Да, – коротко ответила Яна, чувствуя, как каменеет подбородок.
– Хотелось бы полюбопытствовать…
– Роман в электронном виде, – чугунным голосом ответила Яна.
– Да, в этих железках я не силен, – снизошел до признания главред. – Может быть, вы поможете, Алина Григорьевна? – кивнул он в сторону новенького компьютера, украшавшего его стол. – Вы у нас женщина прогрессивная, идете в ногу со временем. Работаете вот дома, в то время как все наши редакторы в издательстве сидят…
«В издательстве… издевательстве… помешательстве… – теребила рифмы Яна. – Мы работаем в издательстве – это просто издевательство… И боюсь, что помешательство всем нам в скорости грозит…»
Наблюдая за Алиной Григорьевной, включавшей компьютер главреда, Яна дивилась ее невозмутимости.
Складывалось впечатление, что редактор каждый день вела милые беседы с Михаилом Викентьевичем и за чашечкой кофе в непринужденной обстановке знакомила главреда с новыми романами своих авторов. Однако, несмотря на всю эту видимость, Яна знала, что Алина Григорьевна волнуется сейчас едва ли меньше, а то и больше, чем она сама.
Одеревеневшими руками Яна нащупала в кармашке сумки флэшку и протянула ее редактору.
– Спасибо, Ясечка… Ловко управившись с флэшкой, Алина Григорьевна указала главреду на экран монитора.
– Вот здесь Ясечкин роман. Последний. Я, к сожалению, еще его не редактировала… Но, зная Ясечку, уверена, что он вполне читаемый.
Михаил Викентьевич прочел начало первой главы, а затем попросил Алину Григорьевну перевернуть несколько страничек, а потом еще несколько и еще… пока его глаза – теперь уже не сонного, а проснувшегося филина – не выпучились, полностью обнажив ужас, который в этот момент его охватил.
Яна почувствовала, как немеют пальцы, затем ступни, щиколотки, а дальше – все как в романе Джека Лондона «Странник по звездам». Правда, герой этого романа, по доброй воле, путем упорных тренировок добивался впадения в это состояние, в отличие от Яны, которая просто‑напросто испугалась.
– Что это? – взвился Михаил Викентьевич. Он даже приподнялся со стула, а Яна совершенно некстати подумала, что вот оно, то самое «угу!», которым разбуженный филин оглашает лес. – Нет, я вас спрашиваю, Алина Григорьевна, что ЭТО?!
Алина Григорьевна, обладательница светлой, почти прозрачной кожи, побелела, как ванильный пломбир, и склонилась над экраном монитора. На мгновение ее лицо вытянулось, потом она бросила короткий недоуменный взгляд на Яну и снова склонилась к экрану, словно силясь разобрать неразборчивый текст.
– Так что это, Алина Григорьевна?! – завопил главред и навис над столом, подобно цунами. – Отвечайте, что это тут понаписал ваш «отличный автор»?!
Алина Григорьевна подняла голову и, хотя в ее глазах Яна не разглядела ничего, кроме ужаса, недоумения и надежды на то, что все, прочитанное ею, – всего лишь чудовищное недоразумение, спокойно произнесла:
– Эротический роман. Вы же собирались это издавать, Михаил Викентьевич?
– Все, Ганс, труба, – потрепав собаку по густой шерстке, констатировала Яна. – Теперь я безработная, и очень скоро мы на пару станем бездомными. Бездомная собака и бездомная хозяйка – как тебе вариант? Послезавтра кончится еда, а через месяц нечем будет платить за дом. Спасибо тебе! – крикнула она в пустоту дома. – Помощник хренов! Чертова побасенка! Да пошел ты со своей помощью на… – Яна осеклась, вспомнив, что на ее истошные крики, адресованные невесть кому, может прибежать баба Зоя. – А, какая теперь разница…
По ее щекам потекли теплые слезы, которые удрученный не меньше ее Ганс принялся осторожно слизывать языком. Яна вспомнила сказку «Аленький цветочек», где невидимое чудовище во дворце всячески старалось развлечь свою прекрасную пленницу. Здесь было все наоборот: Яна была в плену у самой себя, у собственного страха, у собственной беспомощности, а чудовище – или кто там скрывался за всем этим фиолетовым безумием – изо всех сил пыталось сделать ей еще хуже, больнее, довести до точки…
Взглянув на Ганса, который жалостливо примостился у ее коленок, Яна подумала, что «до точки» еще рано. Во всяком случае, пока рядом с ней это чудесное животное, верный и любящий друг, который полностью от нее зависит…
– Ладно, Ганс, не печалься. Я что‑нибудь придумаю. В конце концов, «все к лучшему в этом лучшем из миров», или как там было у Вольтера…
Есть совершенно не хотелось – одно воспоминание о пребывании в «застенках святой инквизиции» истребляло всякий аппетит, – и Яна решила хотя бы попытаться заснуть. Попытка, чему Яна не очень‑то удивилась, закончилась полным провалом. Сон не шел, мысли блуждали вокруг сегодняшнего позора и завтрашнего дня, в котором не было даже тех крох, которыми, как голодного воробушка, подкармливала ее «Ниша».
«Пойду грузить вагоны, – досадовала на себя Яна. – Куда меня еще возьмут? Искать другое издательство, что‑то предлагать – слишком долго, а у меня нет даже месяца… Да и предложить, по сути, нечего. Я же ничего не писала, кроме своей «нормы стахановца» в «Нише»… Пойти редактором в какой‑нибудь журнал? А возьмут ли без опыта? Да к тому же придется сидеть в офисе, где каждый второй будет смотреть косо, а каждый третий – мнить себя большим начальником. Нет уж, дудки, туда вы меня не загоните… Еще можно сторожем. Им хоть и мало платят, зато можно найти такое место, где удастся жить… Куда? Ну куда пойти?»
Сон не шел, несмотря на чудодейственную травку, подаренную бабой Зоей. Отлежав один бок, потом другой, Яна покосилась на телевизор, который робко бормотал о пользе правильного сбалансированного питания, и ей на ум тут же пришло русское народное средство, спасающее не только от бессонницы, но и от всех бед и горестей. Увы, средство это всегда славилось тяжелым послевкусием и массой побочных эффектов, среди которых фигурировали головная боль, тошнота и как следствие утренний поход к керамическому другу, единственному спасителю в трудные утренние часы… Однако сейчас Яне было совершенно наплевать как на послевкусие лекарства, так и на его тяжелые побочные эффекты. Она выбралась из‑под одеяла и, надев пушистые синенькие тапки с задорными желтенькими помпончиками, направилась в рабочий кабинет, где некогда обнаружила лекарство.
«Конечно, – рассуждала по дороге Яна, – не очень‑то хорошо опустошать хозяйские запасы… Но я ведь обязательно верну, как только у меня появятся деньги… Если появятся…»
Позади нее раздались тихие, мягкие шаги. Яна обернулась. За ней брел полусонный Ганс.
– Ну что ты плетешься за мной, как моя совесть? – тихо спросила она собаку.
Гансу было что ответить на этот вопрос, но он счел за лучшее промолчать, тем более что его ухо уловило невнятные шорохи, доносящиеся из рабочего кабинета, в который с некоторых пор он заглядывал только в присутствии хозяйки.
– Что с тобой? – спросила Яна, заметив, как вздыбилась шерсть на холке Ганса. – Ты что‑то услышал?
Яна прислушалась. И действительно, из кабинета доносились какие‑то робкие шорохи. Разумеется, после истории с ноутбуком и всеми вытекающими из нее последствиями у Яны не осталось сомнений: в этом доме есть кто‑то, кроме нее. Но она еще ни разу не встретилась с этим кем‑то и меньше всего хотела этой встречи сейчас, в глухую ночную пору. К тому же более рассудочная ее половина надеялась, что вся эта абсурдная история с «Женщинами из рода Маккримонсов» – чья‑то нелепая шутка. Но теперь…
«Хорошо, – пыталась трезво рассуждать Яна, – если здесь есть кто‑то, кто способен издавать шорохи, значит, он материален. А если он материален, значит, у него есть ключи от этого дома. А если у него есть ключи, значит, он здесь жил и продолжает наведываться в дом до сих пор… И какой из этого вывод? Да никакого. Ольга права: это либо псих, либо маньяк…
С другой стороны, как этот псих или маньяк умудрился дописывать мой роман в моем же присутствии? Выходит, он приходил сюда, когда я спала за ноут – буком, и спокойненько, совершенно не переживая, что разбудит меня, что я воочию увижу его проделки, брал ноутбук и пичкал мою книгу своими эротическими изысками? И какой из этого вывод? Да никакого. Он – человек‑невидимка или что‑то не менее сказочное, и, хотя мне в это совсем не верится, я его не увижу. Потому что он ускользнет от меня так же, как проделывал это и раньше…»
– Пойдем, Ганс, – шепнула она собаке. – В конце концов, нам с тобой терять уже нечего, кроме нашей собачьей жизни…
Набравшись храбрости, Яна сделала шаг, еще шаг, и, когда всего несколько шагов отделяло ее от кабинета, Ганс в два прыжка обогнал ее и отважно выпрыгнул навстречу опасности. Яна испугалась за Ганса не меньше, чем он за нее, и бросилась за ним. Собака молчала, разглядывая нечто, стоящее неподалеку от шкафчика с «лекарством», и только тихонько ворчала, обнажив белоснежные зубы.
Яна тоже увидела нечто, но выглядело оно как‑то уж слишком по‑человечески для того, что она себе навоображала. Значит, маньяк, сообразила Яна и судорожно занялась поисками рифм, которых оказалось великое множество. Маньяк… Никак… Дурак… Башмак… Впросак… Гамак… Дуршлаг… Ништяк… Однако из всего этого абсурда складывался сущий же абсурд: «На меня напал маньяк. Как он выглядел? Никак. Бросила в него башмак, и маньяк упал в гамак. Да, попал маньяк впросак. Ну а я как? Все ништяк…» – и Яне оставалось только во все глаза разглядывать незнакомца, который неизвестно каким образом проник в дом.
Внешность. Глаза небольшие, но удивительного цвета, как будто на осколок дымчато‑серого стекла бросили щепотку пепла. Лицо вообще невыразительное, но чем‑то интересное, на первый взгляд и не скажешь, чем именно. Крупный нос с небольшой горбинкой, а книзу какой‑то плоский, как будто его стукнули и слегка приплюснули. Губы небольшие и плотно сжатые; можно подумать, что всякий раз, когда он хочет сказать что‑то лишнее, эти губы удерживают его от ненужных слов. Все лицо усеяно маленькими шрамами, щербинками, величиной с четвертинку от шкурки подсолнечной семечки.
Манера одеваться. Странная, надо сказать, для маньяка манера. Ослепительно‑белая рубашка, поверх которой надето подобие жилета из черной кожи. На ногах – черные брюки, на левой руке – довольно красивой и ухоженной для маньяка руке с тонкими пальцами – широкое серебряное кольцо с александритом. В правой – вересковая трубка, которая совершенно не вяжется ни с одеждой, ни с самим маньяком.
Возраст. Около сорока; во всяком случае, он, что называется, хорошо сохранился.
Черты характера. Скорее всего, придирчив в мелочах, влюблен в себя и обожает, когда ему говорят комплименты. Увы, все это не исключает того, что он – маньяк…
Если бы Яна включила его в свой роман, он наверняка был бы каким‑нибудь героем‑любовником, меняющим женщин как носовые платки, которые у такого типа всегда должны быть идеально чистыми и белоснежными, как его рубашка.
– И что это вы меня так пристально разглядываете, милая барышня? Изучаете? – поинтересовался Маньяк, и по губам его скользнула совершенно не маньяческая, а самая что ни на есть самодовольная улыбка.
Яна окончательно растерялась от его наглого, можно сказать, нахального поведения. Он приперся в дом, который она снимает, залез в чужой бар – в этот момент Яна конечно же забыла, что сама еще несколько минут назад собиралась добраться до хозяйских запасов, – и теперь с самодовольной, самовлюбленной ухмылочкой вопрошает, отчего же она его так пристально разглядывает!
Ганс, учуяв хозяйкин настрой, в котором растерянность и гнев занимали равные позиции, заворчал еще громче.
– Ну что же вы умолкли? Присаживайтесь, я с огромным удовольствием поухаживаю за вами. – Маньяк поднял початую бутылку, которую откупорил еще до Яниного прихода, и легонько ее потряс. – Вы же за этим сюда пришли?
«Сообразительный черт, – подумала Яна. – И что теперь делать? Кричать «караул!» и дожидаться прихода бабы Зои с лопатой? Или подыграть ему, сделав вид, что я вовсе не так напугана, как ему кажется?»
Яна с решимостью нерешительных людей, находящихся в отчаянном положении, подошла к столу.
– Да, за этим, – кивнула она, сглатывая страх, комком вставший в горле. – Поухаживайте, я не против. Только и мне хотелось бы знать, милый вы человек, как вас‑то сюда занесло?
Маньяк снова улыбнулся, так же самоуверенно, как и в прошлый раз, только сейчас к его улыбке прибавился намек на какое‑то высшее знание, которое было у него и полностью отсутствовало у Яны.
«Господи, а что, если это тот самый внук хозяйки, который уехал в загранкомандировку?! Вдруг он вернулся раньше срока, и… копошился в моем ноутбуке, и жил здесь все это время? Нет, исключено…»
– Вы мне не ответите? – напомнила Яна о своей скромной персоне.
– Отчего же, отвечу. Только сначала помогу вам облегчить ваши сегодняшние страдания вот таким нехитрым дедовским способом.
Маньяк снова подошел к шкафчику и вынул из него две хрустальные рюмки.
– Давно забытый вкус… – произнес он, разливая по рюмкам напиток, который Яна идентифицировала как виски или бренди. – Признаться, я и пил его всего лишь два раза в жизни. Первый раз это было в Шотландии… Вы знаете, какие там женщины? Мм… – Он поднял глаза на Яну. Дымчатое стекло его глаз потемнело, пепельные крошки размыло волной воспоминаний. – Чудные, страстные и одновременно такие рассудочные, уму непостижимо…
